355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дан Маркович » Белый карлик » Текст книги (страница 3)
Белый карлик
  • Текст добавлен: 14 сентября 2016, 21:44

Текст книги "Белый карлик"


Автор книги: Дан Маркович



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Не только война. Шесть месяцев – и на всю жизнь? Но вообще-то прикоснулся, и обомлел. Разрешено убивать! В книгах об этом есть, но когда сам участвуешь, другое дело. Особое чувство возникает, все перевернуто. Пусть тысячу раз говорят – обороняемся, защищаем... Чушь собачья. Но главное! Я думал, с другой стороны чужие... и вдруг разглядел родное лицо. Лицо! Это меня перевернуло. Пусть одно лицо: я – одно, другой – одно, и картина меняется.

Так просто это пройти не может. И мне не сошло. Сначала видимость выплыл, а потом память доконала. И жизнь современная, она кого хочешь изведет.

Потом я решил записать эту историю. Гриша посоветовал, а я ухватился. Мне легче стало, верьте – не верьте...

И все равно, понемногу начал сдавать. Радость жизни потеряна, время тянется как серый дождливый день...

***

А сначала – вернулся, работал, учился, все в порядке у меня... Стандартно как-то, но старательно происходило. Я вылезть хотел, выползти, такое было чувство. Обязан, потому что выжил, это главное. Очнешься ночью, как после кошмара, хотя я снов не вижу почти. Чувствую всем телом – живой... Лежу в безопасности и тишине. На простыне растянулся, и никакого песка на ней. В начале были еще простыни, потом пропали. Я стирать перестал, почернеют – засуну подальше или выброшу.

Значит, лежу – живой, и все остальное мне безразлично. В начале чувство радостное было. Я никого не мог подвести. Всех, кто на меня надеялся – мать, тетку Наталью... Старался, хотя, каюсь, легкомыслие часто побеждало. Как приличный, в Институте два года отсидел, прикладном, от скуки чуть не сдох. Потом в школу решил, все-таки дело благородное, уроки математики и физики. Посмотрел, а дети-то другие. Умней, чем мы, гораздо умней. И хуже, злей, что ли, безразличней. Наглые, дерзкие... Учиться им, почти всем, не нужно. Приторговывали уже, мыли машины, собирали бутылки, зарабатывали больше меня. Что я мог им сказать, классный руководитель?.. Сам ничего не понимал. Думал, читал, но ничего путного не мог из себя выжать. И врать не умел, от природы недостаток мой. Если б историю преподавал, на второй бы день повесился. Физика другое дело.

И все равно не удержался. Наша жизнь кого угодно доконает.

Только на историю не вали, ушел и ушел, сам не знаю, почему. И правильно, какой я учитель, смех один!..

Снова в дебри залез, вернусь к Марине, огненной лошади, это ее гороскоп.

***

Как в анекдоте, жил два года в постели, ничего не помню. Брось, не так все просто. Голову на грудь положит – хорошо... и кажется, свой человек... Я всех делил на своих и чужих, так получилось. Своим бесконечно доверял, как же иначе!

А кончилось тоже анекдотом – она, оказывается, с другом моим еще встречалась, находила время. Нет, с приятелем, у меня друзей со школы не было.

А в школе был, Сергей. Хороший добрый мальчик, я с ним два последних года дружил. Он жил с родителями, а я у тетки. Он многого понять не мог, например, почему я не люблю к ним приходить. Единственный сын, мать учительница, добрая болтушка. Отец все на работе, директор лесопункта, где бывший лагерь. Зато по воскресеньям все вместе у окна. Разговаривали о книгах, читали... А я книгу с полки вытащу, у них много интересных, и поскорей убегаю.

А потом вбил себе в голову, что друзья не нужны, сильный человек все сам преодолеет. Тоже из литературы, откуда же... В книгах все есть. Он спорил со мной, печально усмехался, кепочка у него была с длинным козырьком, лицо тонкое... Потом они уехали, и я потерял его навсегда.

Знатоки прозы не простят. В рассказе, говорят, каждое ружье должно стрелять! Что стало с этим Сергеем у тебя? Он должен где-то появиться, текст замкнуть.

Я не против, но уже не пойму, рассказ или жизнь, где одно кончается, другое берет разгон. Мне уже трудновато отличить.

Так что пусть – что-то замкнется, а что-то насовсем порвалось, и на бумаге, и в жизни тоже.

Но одна история замкнулась у меня, ее-то и пытаюсь записать!.. Иногда бывают такие штуки, случайные, якобы, встречи. И не штуки, а глубокие потрясения, без них жизнь мертва. Что ни говори, а без тяжелого и страшного она мертва.

Рассказ так и не дописан, писатель из меня никакой.

Но где же Марина?..

Если надолго выпустишь нить из рук, сам забудешь, что дальше.

***

В тот день вернулся домой рано. В последнем классе преподавал. Рассказывал про современную физику, скорость света, частицы, большой взрыв... от здравого смысла очень далеко. За это люблю современные учения. В детстве обожал про звезды – гиганты, белые, красные, потом белые карлики появились. Особенно мне нравился этот карлик – крохотная звездочка, но очень уж плотный в ней материал. Сама меньше земли во много раз, а весит как наше солнце. Особое состояние вещества. Может взорваться, стать огромной раскаленной туманностью, может сжаться, превратиться в черную дыру. Тогда про черные дыры никто еще не знал. Но я все равно карлика любил, подозревал, что он еще многое может, хотя почти совсем сжался. Если б я мог стать звездой, то стал бы белым карликом. Не потому что невысокий, просто плотность и тяжесть нравятся. А легкости я не понимал. Научился ценить, когда писать начал.

И этот рассказ хотел написать легко и радостно, как тогда было. Но если знаешь конец, по-другому видится начало.

Так что моей легкости ненадолго хватило.

Рассказывал Давиду про звезды, он слушал, потом говорит:

– Я думал, у каждого своя звезда. А они нам совсем чужие, оказывается.

Я удивился, ничего не сказал.

***

Мы с ним одинакового роста были, только он шире, талии никакой чурбанчик, и ноги короткие. Плечи покатые и даже узкие, а грудь широкая. Бегал сильными прыжками, для плавного бега ноги нужны подлинней. Мы одинаково бегали, а в остальном он сильней был.

Он прибыл с двумя младшими ребятами через несколько дней после начала смены. Поднялся на наш чердак, было послеобеденное время, по правилам сон, но мы не спали, болтали о том, о сем... Вошел, и говорит – привет, я с вами буду жить, я из Ташкента. Из Ташкента, ого! Ничего себе проехался... Рядом со мной была незанятая койка, он подошел и говорит – не возражаешь? Как будто она моя!..

После войны я часто вспоминал его, как он теперь, куда делся, на юг пошел или на запад, бросил воевать или продолжает, может, нашел еще страну, где беспорядки или надо устраивать жизнь по справедливости, кого-то выгнать и так далее. А может живет себе в Париже, домик купил в пригороде, лихо ездит на мопеде... Он что-то про мопед говорил.

Но это уже слишком... Разболтался, а про Марину где?

***

Вспоминая, не заметил, как оказался возле дома. Старенький двухэтажный, мы с Мариной снимали первый этаж, две комнаты. С задней стороны огород, туда выходит крохотная веранда с покатым в сторону от дома полом. Квадратные мутные от грязи стекла... кое-где выбиты, дверь снята – проем, и ступеньки спускаются в траву... Марина не захотела жить у меня – панели яд какой-то источают, врачи обнаружили в наших хрущобах. К тому же черт знает где, уйма езды, и транспорт ненадежный, а она в центре работала. Культурный массаж, дипломированная медсестра.

А здесь, словно в диком месте, город хищными присосками окружил, приближается, но не достал еще, такой вот островок запустенья и покоя. До центра двадцать минут... Я очень этот дом любил. Наверху хозяин, старик, месяцами жил у детей, почти не видели.

Каждая неудача несет с собой удачу. Если б не этот дом, многого бы в моей жизни не было. Марины могло бы не быть... Но я не о ней – о доме мечта осталась. А про Марину могу ошибаться. Необузданная страсть хоть раз в жизни должна довести до полной бессознательности. Иначе недовольство рождает горечь – вспомнить не о чем... Часто это заблуждение, не о чем жалеть. Но ведь недоказуемо, и недоказанным останется. А жить нам приходится с недоказанным и с недоделанным, вот беда... Умереть – это понятно, но ведь и жить!..

Хорошо бы сказать свободно и спокойно – было...

Мне передала одна умная старушка, а ей с гордостью поведала гувернантка, дева старая ... – у меня всю жизнь любовь была... На какой-то станции меняли лошадей, задержалась на полдня, с родителями. И там ждал юноша, ему в обратную сторону. Они не разговаривали почти, перекинулись вежливым словом. И вот она считает – было!.. До конца жизни помнила. А он? Никто не знает, может, и он.

И я, человек другого времени, доверчиво передаю дальше, хотя не понимаю. Доверие к истинам прошлых поколений ничем не заменить, ведь не всегда возможно понимание.

Заразился от Григория, мелкая философия на глубоких местах.

Но был такой дом, и веранда, это важно.

Еще была лодка, мостки, глубокая вода, сад на чужом берегу, яблоки... яблоки были...

Но об этом еще рано. Значит, о веранде.

***

По вечерам кресло сюда вынесу, сижу, пока не стемнеет. Марина говорила – ты странный, на что тут смотреть? А я здесь многое видел, вдали от всех. Высотки на горизонте, в летнем предзакатном мареве. Город прямоугольный, серый... а здесь островок жизни, петрушка вытянулась, могучее растение... герань... какие яркие у нее цветы... воробьи скачут... Где, где... Неважно, в старом районе около Сокола, там еще домишки деревянные стояли. А сейчас не знаю, что там, и не хочу туда, смотреть больно.

Так вот, веранда...

Покосилась, доски прогибаются. Я любил ее. Как домик отдельный, кораблик мой... Иногда делал крюк, подхожу сзади, чтобы видеть. Есть такая болезнь, клаустрофобия, страх закрытых пространств. У меня наоборот – любовь к ним. Терпеть не могу площади бескрайние, места скопления людей, улицы широкие, помещения огромные... Хочу, чтобы за спиной надежно было. Как в окопе, да?.. Там рыть их мука – копнешь и тут же засыпает. Пока доберешься до прохлады... Серый среди серой пыли.

Как-то делал ремонт, ободрал обои, оттуда тараканы – еле живы, спинки в пыли... Тут же вспомнил окопы... Но в том доме забывал. Сижу в кресле, передо мной оконце, стекло выбито, вид живой на травы, кусты... у самого крыльца рябина, подальше еще одна, осенью гроздья багровые у них...

***

Рано вернулся, иду, ничего не подозреваю. Детишек в тот день отправил на медосмотр, на два урока раньше притащился.

Чужая страсть плохо пахнет. Он химию преподавал, упитанный парень, добрый, веселый, ничего плохого не скажу. Выглядело убого, смешно. Даже тогда – я увидел, удивился. А как красиво в кино... Все не так! Отвислый жир, брюхо трясется... болотные звуки – чмокания, всхлипы... тусклые глаза, мокрые губы...

Кухонный нож на столе лежал. Сам не успел удивиться. Сказался, что ни говори, навык. Но ударить толком не смог, на полпути остановился. Ничего не произошло – комедия и только! Отсек кусок жира на животе. Даже не отсек, случайно надрезал. Желтый с багровыми прожилками комок, болтается на кожном лоскуте. Он жир прижал к себе как самое дорогое, и, повизгивая, топчется на месте. Потом упал и закатил глаза.

Я бросил нож и ушел. Домик рядом, соседка уехала на неделю, оставила ключ. Я там отсиживался, дрожал от шорохов, всю ночь ждал, что арестуют.

Они милицию не вызвали. На следующий день увидел его в школе, он шарахнулся от меня. Я понял, ничего не будет.

Ничего я особенного не сделал, даже обезжирить этого дурака не сумел. Жирок прирос, наверное, к брюху через неделю. И страх мой быстро испарился. Но толчок был, и название ему – мерзость.

***

Я мерзостно себя чувствовал, словно вывалялся на помойке. Не потому, что такой уж чистенький – это слишком оказалось для меня. Слишком. Какую-то свою границу перескочил.

Все у меня не так.

Тошнота. Куда я попал? С другой стороны, если тошнит, еще существую. И не все потеряно, да?.. Стыдись, плагиат. Ничего, классик переживет... Самому странно, столько хорошего читал, а все равно живу по-идиотски, что это? Словно в грязи копаюсь, а где чисто? Не знаю. И манят, предлагают мне все не то... Вся жизнь или в окопе, или в грязи, или в скуке!

Потом несколько раз рассказывал об этом случае женщинам. В постели, конечно, в темноте. Одна мне говорит, как ты мог, ножом... Не интеллигентно, конечно, поступил. Не могу объяснить. Я не хотел его убивать, просто разозлился, схватил нож, а дальше... рукоять привычная, что ли... Но когда размахнулся, уже знал, что ударить не смогу. Случайно задел, случайно, понимаешь.

Все как бы случайно – случайно банку уронил, случайно ножом двинул...

***

Уехал, учительская конференция подвернулась. Тогда активно опыт перенимали, как лучше знания школьникам всучить. Уже не помогало. Когда общество меняется, не до наук. Люди карабкаются, ногти срывают, чтобы выжить. И этим сами себя губят. Но это слишком серьезный разговор.

Вернулся, Марины нет, вещей никаких, и мебели, что успели накупить. И вообще – ничего не осталось. Несколько хозяйских вещичек, голая квартира. Все бы ничего, веранду жаль. Словно живое существо оставляю. Окна эти беспомощные, ступеньки, ведущие в траву... Одну я чинил, забиваю гвоздь – не держится, пальцами вытаскиваю из гнилья...

Здесь, на веранде я понял, от меня отрезали отжившую ткань, и вместе с ней – живую. Одновременно, по-другому не бывает. Та, что мертва, сначала жила, даже бурно, а потом стала мешать, но я не понимал. В каждом живет примитивный зверь, любой мужчина вам признается. Не скажу, что против, мне нравится. Но потом устаю от самого себя, довольно однообразное занятие, начинает подташнивать от избытка простых чувств. И есть глубокая жизнь, то, что называют вершины, да?.. В этом я слаб – все больше насмешничаю, кривляюсь... Боюсь глубоко проникать. С глубокими мыслями трудно выжить. Когда надо выкарабкиваться, думать опасно, это я точно знаю. Иначе песком засыплет рот и глаза, я видел, быстро происходит. Вот говорят, мирное время... А я не вижу, где оно, по-прежнему топят друг друга и подстерегают.

Конечно, неплохо бы меру соблюсти, чтобы и простые чувства, и глубокие... и вниз до предела, и вверх, то есть в глубь...

Тьфу, зарапортовался, умные мысли хоть кого запутают, не то что меня.

А с Мариной я уже накувыркался, но понятия и решительности прервать не хватало. Что-то давно замечал, но себе не верил, обычное дело. И кто-то за меня, властно и решительно, взял и отрезал, по границе мертвой и живой ткани.

Но вот веранду... живую прихватил, то ли по ошибке, то ли для острастки.

Домой, домой надо, так я думал и повторял, про себя и шепотом, возвращаясь к своему дому на окраине, автобусом, потом другим... Меня качало на ухабах... повороты, лесные дорожки, деревня брошенная, будто разбомбленная, пустые заколоченные дома... окружная... У себя надо жить! Сколько раз я это говорил себе, а сдержать обещание не мог. Все кажется, есть где-то небывалое тепло, люди ждут тебя – а, вот, наконец явился!... Заждались, да?..

Ах, ты, господи, как противно жить.

***

Исчезла Марина, делась куда-то, мы и не развелись.

Я не выяснял, где она и что, так жил несколько лет. Как можно? Настроение было такое, страничка прочитана, хватит с меня. Так со мной не раз бывало – затягиваюсь, увлекаюсь, а потом чувствую – в луже сижу... И одну мысль лелеял – бежать, исчезнуть, забиться куда-нибудь, чтобы тебя забыли, и самому забыть.

А потом Лариса появилась. Подумывал о втором браке, к тому же паспорта меняли, так что пришлось первую жену поискать. Оказалось, Марины нет в живых. Уехала в малоизвестный город в Татарии, там жила, работала, потом ее сбила машина, она всегда неосторожно ходила.

От нее мне достался разваленный домишко на окраине этого городка. Район старый, заброшенный, владельцем долго не интересовались, есть и есть такой. А когда стали с налогами приставать, хватились, обнаружили смерть, кинулись за наследником, а тут и я на горизонте. Платить за наследство не хотел, дорого это, оказывается... И вообще – расстались, ничего от нее не надо. Потом думаю, пусть, лучше мне, чем никому. Мало ли, вдруг выпрут из столицы, у нас никогда не знаешь, кто крайний... и что делать будешь?.. Оформил не глядя. Так этот домик и висел на мне грузом, пользы никакой. И не рассмотрел его толком, а налог пересылал на какой-то счет.

Оказалось, это единственный в моей жизни разумный шаг был.

Глава четверая

***

А теперь ушел и от Ларисы. Вернулся в соседи к Грише, он рад, добрый человек. Старше меня лет на двадцать, а непрерывные романы с продавщицами, пьянки– гулянки... Разные люди у него перебывали – и всякая рвань, и новые художники... а когда-то захаживали образованные диссиденты, театральная элита... Что у него в прошлом, никто не помнит, а я знаю, но помалкиваю, из меня клещами не вытянешь. Тоже лишнего не спрашиваю, не любит. А так человек широкий, вечно веселый за исключением запоев. Когда допекает страсть, становится мрачен, но по-прежнему болтлив, и тут я ему постоянно нужен, очень нужен! Особенно, когда жажда слабеет, когда качаешься между пить или не пить... Разговоры все о жизни и смерти... но о смерти больше говорит.

Иногда сделаешь шаг вперед, потом два назад, и уверен, что вернулся, вокруг те же дома, люди, за стеной бурчит знакомый голос, та же радиоточка с утра до вечера вещает... А ткнешься, в поисках жизни и тепла, одна дверь, другая... и все без толку, соли нет, не курим и спички кончились. Все уже не так! Новые рыла вместо старых милых лиц... Бодрые молодцы, один брови выбрил, у другого серьга в пупке болтается, с ними две блондинки с пустыми глазками, стопроцентный макияж... Внуки предков закопали, сами заселились... Или беженцы из болезненных точек, соблазнили хозяина зеленым призраком, с тех пор старик не просыхает, ночует на подоконнике, на лестничной клетке повыше этажом, постелил пальто, там тепло, пыльно, тихо и вечная луна в лицо... Тетка с сиськами до пояса, тоже купилась на современность, привела крутого хахаля, он в трусах похаживает, брюхо выкатил, глаз кривой, пальцы-сосиски в золоте... Ей временная радость, ему аэродром для дальнейшего полета.

Отшатнешься... – все мимо, все не так, не так!..

Философ недаром предупреждал, дважды в одну лужу не суйся.

***

После той банки все пошатнулось, начало падать с возрастающей решимостью. А сначала ничего, кроме смутного беспокойства... Последствия наших поступков сперва отдаляются, совершают круг почета, потом собираются в стада, и бешеными табунами к нашим хилым юртам и поселкам. Топчут, накалывают животами на рога...

А мы, возводя глаза к небу, – не виноваты, ничего не знаем, откуда напасть, что за комиссия, создатель?..

А это вот – забыл? И это, и то, и сто лет тому назад...

Мой карточный домик рушился, сначала медленно, потом все быстрей.

***

Как я ушел из школы... По-разному можно объяснить, но Кларку почти не трогал. Хотя десятый класс, и девка бывалая, лезет и лезет... На уроке был хороший разговор, законы Ньютона. Как он угадал? Меня восхищает. Мелочи дня надежно заслоняют вечные истины. Подумаешь, яблоком по голове, с кем не бывало... Не было яблока, обывательские сплетни. С утра до ночи сидел на кровати, в белье, не мылся, не брился... Но это школьники не поймут. Вот и получается, украшение истории. Самое безобидное из украшательств – хорошее представляется в идеальном свете.

А потом, как всегда на моих уроках, разговор сошел на жизнь, литературу... Пушкин и Лермонтов, два поколения?.. Отцы и дети, где черта? Сейчас почти каждый год черта. Если каждый год, поколение не вырастет. Человек не муха-дрозофила. Дебильность возникает, если почвы нет.

Из тридцати всего шестеро интересовались, нормальные детишки, а остальные... Пусть тихо сидят!.. Задачки на завтра решают, в морской бой дуются, не мое дело. А кто на задних партах занялся черт знает чем, их стараюсь не замечать.

Давно понял, учить надо тех, кто хочет научиться.

Не по теме, конечно, разговор, хотя кто знает...

***

Гриша считает, человек в наше время должен видеть все как есть. Литература – правда жизни... И как заведет – против лакировки, украшений и вранья. Я не спорю, но все позавчерашний день! Какая лакировка, смрад выше неба от литературы, все тебе как есть, пожалуйста!

Но я не спорю с ним или только ради поддержки настроения. Мы пара сапог, оттого он и сердится на мои фантазии, а я на его безграничное вранье. Здорово, наверное, сочинял, но где все, на какой свалке истории, неблагодарной падчерицы тех, кто ее радостно и бережно пестовал?..

Бывают времена, все написанное надежно и кропотливо сохраняется, в журналах неутомимо гнездятся, не замечая личного времени, доброжелатели писателей и поэтов, старые девы и стареющие холостяки, без литературы им жизнь не впрок. Они радостно тебя принимают, хлопочут, кудахчут, бережно листают толстые пачки бумаг, которыми завалены их крохотные теплые комнатушки. Грудью стоят перед главным, грозным и великим, отстаивая молодой талант. Но "были когда-то и мы рысаками..." – главный шевелит знаменитым усом, роняет скупую слезу на ранец новобранца, – "в добрый путь..."

Но бывает и так, что срочно устраивают ремонт, сдают свои каморки под сигареты с пивом, забытые полки с рукописями толпятся в узких коридорах и темных переходах... Еще ютятся по углам старички, кто терпеливо доживает, кто взъерошен, возбужден, со злобой или отчаянием смотрит в сторону всяческих распродаж... Утрачена атмосфера неторопливого служения, заботливости, которая от веры и ожидания, что, вот, сейчас приоткроется дверь, несмело заглянет гений, которого никто еще не знает... Дверь открывается, им объявляют, что с четверга Наш мир закрыт и вместо него откроется журнал А я?.., блестящий и наглый.

А кому-то повезет из молодых, возьмут за услужливость этажом повыше, где пахнет настырным лаком и блестит паркет, там в обширных кабинетах новые кожанки, дорогой дым, самодовольные юнцы, отчаянная компания держит совет кого протолкнуть и раскрутить, как бы втиснуться, вклиниться, опередить... оставить влажный след на паркете времени...

Времена перемен губительны для искусств, яд на десятилетия!.. То, что по природе своей растет естественно, как лист на дереве, не выдерживает наглого напора, уходит в тень, в забвение, едва теплится...

А некоторые, пережившие свою славу и расцвет, успели ускользнуть, делают вид, что процветают, рассказывают чужим историйки о родной литературе. Пустой труд, чужому не понять языка огромной запутавшейся в истории страны – чудовищно сложен, не хочет подчиняться правилам и законам... как все на наших просторах.

Может, вот так он сочинял, Гриша?.. С настроением, искренно, но несколько многословно, на мой вкус. Теперь все стало жестче, и жизнь и литература. Но не проще.

***

После урока остался в классе, отчет за четверть, обычная тягомотина. А она тут как тут, вилять задом. На уроке не слышно ее, не видно. То, се, смешочки, какие трусики у нее и прочее... Наверное, мой простецкий вид и небрежное поведение давали повод.

Я говорю, отстань, Кларка, перед тобой старый импотент, и вообще... дезертирую в педерасты.

Она психанула, дверью хлопнула и убежала. Вот сейчас, думаю, юбку порвет или блузку, стану я насильником, как в фильме... Не оправдаешься!.. Она по-другому решила. Понемногу распустила слух, что видела меня с каким-то парнем в пустом классе. Пошли, конечно, разговоры... Пришлось с директором объясняться. Ну, да, было у меня с ней два-три необдуманных поступка, каюсь... Со школьного вечера началось. Почти невинные развлечения, а потом разум победил, вот она и взбесилась.

Никто меня не выгонял, я сам ушел. Разыграл возмущение, повернулся, хлопнул дверью. Давно собирался, повода не было. Мы часто нуждаемся в начальной энергии взрыва, в первом толчке. Давно думал, как бы исчезнуть, не видеть эти учительские рожи постные, не слышать их задумчивые переговоры... Наши дети, наши дети... Каковы взрослые, таковы и дети, только они быстрей окружающее воспринимают.

Я тоже хотел, как говорится, сеять доброе, учился по вечерам... А попал, смотрю – яд да локти, борьба за копейки, детей боятся... Интеллигенты недоделанные!.. А дети обречены. Обреченное поколение, вот ваши дети! Их судьба – по лоткам да будкам торговать, перед тремя толстяками спины гнуть. Уже воспитали, не переделаешь. Опять вы мне про исключения из правил... Я не о них. А что исключениям делать прикажете? Вот я, старше их, а тоже исключением стал. Мне в новой жизни места нет.

Предвижу возмущение – высокие слова, а сам со школьницей черт знает что... воспитатель поколений!..

Я не оправдываюсь, хотя не черт знает что, а пошутил слегка, никакого вреда ей не принес.

Но с моралью у меня недоработка, это точно. Особенно в половом вопросе.

А если проще и честней – наплевать. Надоело, и ушел. Осталось, правда, темное пятно – ни терпения, ни умения не нажил и не проявил.

Я же говорил, терпеть не могу детей.

И вообще, оставьте меня в покое все!.. Ушел потому что тошно стало, места себе не находил... Трудно объяснить, если сам не понимаешь.

***

С детства меня допрашивали, допытывались, кем хочешь быть. У взрослых любимый вопрос, а потом смеются над простаками. А что за превосходство, спроси почти любого взрослого, кем хочешь... Никем!.. Он хочет спокойной жизни, денежек и счастья. Особенно с этим счастьем с ума сходят – пойди туда, не знаю куда...

Так что нечего хихикать над детскими мечтами.

О пении говорить не хочется, что отрезано, лучше забыть. Ну, горько бывает, когда слышу великие голоса. Может, и я бы мог...

Пустое это, пустое. Отвернуться надо, жить тем, что осталось. И этого не так уж мало. Например, я еще писателем хотел стать. С тех пор, как читать научился. Потом всю юность носил желание, только о чем писать, не знал. Книжечка записная, да, была. Постоянно записывал – о детстве, потом о войне. Бывает, не задумываюсь над смыслом, нравится ощупывать слова. Будто пальцами чувствуешь – твердо! А иногда вязко, или жидко. Или холодно. Горячо... А выбрал физику?.. Ничего не выбирал, пробовал в три места поступать, получилось в педагогический, вот и учился. Правда, я физику любил всегда. К тому же, куда идти, что есть, чтобы писателем стать?.. Никто не знает. Старания бесполезны, говорят. Также как с голосом – есть или нет. Писателями рождаются.

Но не все писатели знают, кем родились, вот беда...

После неудачи с педагогикой уже некогда пристреливаться стало. Когда бессмысленно болтаешься годами, за тридцать уже, то временами накатывает отчаяние – и это все?.. А кругом суматоха, грязь, никакой ясности... Нет уж, лучше на амбразуру, чем в болоте валяться. Решайся, говорю себе, пиши, если хочется, тем более, хороший писатель похвалил...

Только зачем было из школы уходить?.. Ведь неизвестно, есть талант, нет таланта... Вот и писал бы себе по вечерам, среди школьных тетрадок. Не рисковал бы, все-таки твердая почва под ногами...

Не получилось. Там бессилие постоянное – дело, похоже, стоящее, а сделать ничего не можешь. Я физику любил, а детей учить не получалось. Не хотели они учиться, никакого интереса! Я говорил, человек шесть, остальным был не нужен. Поговорить с некоторыми – мог, с теми, кто отзывается. А там надо всех любить, прощать, тянуть к свету... Ну, уж нет, я не священник. Видел, какие штуки с людьми вытворяют, об этом уж молчу... Дети злость во мне вызывали, большинство – наглые тупые рожи, вот что я вам скажу!.. Когда их туда приводят, все главное уже заложено, только чуть-чуть подправить можно. Если ребенок в десять читать не любит, не интересно, что за буквами ничем не поможешь.

Правильно – неправильно... какая разница!.. – противно стало, душно, вот и ушел. Знакомым непонятно, только один человек поддержал. Гриша-сосед, конечно. Он всегда за меня, прав я или не прав. За это люблю его. Спорщики всегда найдутся, прибегут, поэтому важно, чтобы надежная защита за спиной. А того, кому истина дороже, – подвесить бы за яйца...

Извините, вырвалось вопреки стремлению к чистоте языка.

Я не так уж прост, но не интеллигент, никак нет.

***

Короче, вышел из школы с трудовой в кармане, побрел домой. По дороге прихватил три бутылки красного. Денег выдали миллион, мог и четыре бутылки взять, но разум воспротивился. Григорий через эфир учуял событие, тут же стучится в дверь.

Правильно, я сам всегда ва-банк, – он понимающе кивает, – какой из тебя учитель. Работенку подыщем, чтобы хозяином времени стал. Начнешь, наконец, корпеть всерьез. За что тебя Виктор, покойник, расхвалил?.. Бездельник, что с того времени написано?..

Он правду говорит, не получалось. Он во мне не сомневается, это приятно, только я сам в себе сомневаюсь. Очень уж непостоянный человек...

Поговорили, поспорили, хотя с ним спорить – особое умение необходимо. Если я за, то и он – за. Тогда я против, и он туда же. Потом я опять за, а он хитер, пропускает момент, ждет следующего поворота, чтобы безоговорочно одобрить. Гриша совсем не простой человек. Я его ловил неоднократно на безыдейном соглашательстве!.. Он всегда возражает – главное не истина, а боевой дух поддержать... Я думаю, он прав, но, бывает, злит меня бесконечно.

За спорами не заметили, как вино исчезло. Он спохватился – я к себе, пора спать ... И к двери, оставляет меня с бедой наедине. Как же, спать... врет, только раскочегарился. Побежал через дорогу к гастроному, там всегда ждут свежего человека.

А я созрел уже и перезрел, качусь вниз. Не выношу спиртного. Вернее, нежно люблю, оно меня не выносит. Всегда был слабоват, а после ранения совсем никудышный. Экстаза никакого, хоть плачь. Тошнит. Рвет неотвратимо, как наказание на самом пороге преступления. Так что я даже осторожно пью.

А в тот вечер из-за настроения бдительность потерял.

***

Покачнулось все, того и гляди стены рухнут. Репетиция конца света?.. Не до шуток стало. Воздуха маловато. Врач мне приказал – ни-ни... Я советом пренебрегал, но в меру. На аварийный случай под кроватью алюминиевый тазик. Упал на одеяло, чувствую, не поднять головы, такой обстрел предстоит. Полетел как лист осенний, куда-то вбок, вбок... планировал сначала, потом закружило... Чтобы не рвать на себя, перевалился на бок, на спине, говорят, опасно. К тому же противно, если на грудь – сначала горячо, потом воняет. Но все равно простыню замарал, по ней стекало. Зато в правильное место, в тазик, как задумано.

И еще раз, и еще...

На рассвете очнулся, кругом холодная блевотина, окружение соответствует настроению. За окнами день тронулся, неприятная у него погода – серая изморось да плюс три с половиной, хуже не бывает. Как назло, в кране вода ледяная, а ведь давно отопительный, бля, сезон!.. Слегка отмылся от своей мерзости, стащил с кровати простыню, скомкал, сунул в мусоропровод. Последняя была, но не стирать же... Черт с ней.

Потом Гриша заглянул, свеж как совесть новорожденного – а не повторить ли?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю