Текст книги "Перекресток"

Автор книги: Дана Посадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

9
Голос

Прошло почти два года с той злополучной ночи. Ночи, которая преобразила жизнь Анны, как по волшебству. Впрочем, сама она считала это злым колдовством. «Ведьма!» вновь и вновь повторяла она про себя, вспоминая, как Джиневра стояла тогда перед ней – рыжеволосая, ликующая, залитая лунным светом – точно невеста в парчовом свадебном платье; как жадно она прижимала к себе ребёнка. С тех пор для Анны Джиневра и этот злосчастный ребёнок стали единым целым – одним предметом её затаённой ненависти. Порой ей казалось, что девочка – дочь Джиневры. И для этого были все основания. С первых же дней Джиневра взяла на себя заботы о малышке – кормила её, купала, играла… Анна была даже рада, что Джиневра узурпировала роль матери, ибо сама к этой роли отнюдь не стремилась. Но всё дело в том, что Эдгар, её муж, полностью вжился в роль отца. Когда он и Джиневра вдвоём склонялись над девочкой, что-то нежно шепча то ей, то друг другу, Анна задыхалась и тайком кусала губы. Нет, это была не ревность, – ведь она никогда не любила мужа, и даже не чувство оскорблённого достоинства. Анну наполняло ядом сознание собственной ненужности. Муж женился на ней ради детей; и вот теперь у него есть ребёнок, а она, Анна, не имеет к этому не малейшего отношения. Даже приёмной матерью в реальности стала не она, а Джиневра. В этом доме она теперь нужна меньше, чем последняя судомойка, – в доме, где она считалась хозяйкой, но который весь теперь вращался, словно карусель, вокруг этой девчонки… безродной… подкидыша…

Анна привыкла скрывать свои чувства. Она мужественно делала всё, чтобы хоть внешне быть хорошей приёмной матерью. Брала девочку на руки, ничем не выказывая брезгливости; с приторной улыбкой восклицала: «Ах, моя детка!», и даже целовала в золотисто-абрикосовую щёку. Но эти вымученные нежности были, конечно, лишь бледной тенью того, что вытворяла с ребёнком Джиневра.

Но чем старше становилась малышка, тем меньше Анна её касалась. Обе они отнюдь не стремились общаться с друг другом. Девочка Анну не то, что не любила, а просто не замечала. Когда она начала говорить (очень рано), Джиневра, показав рукой на Анну, сказала: «А это мама». Та повторила послушно: «Мама», но с тех пор ни разу этого слова не произносила. То ли дело «Джинни» (Джиневра) или «Папа»!

До недавнего времени у девочки была ещё и няня, хотя всем в детской заправляла Джиневра. Няня была не против, ибо получала неплохое жалование только за то, что уютно дремала, примостившись в уголке с каким-то рукоделием; а иногда и с рюмочкой сладкой наливки. Но с месяц назад она вдруг ушла, хлопнув дверью и заявив, что ноги её больше не будет в их доме даже за всё золото мира. На все вопросы она твердила одно, понижая таинственно голос и строя весьма многозначительные мины: ребёнок это дурной, не человеческое это дитя; давно она это подозревала, а теперь вот убедилась, как – не скажет, а только видеть она больше не может это отродье поганое, тьфу! Далее шли невнятные охи, молитвы и угрозы.

Эдгар лишь пожал плечами и сказал, что няня, как видно, не в своём уме. Джиневра закричала, что если бы няня не ушла сама, она бы лично спустила её с крыльца за такие слова о бесценной крошке. И только Анна – про себя, как всегда, но весьма горячо поддержала почтенную мудрую женщину. В самом деле, откуда им знать, что это за ребёнок, подобранный на перекрёстке трёх дорог? Она сама в его присутствии всегда ощущала… нет, не страх, но что-то такое, что заставляло её содрогаться. Особенно когда малышка смотрела на неё – более чем равнодушно – своими хрустальными зелёными глазами. Анне в такие минуты казалось, что та то ли смеётся над ней, то ли читает её, Анны, мысли.

Снова и снова она размышляла об этом, с каждым разом всё сильнее ощущая ярость, – ярость и бессилие, – лёжа в вечном халате на узкой кушетке в своей одинокой безликой комнате. Она так лежала целыми днями, распустив по плечам жидкие волосы, полуприкрыв скорбные очи и обставив себя батареей флаконов с ароматической солью. Она ощущала себя безнадёжно больной и всеми покинутой. И никому на всём белом свете не было дела до этих страданий. Чаще всего к ней никто не заглядывал.

Вот и в этот день, Анна лежала одна, как обычно. Впрочем, нет, не как обычно. Этот день был воистину из ряда вон выходящим: ни мужа, ни кузины не было дома: Джиневра каталась в парке верхом (кроме ребёнка её, кажется, интересовали только лошади), Эдгар уехал по делам. По каким – Анна не знала, да и знать не хотела.

Осознав, что кроме неё и ребёнка в доме осталась только прислуга, Анна вдруг ощутила неясное желание. Ей захотелось увидеть девочку. В конце концов, чего ей бояться? Это всего лишь двухлетний ребёнок. И рядом нет ни «папы», ни «Джинни». Сейчас она, Анна, сильнее!

Она резко вскочила, тут же забыв о своём слабом здоровье, и вышла из комнаты.

Она подошла к двери детской – и замерла. У неё было диковинное чувство – как будто … как будто она замышляет что-то дурное. Что за чушь! – сердито одёрнула она себя. Я всего лишь хочу посмотреть на … на своего ребёнка. Своего?! Ей стало смешно; она рассмеялась, и этот визгливый смех не понравился ей самой.

Детская была, разумеется, лучшей комнатой в доме. Огромное окно – от потолка и до пола, – всё искрилось, как калейдоскоп, от солнечного света и жгуче зелёной листвы из сада, шелестящей волной бившейся в стекло. Раньше… до той ночи, эта комната была будуаром Анны. Раньше…

Девочка сидела на ковре и разглядывала книжку с картинками. Когда Анна зашла, она подняла головку и скользнула по ней безразличным взглядом.

Анна смотрела на неё с каким-то нервным любопытством, словно видела в первый раз. Хрупкое, почти прозрачное тельце – можно подумать, её плохо кормят! Локти и колени в меру исцарапаны, как и положено здоровому ребёнку. Густые рыжие волосы – совсем как у Джиневры! – глаза раскосые и с неожиданно пушистыми ресницами. Уши… какие у неё всё-таки странные уши…

Анне захотелось окликнуть ребёнка – но как? Окрестили девочку Анной, в её честь (смешно!), но это, конечно, не прижилось. У Джиневры и Эдгара было всегда наготове несметное количество ласкательных имён и шутливых прозвищ; а вот что делать ей?

– Эй, ты! – неуверенно произнесла она.

Девочка даже не шелохнулась.

– Эй, ты! – повторила Анна уже резче.

Никакой реакции.

Анну вдруг охватило бешенство. Вся та обида, та злость, которые долгие годы копились внутри, загнивая, как мертвечина в болоте, вдруг пробудились. Её, никогда не пившую вина, опьянило сознание того, что нет ни Джиневры, ни мужа, и этот ребёнок – её проклятие – целиком в её власти. Она может сделать с ней что угодно… что хочет… и никто не узнает… что хочет!

Она замахнулась.

Рука не достигла цели. Девочка снова подняла голову – взглянула Анне в глаза – то ли обиженно, то ли просто удивлённо, – и Анна ощутила… ощутила что не может двинуть рукой. И не только рукой – всё её тело парализовало. Она застыла в нелепой позе, не в силах даже дышать. Хотела кричать, – но язык и губы стали чужие, тяжёлые, точно железные.

А девочка тем временем улыбнулась и… запела. Запела тихо, почти неслышно. Одна мелодию, без слов. Но ни один человеческий голос, ни один инструмент не смог бы её повторить. Даже птицы так не поют.

Это пение было похоже на шорох лунных лучей; на звон разноцветных радужных струн. Сама природа – дикая и бессловесная – раскрывала свою сущность в древнем звучании музыки эльфов – хранителей флейты козлоного Пана…

Ничего этого Анна не знала, и не могла понять. При этих звуках её охватил лишь ужас – ужас слепой, холодный и неизбывный. Он душил её, он разрастался, питая её голодную ненависть.

«Замолчи! Замолчи!» – вопило её существо, но челюсти были как на замке.

В эту секунду вошла Джиневра.

Наваждение спало; Анна вздрогнула, ноги её подкосились; и она уцепилась рукой за портьеру, чтобы не рухнуть на пол, как мешок.

Джиневра, воркуя, подхватила девочку на руки; прижалась к ней пылающим лицом, осыпала дождём поцелуев.

– Ах, ты моя золотая, ты снова пела, да, моя прелесть? Ты слышала, Анна, как она поёт? Правда, чудесно? Наверное, будет певицей. Просто какое-то чудо! Где она могла научиться?! У нас же никто не поёт! Я ей, правда, пела колыбельные, но ты же знаешь мой слух! А она поёт просто божественно! Правда, Анна? Ну, что ты молчишь?

– Да, конечно… Просто чудесно, – бесцветным голосом ответила Анна.

10
Гостья

За ужином Анна сидела, опустив низко голову и вяло царапая вилкой по тарелке. Её картонно-серое лицо не выражало ничего. Ей не хотелось есть; ей только хотелось зажать ладонями уши. Ибо разговор за столом, конечно, вертелся вокруг девчонки.

Джиневра трещала без остановки, не забывая при этом наполнять свою тарелку – у неё, в отличие от Анны, был отменный аппетит.

– Она просто чудо! А какие у неё глаза! Она всё понимает, всё! Ведь правда, Эдгар? Только говорить не любит. Анна, передай мне, пожалуйста, солонку… Это самый чудесный ребёнок на свете! А её улыбка!..

(Замолчи! Прекрати! Я не могу больше это слышать! Анна ещё ниже опустила голову и стиснула вилку так, что ладонь рассёк багровый отпечаток).

– А как она поёт! – снова завела Джиневра. – Это просто сказка! Эдгар, вы слышали, как она поёт?

– Нет, – он улыбнулся Джиневре через стол. – Я ещё не был удостоен этой высокой чести. Но надеюсь заслужить!

И они рассмеялись, как малые дети.

(Если бы вы знали! Если бы вы знали! – молча кричала Анна, надрываясь и стискивая зубы. Если бы вы знали!

Но что, что ей сказать? Я хотела ударить ребёнка, но не смогла? Я чуть не лишилась рассудка от звуков её голоса)?

Анна молчала.

– Нет, это не просто ребёнок! – заявила решительно Джиневра. Анна замерла. – Это – ангел!

– Да, – неожиданно серьёзно отозвался Эдгар. – Мне тоже иногда так кажется. Это ангел… посланный нам судьбой.

(Глупцы! Глупцы)!

– Анна, что с тобой? – Джиневра вдруг благородно вспомнила о её существовании. – Ты совсем ничего не ешь!

– Что-то не хочется. – Она с трагической улыбкой отодвинула тарелку. – Пожалуй, мне лучше сегодня пораньше прилечь…

Она не закончила фразы. На пороге появилась служанка и вид у неё был какой-то странный. В глазах дикий блеск, рот открыт почти настежь, рука прижата к пышной груди. Если бы это не была весьма суровая женщина, верой и правдой служившая им долгие годы, они, очевидно, решили бы, что она навеселе.

– Что с вами, Мария? – Спросил обеспокоено Эдгар.

– К вам… Господин Эдгар… к вам какая-то дама.

– Дама? – Он нахмурился. – Кто бы это мог быть?

И вдруг Мария невнятно пискнула и куда-то скрылась. Все замерли и переглянулись. Что-то происходило…

Все три тени отделились от своих хозяев и зашушукались по тёмным закуткам. Портьеры на двери дрогнули, словно живые. Заходящее солнце ворвалось в окно и окрасило всё рубиновым цветом.

Она вошла.

Эдгара и Джиневру как молния пронзило одно воспоминание. Два года назад – ночь – луна – перекрёсток трёх дорог. И женское лицо среди ветвей. И глаза… как пылающий тёмный закат.

Теперь эти глаза смотрели прямо на Эдгара.

И Эдгар смотрел в эти глаза, чувствуя, что сейчас он либо вознесётся в небеса, либо провалится прямо в преисподнюю.

Она поняла; на губах промелькнула змеиной тенью усмешка; ресницы поникли, притушив зловещий пожар.

Эдгар содрогнулся. Встал – неуклюжий, нескладный, как огородное пугало. Выронил вилку. Закашлялся. Побледнел.

– Я… – произнёс он, – Я… добро пожаловать… в мой дом. Меня зовут Эдгар… а это… моя жена Анна… и её кузина Джиневра. А вы… простите.

Ему вдруг почудилось, что она сейчас безумно расхохочется, но этого не произошло.

– Меня зовут Белинда, – произнесла она и царственным жестом подала ему руку для поцелуя. На руке сверкнул чёрный перстень с вензелем «В».

11
Джиневра

Оказавшись одна в отведённой ей спальне, Белинда упала на кровать, задыхаясь от смеха. Подумать только! Она и не думала, что это будет так просто – попасть в этот дом в качестве гостьи. Что там она наплела? Нужно вспомнить, чтобы потом не перепутать. Ах, да – что она иностранка, и её друзья раньше жили в этом доме. Она приехала их навестить, их нет, а она, одинокая странница, совсем никого в этом городе больше не знает. Да, кажется, так. Какая фантастическая чушь! Но придумывать что-то заранее было бы недопустимо унизительным. И так слишком много чести для этих людей. Впрочем, этот Эдгар поверил бы во всё, что угодно. Даже если бы она представилась особой королевской крови, путешествующей инкогнито. Между прочим, это было бы намного ближе к истине, чем та чепуха, которую она им рассказала… Но как же он на неё смотрел! Нет, это действительно очень смешно. Сорокалетний мужчина, а взирал на неё почти с таким же щенячьим обожанием, как юный Мартин…

Отсмеявшись, она поднялась с постели и оглядела комнату. Мрачноватая мебель из красного дерева… хотя в этом доме всё мрачновато. И она уже поняла, почему. Эта женщина с тонкими нитками губ и волосами мышиного цвета… Как там её? Кажется, Анна… Такие как она всегда отравляют всё вокруг своей желчью – незаметной, но горькой, как полынь. Надо будет как-нибудь за ней понаблюдать…

А вот эта девушка, Джиневра… В ней определённо что-то есть. Эти рыжие волосы… Никто не рождается рыжим без всякой причины, особенно женщина.

Мысли Белинды вернулись к комнате. Она рассеяно пощупала тугой упругий шёлк покрывала. На покрывале были вышиты драконы. Что ж, ей это вполне подходит. Она улыбнулась, вспомнив своего Меченосца.

Итак – похуже, конечно, чем в её замке, но в целом неплохо. Вот только зеркало… Она подумала и набросила на зеркало шаль. Будет очень некстати, если кто-то заметит, что она не отражается. Хорошо хоть рама не из серебра.

Да, пока всё идёт как надо. Вот только – она ещё не видела ребёнка. При ней о нём даже не упоминали. Но он здесь, в этом доме, – она это чувствует. Чувствует, что…

В дверь постучали.

– Войдите!

На пороге возникла Джиневра. В руках у неё была свеча; пламя плясало, бросая жёлтые блики на её длинные рыжие волосы.

– Извините, если я вам помешала… – начала она очень сухо. – Эдгар просил узнать, в котором часу подавать завтрак, чтобы вам было удобно?

– Завтрак? – Белинда сладко потянулась. – Ну… скажем… в двенадцать.

– В двенадцать?! – Джиневра чуть не уронила свечу.

– Вы спросили, как мне удобно, – отрезала Белинда. – Я привыкла поздно вставать.

– Да… хорошо. – Джиневра замялась. Взгляд её упал на зеркало.

– О! – воскликнула она в недоумении. – Вы завесили зеркало? Зачем?

– Очевидно, чтобы не видеть своего отражения, – ответила Белинда ледяным тоном.

– С вашей-то внешностью? – фыркнула Джиневра. – Ну, знаете… Да я ещё не встречала женщин красивее вас.

– Ну что ж, – Белинда окинула долгим взглядом лицо любопытной девчонки, отчего та вздрогнула и подпалила волосы. – У красивых женщин часто бывают причуды, ведь так? Полагаю, кроме меня это никого не касается.

– Да. Простите. Спокойной ночи. – Пробормотала Джиневра и уже повернулась, чтобы уйти. Но вдруг остановилась, резко оглянулась и почти грубо спросила:

– Кто вы?

– Что такое? – Белинда неохотно поднялась, скрестив руки на груди и надменно глядя на Джиневру.

Они оказались лицом к лицу – рыжеволосая против огненной, дикая кошка против тигрицы.

– Кто вы? – повторила Джиневра, в бешенстве повысив голос; её нижняя челюсть выдалась вперёд; она вся покраснела так, как краснеют лишь рыжеволосые. – Вы пришли за ребёнком? Да? Вы похожи, я вижу, как вы похожи! У вас один взгляд. Вы мать, да? Нет, вы не похожи на мать. Но кто вы?

– Вы бредите, – перебила её Белинда. В глубине её глаз замерцали алые насмешливые искры. Она определённо забавлялась. – Я же всё сказала – кто я и откуда. Чего вы ещё хотите?

– Ну, нет, – процедила Джиневра сквозь судорожно стиснутые зубы. – Я вам не Эдгар. Меня не так-то просто провести. Я не верю ни единому вашему слову!

– Вижу, – Белинда вдруг рассмеялась – и не язвительно, а дружелюбно. – Мы ведь чем-то похожи, верно? Глупо сравнивать, ведь ты всего лишь человек, но… В своё время, Джиневра, тебя тоже могли бы сжечь.

– Не знаю, о чём вы там говорите, – заявила Джиневра, – Но я не отдам вам ребёнка. Не отдам! Ради неё я готова даже убить!

– Полагаю, – вкрадчиво промолвила Белинда, – в этом доме защищать ребёнка нужно не от меня, а от кого-то другого.

12
Ночь

Когда Джиневра, наконец, ушла, Белинда опустилась на кровать и замерла в безмолвном ожидании. Она не собиралась спать в эту ночь.

Она сидела, рассеяно гладя рукой прохладные простыни, прислушиваясь к писку и шелесту крыльев летучих мышей на чердаке; всматриваясь в блекло-жёлтые огни оплывающих свечей.

Она ждала.

Наконец её тело натянулось, точно тетива. Чёрные ветви в окне затрещали, подожжённые белым кипящим маслом луны. В спальню ворвался безумный ветер, несущий запах жасмина и морской воды. Нездешний ветер, ветер её тёмного мира, скрытого за тонкой гранью времён и измерений. Он смёл отовсюду жалко мигнувшие свечи. Только струйки лилового дыма взвились к потолку отлетевшими душами.

Старый дом ожил – и тут же застыл, – каждой рассеянной тенью, каждой паутиной, каждой фигурой на запылённых картинах, – застыл, разделяя её ожидание.

Где-то в ночном лабиринте коридоров и комнат, опутанном неводом лунных лучей, с хрипом и кашлем забили часы.

Один… два… три…

Полночь.

Наступило её время.

Белинда встала, поглощая всем телом, – всей ледяной светящейся кожей, каждым огненным волосом, вставшим дыбом, – эту ночь, колдовство луны и смертельный искрящийся холод нездешнего ветра.

Этот ветер в шальном нетерпении рванул створки двери; она распахнулась.

Лунный луч серебряной кистью начертал на полу пентаграмму. Белинда ступила в неё.

…Карие глаза на кошачьей мордочке смотрелись дико. Но она никогда не меняла цвет глаз во время превращений.

Она потянулась, осваивая мягкую кошачью плоть, и чёрной ртутью выскользнула вон.

…Она шла по коридорам и скрипучим ступенькам старого дома, пружиня когтистыми плюшевыми лапками о лунную дорожку. Шорохи и запахи вились вокруг, точно дым от пожара – или стая ночных мотыльков.

Жаль, в этом доме не было призраков. Они бы о многом смогли ей рассказать. Лишь тишина выступала из углов, почтительно приветствуя принцессу Тьмы.

Но зато ей встретились сны.

Во снах Эдгара была она, ещё раз она и снова она. Это было, конечно, лестно, но не слишком занятно. Сны Джиневры… Белинда на миг присмотрелась. Что ж, этого следовало ожидать. Джиневре снились всадники на чёрных скакунах, морские черти, костры и алые плащи. Белинда, довольная, утробно замурлыкала. Значит, она не ошиблась насчёт Джиневры.

А вот сны Анны… Белинда невольно выгнула спину и зашипела, выпустив когти. Сны Анны были скучные и серые, как шкура слона, как небо в плаксивый бессмысленный день; и всё же Белинде они не понравились. Нет, совсем не понравились…

Впрочем, с Анной она разберётся потом. Сейчас её ждала иная цель…

Она шла; усы напряженно дрожали, чутко ловя настойчивый тихий зов. Зов силы.

Вот она, детская. Лунный луч – указующий призрачный перст – лёг на порог. Дверь была заперта.

Белинда была чёрной кошкой без тени; теперь она стала тенью без кошки и без труда оказалась по ту сторону двери.

Тень вошла в темноту, словно река в океан; а затем она вышла из тьмы уже в своём истинном облике.

Она подошла к детской кроватке, возвышавшейся, точно алтарь в домашней часовне. Заскользил под рукой облаком тюля пышный покров… вернее, полог.

Из раковины влажной темноты вспыхнули прозрачные зелёные глаза, в которых не было и следа сна.

Девочка смотрела на Белинду, и в чёрной глубине зрачков зародился отблеск узнавания.

Белинда протянула руку – белую руку с чёрным кольцом. И ребёнок – неотвратимо, как отражение – потянулся к кольцу, а его глаза отражали лицо Белинды – два тёмных зеркала, два окоёма дремлющей силы и сочной лиственной зелени.

Это был миг торжества. Белинда нашла то, что искала.

13
Анна

Анна спешила по улице, кутаясь в простую тёмную накидку и дико озираясь на каждом шагу. Впервые в жизни она шла вот так – одна, без Эдгара, без Джиневры, без служанки. Её пробирала дрожь, как будто она стояла над бурной рекой в одной нижней юбке, срываемой ветром, и, зажмурив глаза, готовилась прыгнуть в холодный поток.

Ну что ж, она сделает это – пусть даже течение вырвет все волосы и размозжит её череп о скалы. Должна же она хоть что-нибудь сделать, вместо того, чтобы вечно давиться обслюнявленной тряпкой собственного вопля! Если прежде её иссушенная жизнь была только горька и бесцветна, то теперь она рухнула, точно трухлявый сарай – и погребла тело Анны под обломками. Раньше она ощущала себя больной и всеми покинутой; ныне – коварно отравленной и похороненной заживо.

Эта женщина… Анна стиснула зубы, так что боль отдалась в висках и переносице. О, эта женщина! Эдгар… он совсем, совсем обезумел. Ему нет никакого дела – ни кто она, ни откуда. Но она-то знает, Анна знает – это дурная, падшая женщина. Конечно, дурная! Разве достойная женщина может так себя вести? Путешествовать одна, являться в чужой дом, беседовать наедине с чужим мужем… Когда Анна была одна, какими мерзкими словами она мысленно её называла! Какой грязью поливала! Она и сама не ведала до сих пор, что ненависть может быть столь изощрённой и плодовитой. В духоте одинокой супружеской спальни, скатившись комком на край холодной постели, бесплодная Анна сладострастно творила чудовищ.

Но страшнее всего было то, что в глубине души даже Анна понимала – как понимал и Эдгар, и Джиневра, и все, живущие в доме, – эта женщина – вовсе не шлюха, не проститутка, не куртизанка. На это всё – да и просто на обычную живую женщину – она была похожа не больше, чем солнце на тусклую лампу.

Анна боялась этой женщины. Боялась так, как никого и ничего на свете. Боялась последним, смертельным, запредельным страхом. От этого страха не цепенеют – от него нападают, ибо терять уже нечего.

Улицы, по которым она стремительно шла со всей решимостью отчаяния, становились всё причудливее и грязнее. Анна дрожала, всхлипывая и баюкая себя за скорченные плечи, но не сдавалась.

Вот, кажется, тот переулок… Она остановилась и склеенными пальцами выудила из перчатки липкую от пота мятую бумажку, на которой корявыми буквами был нацарапан адрес.

Да. Вот этот дом. Заляпанная дверь с тяжёлым ржавым кольцом. Анне вдруг захотелось бежать со всех ног. Ей показалось – за дверью таится что-то ужасное. Хотя… что могло быть ужасней того, что ждёт её дома?

На лестнице было немного почище, но коснуться перил она не решилась. Озираясь, как будто за ней кто-то гнался, она поднялась на второй этаж и постучала в дощатую дверь на расхлябанных петлях. Знакомый голос ответил:

– Входите! Не заперто!

Анна вошла – и её замутило: в комнате всё провоняло алкоголем. И это было явно не то дорогое вино, которое в их доме подавали за ужином.

Няня сидела на продавленной кровати. По её одутловатому лицу, точно пострадавшему от стаи диких ос, несложно было догадаться о причине царившего в комнате запаха. Впрочем, сейчас она, к счастью, была почти трезвой.

– А, это вы, госпожа? – Няня была озадачена. – Какими судьбами? Ну, садитесь, садитесь. В ногах правды нет.

Анна ощутила прилив негодования. Она привыкла всю жизнь молчать и опускать глаза; но она привыкла также к тому, что люди, подобные этой спившейся старухе, с ней неизменно почтительны. Няня же теперь, когда не служила в их доме, резко изменила поведение. Она не потрудилась даже приподнять от провонявшей вином и потом постели свой необъятный зад и подать ей, госпоже, стул… или на что тут ещё можно сесть?..

Но Анна смолчала и неуверенно села на весьма ненадёжный с виду табурет.

– Что-то стряслось? – с любопытством спросила няня.

– Да… – Анна сглотнула. – Ребёнок… – Она снова запнулась. Впервые в жизни ей нужно было высказать свои потаённые мысли и чувства. Она просто не умела… не умела говорить открыто.

И вообще, зачем она здесь? Зачем, во имя всего святого, пришла к этой старухе, от которой разит, как из винного погреба?

Но к кому же ещё ей было прийти?!

– Вы были правы, няня, насчёт ребёнка… Это ведь не мой ребёнок, понимаете. Мы подобрали её совсем ещё крошкой. Вы говорили, что это дурной ребёнок, нечеловеческий… И я теперь думаю, что это правда.

– Известно, правда. – Няня набила трубку табаком и закурила. В их доме она, конечно, такого себе не позволяла. – Я-то их, нелюдей, сразу чую…

Анна подумала, что почти два года спустя – вряд ли это можно назвать «сразу».

– Значит, не ваш ребёнок, – продолжала няня. – Это-то было ясно. Мне, понятно, не говорили. Но по вам за версту ведь видно, что вы не мать. Вот госпожа Джиневра… Я-то грешным делом решила, что это её ребёнок. Она прижила, а вы с господином Эдгаром решили выдать за своего. Значит, ошиблась. Подобрали, говорите? И где ж это вы её подобрали?

– Я уже не помню, где это было… – Анна задумалась. – По дороге в город, у какой-то деревни. Возле леса, на перекрёстке.

– На перекрёстке? – Няня мрачно покачала головой. – Тут и думать нечего. Человеческий ребёнок в таком месте лежать не будет. А дорог было сколько? Не три ли?

– Кажется, три…

– Ну, госпожа… – Няня демонстративно передернулась. – На таком-то поганом месте только нечисть подобрать и можно. Да если б я знала, близко бы не подошла к этому отродью.

– Я… я недавно хотела… ударить её, – выдавила Анна. – Но… но меня как будто заморозило.

– Колдовские штучки, – со знанием дела заявила няня.

– И ещё… – Анна хотела рассказать про появление Белинды, но тут же умолкла. Интуиция ей подсказала, что в этом нет смысла. С Белиндой старой пропойце явно не справиться. Но вот ребёнок…

– Наверное, вы знаете… какой-нибудь способ…

– Крест, святая вода и молитва – вот главный способ против всякой нечисти! – изрекла торжественно старуха. Она отрыла за пазухой собственный крест и продемонстрировала Анне.

– Помилуйте, няня, она же крещёная.

– Ну, тогда… – няня явно смутилась и громко рыгнула, – Ну, что ж. Тогда вот что попробуйте. Нечисть, она серебра боится. Это я точно знаю. Если она твою руку держит, попробуй что-нибудь серебряное взять. Авось поможет.