Текст книги "Перекресток"

Автор книги: Дана Посадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

5
Марианна

Жаркий августовский день перевалил за полдень. Марианна невольно зевнула – и тут же поспешно закрыла рот: вокруг летало слишком много мух, чтобы делать это без опаски. Она лениво протёрла глаза; затем взяла неохотно тряпку и тем же круговым движением стала тереть стаканы. В общем-то, стаканы в этом не нуждались; но отец Марианны строго следивший за тем, чтобы дочь не сидела без дела, мог заглянуть в любую минуту. А так как в их харчевню, – увы! – посетители наведывались редко, приходилось выдумывать занятия самой – лишь бы избежать отцовского гнева.

В этот момент Марианна ощутила чьё-то присутствие. Она обернулась – на пороге стояла молодая женщина.

Марианна едва не протёрла глаза снова, – так хотелось ей убедиться, что это явь. Может быть, она сама не заметила, как её сморило на жаре, а теперь она спит, подсунув кулак под щёку, и видит диковинный сон?

Впрочем, как ей могло присниться такое?! Женщин, подобных той, что стояла сейчас перед ней, Марианне видеть ещё не доводилось. Даже в детстве, когда от нечего делать она воображала прекрасных дам из высшего света, её фантазии не возносились так высоко. В то же время женщина эта, хотя и была не смуглой, а мертвенно-бледной, напоминала чем-то цыганку – уж их-то Марианна повидала немало. Да, она была похожа на цыганку неземной красоты с нарядом и манерами знатной дамы… да что там – самой королевы!

Пока всё это проносилось в голове Марианны… а надо сказать, Марианна была тугодумом, и времени это заняло не так уж и мало; так вот, пока Марианна стояла с полуоткрытым ртом, совершенно забыв о мухах, да и вообще обо всём на свете, гостья молча вошла и села за один из грязных дубовых столов. Только тут до Марианны постепенно дошло, что, как бы фантастически не выглядела дама, всё же она – посетитель; а значит, надо её обслужить. Дрожащими руками она схватила тряпку, – ту самую, которой перед тем мусолила стаканы, – кое-как стряхнула мусор со стола, за которым сидела незнакомка и каким-то квакающим голосом пробормотала:

– Э…чего изволите?

– Красного вина, – прозвучал ответ. От звука этого голоса сердце Марианны почему-то упало в пятки, а по спине побежали мурашки – в такую-то жару!

Она поднесла незнакомке бокал вина, а сама замерла возле стола, не в силах двинуться с места. Та тем временем небрежно провела по краю стакана указательным пальцем, – и Марианне вдруг показалось, что вино в стакане изменилось, – стало тёмным и густым как… как… Но она решила, что это ей, конечно, померещилось.

Гостья выпила всё содержимое стакана, повертела его в длинных и гибких, как у ярмарочных фокусников, пальцах, и только после этого в первый раз взглянула на Марианну. Лучше бы она этого не делала! От этого взгляда у Марианны к мурашкам прибавилась нервная дрожь во всём теле и ей показалась, что пол под ногами заходил ходуном. Она что есть силы вцепилась руками в спинку стула.

– Ты – жена хозяина харчевни? – спросила гостья – и вдруг улыбнулась, не разжимая губ. Марианне враз полегчало; она разжала онемевшие руки и незаметно вытерла пот со лба.

– Ну что вы, – ответила она, застенчиво хихикнув, – я и не замужем вовсе. Я – дочь хозяина.

– Вот как… – Незнакомка помолчала. – Ты живёшь с отцом?

– С отцом… и с матерью… и с сестрой… – Марианна никак не могла взять в толк – какое дело этой необыкновенной гостье до неё и до их семьи. Но в то же время она твёрдо знала, что должна, обязана ей отвечать.

Следующий вопрос был ещё более странным:

– Твоя сестра… тоже помогает отцу в харчевне?

– Нет… – Марианна смешалась. – Моя сестра… раньше-то конечно, да только сейчас… она вроде как не в себе.

– Не в себе, – повторила задумчиво гостья. – И как же это случилось?

Марианна растерялась окончательно. Во-первых, это был не простой вопрос; тут требовался долгий и подробный рассказ, а ей всю жизнь было непросто связать даже два предложения. Кроме того, почему ей нужно посвящать эту даму в личные дела семьи, о которых и соседи-то не знали? Но делать нечего, – нужно было отвечать; и Марианна начала говорить, с удивлением ощущая, что слова будто сами слетают с языка.

– Элиза… она хорошая девушка была. Да только видно сглазил её кто… Вышла замуж, а муж возьми да помри… Пьяный свалился с обрыва, вот что… И осталась Элиза одна на сносях. А как родила, так сразу двоих. Один был здоровенький, а вот второй совсем задохлик. Повитуха сказала – до утра не доживёт… Мы тогда ещё подумали, – может, оно и к лучшему. Куда ей одной двоих-то растить. Только Элиза уж так убивалась, так убивалась… Всё не верила, что он уж не жилец, всё хлопотала над ним. А наутро он не то чтобы помер, а исчез. Здоровый-то кричит, надрывается, а второго нету нигде – ни живого, ни мёртвого… А Элиза ничего не говорит – только плачет, а то хохочет, как безумная. И с тех пор вот всё не в себе. За ребёнком почти не смотрит. И близко к нему не подходит, – всё мы с матерью его и кормим, и пелёнки меняем. А Элизе будто и дела нет. Только вот как он заплачет – сама так кричать начинает, что страшно становится. Соседи-то думают, что это она с горя, что второй ребёнок помер… А что он пропал, про это никто не знает, только вот я да отец с матерью. – И Марианна в смятении замолчала: первый раз в жизни ей пришлось держать столь длинную речь.

– Всё ясно. – Гостья отставила стакан. – А теперь я хочу поговорить с твоей сестрой. Думаю… она мне тоже сможет кое-что рассказать.

Она встала – и Марианна с трудом сдержала поросячий вопль панического ужаса. Только сейчас она ясно заметила: солнце ярко светило в окно, на полу лежали тени от стола, от стула, но гостья… она не отбрасывала тени.

6
Элиза

Комната, в которую полумёртвая от страха Марианна покорно провела Белинду, была маленькой и узкой. Едва зайдя, Белинда невольно скривилась, – она ещё не до конца привыкла к резким запахам мира людей; а в этой комнате запахи были не из приятных.

Помещалась в комнатушке только колыбель и узкая кровать. На кровати лежала Элиза – безвольная, словно груда тряпья. Ей было, наверное, лет двадцать с небольшим, но её лицо иссекли раньше времени первые морщины. Вялые соломенные волосы свалялись давно нечёсаными патлами; глаза, иссушённые, красные, были пустыми.

– Элиза! – окликнула её Белинда.

Элиза вздрогнула.

– Кто вы? – прошептала она.

– Тебе это знать совсем ни к чему. – Белинда сурово посмотрела на неё. – И вообще, спрашивать тут буду я! Впрочем, у меня лишь один вопрос – где ребёнок?

– Ребёнок? – из груди Элизы вырвался дикий клокочущий смех. В бесцветных солёных глазах что-то забрезжило. – Какой… ребёнок?

– Ты прекрасно знаешь, какой!

– Нет! – Элиза зажала лицо руками. – Это был не мой… не мой ребёнок!

– Конечно, не твой! – кивнула Белинда. – Но где он сейчас?

– Я не знаю… не знаю… – бормотала Элиза скороговоркой, раскачиваясь на кровати.

– Начинается! – вздохнула Белинда. – Вот что Элиза… – её голос накалился, точно сабля, разогретая в огне, – расскажи мне всё! Ты слышишь? Всё!

– Мой ребёнок… умер… – прошептала Элиза. Бесконечные слёзы вновь потекли по её лицу. – Я знаю! Все говорили, что он не выживет! Я сидела с ним всю ночь… и ничего, ничего не могла поделать! А потом я задремала… всего на полчаса, не больше! А когда проснулась… моего ребёнка не было! Вместо него в колыбельке лежал другой… здоровый! Это был не мой ребёнок! Не мой! – Она гортанно вскрикнула и замолчала, ломая сухие серые руки.

– Дальше! – приказала Белинда. – Что ты сделала с этим ребёнком?

– Я…нет! – Элиза зажмурилась. – Я…взяла его и вышла из дома. Была ночь. Он плакал. А я шла и шла. А потом… я положила его на землю …и побежала… побежала домой… а он плакал… и плакал… но я не вернулась! А потом… на следующее утро… я пришла на это место, но его уже не было. – Она зарыдала. – Зачем, зачем я его оставила? Я больше не могу! Каждый раз, когда плачет мой ребёнок, мне кажется, что это тот… другой… брошенный… Я не могу выносить его плач! – Она стиснула уши руками.

– Где? Где ты его оставила? – жёстко спросила Белинда.

– Где? У дороги… На перекрёстке трёх дорог, возле леса…

Да что ты! – Белинда расхохоталась. – Правда?! Подумать только! Перекрёсток трёх дорог! Любимое место бабушки Гекаты! Как это ты догадалась?.. Ну что ж, Элиза … – она сделала нарочито суровое лицо, – ты поступила плохо, очень плохо. Бросить беззащитного ребёнка ночью, одного… Даже мне неприятно об этом думать! Но ты уже достаточно страдала. И потом, ты мне помогла, а я всегда плачу за помощь. Не люблю быть в долгу.

Она шагнула к измятой несвежей постели.

– Закрой глаза!

Элиза покорно закрыла глаза.

Отрепетированным жестом Белинда подняла руку и, слегка прикоснувшись ко лбу Элизы кольцом с вензелем «В», сказала:

– Забудь!

Лицо Элизы на миг исказилось, точно от невыносимой боли; затем просветлело; морщины на лбу разгладились; губы несмело тронула слабая улыбка.

– Открой глаза!

Элиза открыла глаза – медленно, словно после глубокого сна. Во взгляде её не было больше и тени безумия. Она огляделась вокруг и тут словно впервые заметила Белинду.

– Кто вы? – спросила она изумлённо, но без испуга.

– Неважно, – Белинда оглядела её, как художник, довольный собственным творением. – Что ж… неплохо. Где твой ребёнок, Элиза?

– Ребёнок? – Элиза вскинула брови. – Да вот же он! – она указала рукой на колыбель. В тот же миг ребёнок, словно поняв, что мать наконец-то вспомнила о его существовании, завозился и захныкал. Элиза бросилась к нему, осторожно подняла и нежно прижала к груди:

– Радость моя! Почему ты плачешь?.. Хочешь кушать, да?.. Маленький мой…

– Очень трогательно, – заметила Белинда. – А где твой второй ребёнок, Элиза?

– Второй? – Элиза, вся поглощённая младенцем, слегка нахмурилась. – Какой – второй? – Она недоумённо передёрнула плечами. – У меня только один ребёнок!

– Прекрасно, – вполголоса произнесла Белинда. – Что ж, пусть и другие забудут… и о втором ребёнке, и о твоём безумии. Так будет лучше. Проклятие… как хорошо, что никто из рода об этом не узнает! А то ведь опять начались бы разговоры о том, что у меня слишком доброе сердце!

7
Найдёныш

Темнота – колючая, злая, холодная, – била в окошко ветвями деревьев. Карета ползла еле-еле и скакала на каждом ухабе. Кучер, наверное, совсем уже спит, со злостью подумала Анна. Она плотнее закуталась в плащ и забилась в угол кареты. Ей самой безумно хотелось спать; голова налилась чугуном, а всё тело болело и ныло, точно избитое. Впрочем, избитым оно и было… после такой-то тряски! Почему, почему они не заночевали на постоялом дворе? – вновь и вновь повторяла она… но мысленно. Впрочем, она знала почему: так захотел её муж. Он сказал, что должен вернуться домой как можно скорее – его ждёт срочное дело. И она не стала спорить. Почему? И на этот вопрос она знала ответ. Всё дело в том, что она по-прежнему робела перед мужем… даже после четырёх лет брака. Хотя никаких причин для этого не было: муж был чрезвычайно мягкий человек, старше Анны почти на двадцать лет, и обращался с ней нежно и снисходительно, точно с малым ребёнком. В сущности, робость внушало ей только сознание факта, что этот мужчина, до сих пор ей почти незнакомый – её муж. А ещё то, что он – она это знала, – мечтал о детях, а детей у них не было. Его сын от первого брака умер в младенчестве; жена отдала свою жизнь, рожая второго, но и тот прожил всего несколько дней. Он женился второй раз только ради детей; и Анну пугало сознание вины перед мужем, хотя он сам не упрекнул её ни разу даже взглядом.

Она резко повернулась и взглянула на свою кузину Джиневру, сидевшую напротив. Вот кого, похоже, ничуть не тяготило ночное путешествие. Её глаза, ясные, как будто она только что проснулась, жадно смотрели в окно. Что она там видит?! – недоумевала раздражённо Анна. Впрочем, кузина её раздражала всегда. Джиневра лишилась обоих родителей ещё в раннем детстве, и долгие годы жила у их общей тётки, одинокой вдовы. Когда же и та год назад отправилась в мир иной, Анне волей-неволей пришлось взять девушку в собственный дом. Она полагала, что, так как кузина молода и (нельзя не признать) весьма хороша собой, она долго у них не задержится. Но не тут то было. Весь этот год Анна честно выполняла свой сестринский долг, подыскивая для Джиневры подходящую партию, но та отклоняла одно предложение за другим. Более того: она заявила, что вообще не стремится выйти замуж. Для Анны это прозвучало как ниспровержение всех устоев, хула на божественный миропорядок, почти кощунство.

Сама она вышла замуж за почти незнакомого ей мужчину лишь потому, что так решил её отец; кроме того, ей было уже девятнадцать, она не была красива, и перспектива остаться старой девой становилась реальнее с каждым днём, вызывая у Анны панический ужас. А Джиневре недавно исполнилось двадцать, и её этот факт, похоже, ничуть не тревожил. Сначала Анну это только удивляло, потом стало раздражать, а, в конце концов, и приводить в ярость.

Впрочем, Анна была абсолютно неспособна внешне демонстрировать столь сильные и неподобающие чувства. Она мужественно улыбалась, заставляя себя быть поласковей с бедной одинокой кузиной, которая вот-вот должна вступить в унылые ряды монашеского ордена старых дев.

(Хуже всего было то, что Джиневра отнюдь не считала себя ни бедной, ни одинокой. Нахальная девчонка не питала к Анне ни малейшей благодарности, спорила с ней по любому поводу и водила дружбу с прислугой).

…Карета подскочила и остановилась; Анна потеряла равновесие и упала прямо на мужа.

Зардевшись, она стыдливо отпрянула.

– Что случилось? – спросила она. – Почему мы стоим? – Она тут же поняла, что сморозила глупость, – откуда же мужу знать? – и покраснела ещё сильнее.

– Я узнаю, – коротко ответил он и вышел из кареты.

– Я тоже! – воскликнула тут же Джиневра.

Конечно, куда же без этой рыжей бестии?!

Анна ничего не сказала, только закуталась в плащ ещё плотнее с видом великомученицы.

Прошло несколько длинных, невыносимо длинных секунд, и она услышала голос Джиневры. Та почти визжала от возбуждения:

– Анна, скорее! Скорее сюда! Ну, скорее!

Луна освещала перекрёсток трёх дорог, разбегавшихся в разные стороны. Джиневра стояла, залитая светом луны – статуя из серебра; притихшие фигуры мужа и кучера маячили за ней, как бархатистые чёрные тени на фоне декорации ночного леса.

Джиневра держала что-то в руках… какой-то свёрток, похожий … но не успела Анна хоть что-то подумать, как услышала детский кряхтящий плач. Джиневра закричала, захлёбываясь от восторга:

– Анна, смотри! Какое-то чудо! Взгляни: ребёнок! Кто-то бросил его одного, у дороги… какой кошмар!

– Вижу, – кисло ответила Анна, – и в чём же тут чудо?

– Как – в чём?! – Джиневра возмущённо задохнулась. – Лошади! Они остановились – сами! Кучер решил, что они испугались чего-то! Если бы не это, мы бы проехали мимо… ты только представь!

Анна подумала, что так, возможно, было бы намного лучше, – но вслух говорить, конечно, не стала. Вместо этого она сказала – с усилием, точно глотая горькое лекарство:

– Да… удивительно. Что же с ним делать?..

– С ней, – деловито поправила Джиневра, – это девочка. Я уже посмотрела.

Анне это замечание показалось вопиюще непристойным в устах незамужней девицы. Впрочем, Джиневра никогда не стеснялась в выражениях.

– Неважно, – сказала Анна, изящно поморщившись. – Наверно… нужно отвести этого… то есть эту малышку… в какой-то приют… монастырь… я не знаю. – Она посмотрела на мужа, прося поддержки, – едва ли не впервые за всю их совместную жизнь, – но он почему-то отстранённо молчал.

Джиневра отшатнулась, негодуя так, словно Анна предложила придушить ребёнка:

– Анна, ты что? Как ты можешь? Ты хочешь бросить эту малютку?

– Ну почему же бросить, – беспомощно залепетала Анна, – я же сказала… только что.

– Ерунда! – Глаза Джиневры сверкнули, как у разъярённой дикой кошки. – Какой приют! Какой монастырь! Ты должна оставить её у себя! Конечно, должна! Ты заменишь ей мать! У тебя же нет детей!.. Это судьба!

– Что? – выдохнула в ужасе Анна. – О чём ты, Джиневра? Разве можно?! Какой-то подкидыш… Мы не можем… – Она вновь взглянула на мужа – на сей раз в полном отчаянии, всем своим видом моля о спасении. Он отвёл глаза.

Анна вдруг ощутила, как кровь отлила от её лица; как похолодели и безвольно обвисли руки. Её муж хотел детей, которых она не смогла ему дать…

– Я…да-да… – пробормотала она, отводя глаза, чтобы скрыть горячие слёзы бессилия, – Разумеется, мы можем… приютить… эту малышку. Если, только… – украдкой утерев глаза, она в упор посмотрела на мужа, – вы не против…

– Конечно, нет. – Она прочла на его лице нескрываемую радость. – Джиневра права – поистине, это судьба. – Он подошёл к Джиневре и, отогнув край одеяльца, взглянул в лицо девочки. Та не плакала, а молча смотрела перед собой.

Милая семейная картинка, подумала Анна, глядя на этих троих, застывших, точно скульптурная группа в полумраке тёмной заброшенной церкви. Непорочная дева, увенчанная нимбом рыжих кудрей, умилённый приёмный отец – и младенец, взявшийся неведомо откуда. Аминь. А что остаётся ей – преклонить смиренно колени? Похоже, что так. Впрочем, к этому ей не привыкать.

Вдруг Джиневра вздрогнула – и оглянулась.

– Вы видели? – воскликнула она.

– Что? – нервно спросила Анна, ожидая какой-нибудь новой напасти.

– Нет… ничего… мне показалось. – Джиневра покачала головой.

Она солгала. Ей не показалось. Она видела – только что – между ветвей – стремительно, словно отблеск луны в густой черноте неподвижного озера – лицо, прекрасное, как позабытый сон, лицо юной женщины – мертвенно-белое, со жгучими янтарными глазами…

Смешавшись, Джиневра взглянула на мужа Анны… и вдруг поняла по его глазам, что он это тоже видел.

8
Огонь

Лет двести спустя Белинда в своём замке лежала в ванне, полной сливочно-белой искрящейся пены. Ванна была вырезана прямо в полу и выложена чёрным мрамором. Вокруг царил аромат благовоний, мускуса и розового масла, которое во влажные волосы Белинды втирала Вивиана.

– Это было омерзительно! – Белинда с силой ударила ладонью по воде. – Вивиана, ты даже не можешь себе представить! Какие там запахи! Сама не знаю, как я смогла это вынести! Особенно в этой харчевне! – Её передёрнуло. – Вонь… и эти ужасные мухи… Я пропахла этой гадостью насквозь! Мне кажется, я никогда не отмоюсь!

– Сейчас вы пропахли насквозь розовым маслом, – заметила, невольно морщась, Вивиана. – У меня от него уже голова закружилась!

– Ничего, потерпишь! – Белинда томно опустила веки. – А вот у меня, похоже, начинается смертельная мигрень!

– Вы прекрасно знаете, – сказала Вивиана, – Что у вас не может быть мигрени… тем более, – она фыркнула, – смертельной!

– Не цепляйся к словам! – рассердилась Белинда, – Это просто выражение! Ладно, пускай мне только кажется, что у меня мигрень, но это, поверь, ненамного лучше! И перестань дёргать меня за волосы!

Несколько секунд она молчала, закрыв глаза; затем вдруг резко села в ванне и сжала руками колени.

– Хуже всего то, – с яростью сказала она, – что мне придётся туда вернуться! Правда, надеюсь, уже не в такие жуткие условия.

– И что вы теперь будете делать, – когда узнали, кто взял ребёнка? – спросила Вивиана.

Белинда задумчиво сощурила глаза.

– Долго это не продлится, – произнесла она, наконец, – Очень скоро станет ясно, что это не обычный ребёнок. Что-то случится, Вивиана… обязательно случится. И я должна быть в это время там… чтобы знать.

Она вздохнула, скривила губы; затем резко повернулась, так что душистая пена разлетелась снежными хлопьями.

– Нет, это всё-таки невыносимо! Я всё ещё чувствую себя испачканной! Придётся по-другому! Отойди, Вивиана!

Вивиана поспешно отошла; Белинда резко взмахнула рукой и тут же среди воды заплясали языки оранжевого пламени. Ещё через миг ванна пылала, как чаша с пуншем.

Пламя с треском плясало вокруг Белинды, не причиняя ей никакого вреда. С тех пор, как много веков назад она стала огнём своего костра, а затем родилась из пламени вновь, огонь стал её сутью, её стихией; вечно скрытой в глубинах её естества.

Прошло какое-то время. Белинда, жмурясь, нежилась в огне, как саламандра. Затем решительно, хотя и не скрывая сожаления, затушила рукой огонь и встала из ванны.

– Ну вот, – она улыбнулась, сверкая глазами и всем обнажённым пылающим телом, – Теперь я чиста! Вивиана, ты помнишь инквизитора? В одном он был прав, старый дурак! Он вечно твердил, что ничто не очищает так, как огонь!