Текст книги "Взгляд на жизнь с другой стороны"
Автор книги: Дан Борисов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Что в этом такого? Ничего особенного, если не учитывать первую любовь и юношеский романтизм, но, даже если учитывать? Что может быть посредине большого и хорошо освещенного помещения, в окружении нескольких десятков людей? Ничего. Ничего и не было, но почему-то эта ночь в трюме до сих пор вспоминается мне и, как недавно выяснилось, не только мне.
Жаль, что эта ночь быстро кончилась. Верней, кончилась не ночь, а наше пребывание на пароходике. Еще не рассвело, когда мы прибыли в Ульяновск.
Первый раз за всё путешествие мы увидели новенькое вполне современное здание речного вокзала. Правда, никакого сервиса, буфетов там и проч. не наблюдалось, и вообще, там никого не было. Мы решили продолжать ночевать в большом зале вокзала. Вокзал оказался настолько современным, что там не нашлось даже привычных всем, хоть и жестких, трехместных скамеечек. Их заменяли пластиковые полустулья, верней полукресла, эдакая впуклость на ножках. Если бы это были стулья, то можно было бы составить три стула рядом и лечь. Это менее удобно, чем на скамеечке, стулья разъезжаются при неловком движении, но всё же устроиться можно, а с этими полукреслами такой операции не проделаешь – мешает улечься боковая поверхность, якобы заменяющая подлокотники. Я так думаю, что эту конструкцию придумал человек очень вредный с одной мыслью и целью: «Вот хрен вы поспите у нас на вокзале! Нам и без вас забот хватает».
Я всё-таки устроился кое-как на двух этих впуклостях и заснул, и проспал часа три, о чем потом часа полтора-два жалел, потому что не мог разогнуть шею от боли в оной. Так и ходил, голову на бок. Кроме боли присутствовало еще и некоторое удивление – города не было! Со стороны реки было всё в порядке, солидно и основательно, а с другой стороны, где должен был быть город, родной город великого вождя, был луг, уходящий куда-то вверх, грунтовая дорога и с десяток козьих извилистых тропок. Кстати, эти самые козы спускались медленно сверху вместе с коровками, мирно щипля травку.
Город оказался на самом верху. Обычный, зачуханый, деревянный русский городок. Тогда готовились к столетию Самого . В следующем, 1970 году и должны были строить что-то грандиозное в ознаменование, так сказать, но у меня это что-то не отложилось. Единственное воспоминание, оставшееся об Ульяновске – суперновый тогда армейский джип УАЗ-469. Я не только посмотрел и посидел в нем, но даже чуть-чуть прокатился. Это случилось во время экскурсии на Ульяновский автомобильный завод. Нас водили по цехам, где тогда на конвейере шли «козлики» – ГАЗ-69к сегодняшнему дню давно уже снятые с производства и «буханки», к сожалению выпускающиеся до сих пор в первозданном виде. Конечно, было интересно посмотреть автомобильный конвейер в действии, не знаю как нашим девчонкам, но мне было очень интересно, но самое интересное ждало в экспериментальном цехе: новый армейский джип, он стоял на яме с открытым верхом красивый, как крокодил в брачную пору. Я тогда еще обратил внимание, что военные машины напоминают хищников. Я спросил разрешения у экскурсовода (рабочих возле машины не было, скорей всего мы попали в обед), экскурсовод не возражала, и я забрался в машину.
Я уже сказал, что машина стояла на смотровой яме, но «ямы» эти бывают или с заглублением для механика, или с возвышением для машины. Эта яма была второго типа – довольно широкий подиум с покрытием из рифленой стали. На мой взгляд, совершенно естественно, что, еще толком не осмотревшись в кабине с полуразобранным щитком приборов, я уже выжал сцепление и дернул ручку переключения передач. И не менее естественно, машина плавно покатилась, развивая скорость на спуске, назад, где стояла ничего не подозревавшая экскурсия. Тормоза, естественно не работали, но, слава богу, всё обошлось. Я успел-таки включить вторую, или даже первую передачу и отпустить сцепление. Машина, прокатившись уже по ровному полу метра три, остановилась. К моему счастью или сожалению никто даже ничего не заметил.
В следующий город мы добирались уже вполне достойно, на большом теплоходе. И город оказался большой и более чем достойный. Единственным темным пятном стал общественный туалет на центральной площади.
За всю жизнь мне запомнилось не так уж много общественных сортиров. Первый – на Трубной площади, вовнутрь я не заходил ни разу, но видимо, такая уж сила первых детских впечатлений: сейчас на том же месте построили новое здание метро, однако, мне оно все равно видится общественным сортиром. Самый лучший образец этого заведения я видел в Ирландии, в аэропорту. Язык не поворачивается назвать это чудо коммунального хозяйства сортиром, даже туалетом нехорошо. Это была приведенная в идеальный порядок Сандуновская баня, если не музей изящной скульптуры из фаянса.
Запомнился сортир в Хабаровском аэропорту, где в качестве пересадки на Сахалин мы просидели не меньше суток, и воленс-ноленс приходилось этим безобразием пользоваться. Это была длинная кишка с кафельными стенами, длинной метров десять – шириной не более двух. С правой стороны располагались унитазы турецкого типа без кабинок, даже без каких-либо перегородок, а слева, по кафельной стене стекали струйки воды, писсуаров не было, писать нужно было прямо на стенку. На счет ширины помещения я, скорей всего погорячился – не было там двух метров, потому что брызги от писателей слева легко долетали до мыслителей справа. Ну, и конечно запах…
Но Хабаровский запах не шел ни в какое сравнение с запахом Куйбышевским. Здесь, видно, что-то случилось с канализацией и одновременно с вентиляцией, одним словом, вонь стояла густая и совершенно не возможная. Я, вообще, наверное, туда бы не пошел, но ситуация приближалась к критической – мы вышли из кинотеатра, где смотрели только что вышедшую на экраны комедию Гайдая «Бриллиантовая рука». Этот фильм и сейчас еще смотрится прекрасно, а тогда просто «обоссаться было можно», и я, помню, забежал в этот ужас, не дыша, сделал свое небольшое дело и бегом обратно. А посредине этого зловония в полумраке стояли три мужика и смаковали бутылочное пиво, и даже чем-то закусывали, но это, благодаря скорости передвижения, я не очень отчетливо помню.
Еще одно выпуклое воспоминание той поездки связано с посещением города Жигулевска или Тольятти, где тогда активно строился автозавод, к нашему, кстати, большому разочарованию, потому что заранее всё представлялось совсем иначе. Мы рассчитывали угоститься жигулевским пивом прямо из источника в патриархальном городке, а попали на огромную стройплощадку. Но основное мое воспоминание связано не с этим и ни с Куйбышевской ГЭС, которую мы там посетили, а с Жигулевскими горами. Горы эти, до смешного низкие, чуть не оставили меня калекой.
Некоторые ситуации в жизни удивительным образом повторяются. Перепросматривая свою жизнь, я сейчас обращаю внимание на это. В частности, случай в Жигулевске потом, в усиленном варианте, повторился на Кавказе, на серьёзной скале.
Но это было позже, а в тот раз, вроде бы, не было ничего страшного. Какой леший меня понес влезать на эту гору? Снизу она казалась простенькой, но, в какой-то момент, я повис, зацепившись всем чем только можно за грунт (руками, ногами, животом, подбородком и т. д.), потому что вдруг понял, что если я сейчас сорвусь, то мало не покажется. У альпинистов существует понятие «есть куда падать». В данном случае, у меня было, куда падать – метров так пятнадцать-двадцать. Мало? но это выше, чем крыша пятиэтажного дома! Снизу расстояние, наверное, выглядело смешным и действительно, снизу смеялись мои товарищи… мне было страшно и обидно одновременно.
Завершили культурную программу поездки посещением Куйбышевского ГПЗ, если не ошибаюсь №4. То ли сам завод был хорош, то ли экскурсовод знал своё дело, но впечатление осталось очень приятное (я до сих пор горд за отечественную подшипниковую промышленность) и более того, вся технология производства образно и ярко запечатлелась в памяти. Это, правда, сыграло со мной злую шутку в институте, на экзамене по Деталям машин, но об этом потом, если я до этого доберусь.
Обратная дорога почти ничем не запомнилась, кроме дурацкого названия города «Новокуйбышев». Ну ладно бы еще Новая Самара, взамен переименованной.
2. Неполное среднее
С осени в школе маразм и скука. От скуки в какой-то день все мальчишки нашего класса договорились прийти в галстуках. Причина была в том, что пионерские галстуки и школьная форма остались в прошлом и нас все ругали за паршивый внешний вид, а тут все пришли в отцовских галстуках, кто с узлом, кто с резиночкой. Эффект получился сногсшибательный, девочки были в трансе, учителя забывали закрывать рот. Некоторые личности из других классов над нами смеялись, но мы выдержали форс и укоренились в своём намерении, так и проходили в галстуках до окончания школы. Я, к тому же, стал носить отцовские шляпы.
Галстуки ума, конечно, не прибавили. Глупостей творилось немало. Например, классический случай с Иваном Лаврентьевичем. Несмотря на страстно оттопыренные ноздри чувственного еврейского носа, он, в обычном своем состоянии, пребывал в завидном спокойствии. Совершенно индеферентно он ставил двойки или пятерки в начале урока и потом, также спокойно переходил к объяснениям нового. Но иногда он срывался.
Я не отношусь к людям, которым математика мать родная. У каждого свои способности. Я, например, в алгебре по сей день ни бум-бум. Но на удивление, всегда любил геометрию. Иван Лаврентьевич терпеливо выводил мне по алгебре тройки вместо двоек, а по геометрии ставил четверки вместо пятерок. Но был у нас в классе такой Юра Г (в дальнейшем Ёж), при выслушивании которого наш математик терял самообладание. Ёжик не выглядел шибко тупым, вполне нормальный парень, папа, правда, генерал, ну и что? Ну, не дается человеку математика, что кипятиться то? А Иван Лаврентьевич доходил аж до брызга слюной.
В один прекрасный день мы проделали такую штуку: сняли с гвоздя портрет Ильича и просто поставили его сверху на классную доску, ничем незакреплённым. И начался урок. Иван Лаврентьевич появляется в дверях в своем постоянном синем с белой ниточкой костюме, слегка посыпанный перхотью и мелом, с большими треугольниками под мышкой и с не менее постоянным жутким запахом Беломора. Уж до чего мы сами приходили в класс прокуренными.
В школе было несколько мест для курения учеников, нелегальных, разумеется. Самым характерным в этом отношении был мужской туалет на четвертом этаже, там набивалось курильщиков столько, что стояли спина к спине. Можно было, в принципе и не курить – вместо воздуха был почти чистый дым. Некурящие, в том числе и учителя, во время перемен сюда не ходили. Нас, конечно, гоняли оттуда, но лениво, раз в три дня, примерно. Заходил кто-нибудь из учителей впредбанник и громко произносил магические слова: ага, дескать, попались! Вся публика после этого, молча и не гася сигарет дефилировала на лестницу к чердаку, где обстановка была примерно такой же. Грязь, дым, потолок в черных пятнах от прилипших спичек.
Кстати сейчас такого безобразия уже нет ни в школах, ни в подъездах. Культуры не прибавилось, просто строители перестали пользоваться меловой побелкой. Для того чтобы повесить спичку, нужно было плюнуть на стенку и задним концом спички накрутить липкий меловой шарик, потом поджечь спичку и бросить в потолок. Спичка прилипает головкой вниз и, догорая, создает на белом потолке черное пятно сантиметров пять в диаметре. Безобразие! А надписи на стенах? от самых простых, трехбуквенных, до изрядно развернутых, иногда в стихах. В дверях было приглашение к творчеству: «Пусть стены этого сортира украсят юмор и сатира!», внутри: «Покурил – оставь бычок, не бросай его в толчок!» Лично мое воображение поразила одна надпись, настолько, что я её помню до ныне в полной графике. Представьте себе надпись, выполненную красивым художественным шрифтом: «Приходи, Маруся с гусем, по****ся и закусим».
Иван Лаврентьевич каждую перемену курил в учительской, у окна. Видимо, такова была особенность его физиологии – когда он входил в класс, казалось, дым еще продолжал идти из его ноздрей. В тот раз, он как всегда, оставил деревянные треугольники на подставке доски и, не спеша, прошел к столу, сел и раскрыл журнал. Yes!!!
– Ёжицкий, к доске.
Вообще-то, ударение в фамилии правильно было ставить на первом «и», но Иван Лаврентьевич всегда коверкал его фамилию, делая ударение на первом слоге. Он всегда, в начале урока вызывал к доске трех учеников, так же было и в этот раз, но можно было не сомневаться, что Ёж останется последним. Так и случилось. О подставленном портрете знали несколько человек, Ёж в это число не входил. Он стоял у доски и что-то мямлил, не подозревая, чем это для него сегодня закончится. Иван Лаврентьевич уже несколько раз гневно посмотрел на него, пока еще не вставая с места. Но вот он встал, идет к доске.
– Ёжицкий!!! Это же… … … пустое место!!! – он всегда так говорил, и в том месте, где стоят точки, он громко стучал по доске костяшками своих жестких пальцев, он поступил так же и в этот раз.
Портрет покачнулся, но не упал бы, если бы в этот раз Иван Лаврентьевич не поставил точку, вернее восклицательный знак, уже всем кулаком. Ильич даже подпрыгнул, после чего плашмя опустился на голову учителю.
Безобразие? Да, безобразие, но что было, то было. Кстати, никаких политических последствий этот инцидент не имел. Нас сейчас пытаются убедить в том, что в СССР, при той проклятой политической системе за такие штучки с портретом главного Вождя могли и посадить. Враньё. До 53 года, может быть, не знаю, но с шестидесятых и позже? Смешно. Впрочем, одно последствие имело место – Иван Лаврентьевич перестал стучать по доске.
К тому же периоду времени относится среднемассовое вступление нашего класса в комсомол. Раз в месяц отбирались из нас как бы самые достойные, учили устав и еще что-то, ехали в райком, там их принимали или отказывали временно. Тоскливое мероприятие, как и вся Всесоюзная организация молодежи. Единственное, что твердо запомнилось, это сам Ленинградский райком ВЛКСМ, который я тогда посетил первый и последний раз. Живя в Советском Союзе, мы считали, что имеем на шее мощную бюрократию, не догадываясь, что при «свободе и демократии» чиновников будет в десятки раз больше. Сейчас, какая-нибудь сраная регистрационная палата, извиняюсь, вся в мраморе – не подходи! А тогда только партийные здания, как временно исполняющие обязанности храмов, отделывались достаточно дорого, а все остальные были гораздо проще. Но некоторые присутственные места являли собой вид просто таки неприличный. Как выяснилось, к таким заведениям относились и райкомы комсомола: давно не крашеные стены, старая поломанная мебель, даже лампочки не везде. Гаже тогда могло быть только в милиции.
Какие-то три невзрачных личности разного пола с громкими комсомольскими должностями долго мурыжили нас, выпытывая сведения про режимы в Конго и Боливии, а так же про ордена ВЛКСМ. Потом приняли. Мы получили комсомольские билеты – иметь личный документ тоже было определенным этапом в жизни.
Паспорт давали, по-моему, в шестнадцать лет. Тогда он был темно-зеленого цвета, размерами поменьше нынешнего, но толще, потому что в нем проставлялось еще и место работы.
Восьмой год обучения в нашем, в целом довольно приличном классе, напоминает мне какую-то вакханалию. Причина, как я понимаю, была в том, что некоторым переросткам, по мнению РОНО, нужно было закончить своё обучение, получить хотя бы свидетельство о восьмилетнем образовании. У нас появились товарищи на несколько лет старше и, мягко выражаясь, со странностями. Не буду вспоминать всех, но не могу не заметить, что в восьмом классе с нами за партами сидели, в частности, проститутка и алкоголик.
Женя Гусенский, добрейшей души человек с вытянутым крупным поповским даже, пожалуй, монашеским лицом и широко раскрытыми на жизнь удивленными глазами. У него был один недостаток, с точки зрения медицины, он был окончательным хроническим алкоголиком. Он приходил утром в школу, имея в портфеле пару бутылок портвейна, причем, ничего плохого он в этом не видел. Не знаю, где он брал этот портвейн или деньги на него, но факт остается фактом. Выпивать в одиночку скучно, поэтому Женя с удовольствием делился. Однажды на уроке анатомии мы смотрели какой-то учебный фильм и в темноте кинокласса, на задней парте, мы упились с Женей до положения риз, закурили и давали похабные комментарии к происходящему на экране. Инициатива, скорей всего была моя, т. к. Женя, напиваясь к концу учебного дня, становился от этого только добрей и восторженней.
С кем поведешься от того и наберешься. Не знаю, кто от кого набирался, но в те поры, я вел себя безобразно: драки и всякого рода хулиганства стали обычным делом. Как раз тогда у меня появилась кличка Батя. Я видимо здорово надоел и родителям, и в школе, поэтому после окончания восьмилетки родители решили отправить меня в Суворовское училище с надеждой на то, что воинская дисциплина сделает меня человеком.
Никакого выпускного вечера по поводу окончания восьми классов не было. Были экзамены, потом нам в полуторжественной обстановке вручили свидетельства о неполном среднем образовании. Чтобы хоть как-то почувствовать праздник мы с Сучком отправились в Серебряный Бор. На последние деньги купили бутылку вина, взяли напрокат лодку и сняли девочек. Скорее, правда, это они нас сняли. Они учились в одном из театральных учебных заведений. Одна из них была серой мышкой, вторая – командирша. Эта командирша, сидя на корме, распределяла обязанности: кому и где сидеть, кому что делать. Самое удивительное, что мы все слушались. Она заставила меня в одиночку выпить всё вино и когда решила, что я уже полностью избавился от комплексов, допустила до себя. Если бы мне за день до этого сказали, что я ради того, чтоб подержаться за сиську, могу кинуть друга, я бы не поверил, но факт есть факт. Физиология, однако.
Суворовские училища в то время стали готовить военных переводчиков, а в Москве преподавали только английский язык, поэтому, с моим французским можно было учиться или в Ленинграде, или в Киеве. Я попал в Киев. Директор школы дал мне прекрасную характеристику, которая не очень вязалась с тройкой по поведению в аттестате. Директор был добрым человеком, но, давая мне характеристику, безусловно, рассчитывал помочь мне поступить в училище с тем, чтобы я больше не возвращался в школу. Хотя, при самом акте передачи этой бумаги, он сказал, что ждет меня обратно и примет безоговорочно. Не знаю как директор, но большинство учителей не были рады моему возвращению.
3. Киевское СВУ
Я уже немного знал Киев, и бульвар Леси Украинки нашел без посторонней помощи. СВУ располагалось в здании бывшего кадетского корпуса, в красивом желто-белом здании, постройки 19-го века. Я предъявил направление, доложился, как положено, по стойке смирно и получил себе койко-место в казарме. В ранние годы всё кажется большим, но в данном случае, даже без учета юношеского расширения глаз, казарменный зал выглядел слишком большим для спального помещения. Однако абитуриентов набралось столь много, что, в конце концов, стало тесно, особенно ночью, от звуков и запахов.
Довольно быстро организовалась своя компания. Четвертый интернационал: киевский еврей, хохол из Сумской деревни, молдаванин и трое русских, включая меня. Все были очень колоритными личностями. Хохол худой с большими, грустными карими глазами, с аромантейшим украинским выговором (собственно, говорил он по-украински, но вполне понятно для нас), с только еще пробивающимися, но уже висящими вниз усиками, он выглядел живым Хомой Брутом из гоголевского Вия.
Молдаванин был суровым, но добрым парнем, в свои четырнадцать лет настолько зарастал черным волосом, что бриться ему было желательно по два раза на день. Из русских один был культуристом, он иногда задирал рубашку и показывал пляски живота. Он посмеивался над своими умственными способностями, считая, что для армии его мозгов вполне достаточно. Второй – Леша, мягкий, добрый, очень надежный товарищ, всегда готовый помочь чем угодно, но перспектив у него в армии не было никаких. Его тайну знал только я. Медкомиссия пропустила его в училище случайно. На самом деле он был гермафродит.
Кроме основной, абитуриентской компании была еще одна, в которую нас втащил Игорь, киевский еврейчик, не сказать, чтобы толстый, но совсем не отличавшийся сухостью, интеллигентно шпанистый, он всё время хотел казаться старше и опытней, чем был на самом деле. Я с ним излазил половину Киева и он познакомил нас с ребятами из духового оркестра, у которых мы потом часто пропадали в свободное время. Это был обычный военный духовой оркестр с худыми трубачами и толстыми барабанщиками. Чем оркестр был связан с училищем? не знаю. Большинство музыкантов были сверхсрочниками лет тридцати-сорока, но были и солдаты срочной службы и даже воспитанники (что-то типа сынов полка), с одним из которых Игорь водил дружбу.
Что касается меня самого, то я был москвичом, что уже само по себе привлекает многих. Хотя чаще это приносит неприятности, особенно в армии. Я в этом убедился на первом же построении.
Толстый розовощекий подполковник, делавший перекличку, дошел до моей фамилии и ажно изменился в лице.
– … москвич???Три шага из строя, шагом марш!
Я вышел, как положено, строевым шагом и повернулся лицом к товарищам. Прежде чем вернуться на свое место, я выслушал целую лекцию о вреде москвичей делу воспитания достойной смены офицерского состава вооруженных сил. Он бы назвал меня и всех, кого он подразумевал в одной компании со мной не москвичами, а москалями , но перед строем не решился. Я узнал о том, что один единственный москвич, затесавшийся в прежние годы в училище, обучил всех курсантов выпивать, курить и играть в преферанс. Подполковник поклялся перед строем, что не допустит моего поступления в училище, и предложил сразу ехать домой, однако, милостиво разрешил вернуться в строй, где Игорь мне тут же занудил в ухо про дискриминацию интеллигенции, особенно по пятой графе.
Я не боялся подполковника, но на первом же экзамене убедился в его серьезных намерениях. Экзамен был по математике. В качестве преамбулы преподаватель сначала по-русски, потом по-украински (путая слова) объявил, что мы имеем право писать на любом языке, а именно на украинском, русском или французском (это была шутка такая, потому что цифры всё равно арабские), выдал листочки с печатями и пожелал удачи. Математика никогда не была моим коньком, но примеры были легкие, и я был уверен, что будет четверка, ну уж трояк – это самое малое.
На следующий день обнаруживаю в списке против своей фамилии – «2». Иными словами, можно собирать вещи. Но не зря Александр Иванович, директор нашей школы, был уверен в том, что я останусь в Киеве. У меня был туз в рукаве.
Я позвонил в Москву, отцу. Я имел право одного звонка, как сейчас говорят в телепередачах. Но звонил-то я в Главное политуправление сухопутных войск! Воспользовался бы я этим правом, если бы не было по отношению ко мне откровенного хамства? не знаю. Я честно рассказал отцу про ситуацию и про подполковника с его москвофобией. Отец велел мне возвращаться в училище и продолжать сдавать экзамены. Выйдя с переговорного пункта, я еще погулял по городу и только к вечеру вернулся в училище. В экзаменационных списках против моей фамилии уже стояла пятерка. Попавшийся мне навстречу подполковник, увидев меня, стал не розовощеким, а откровенно красномордым. Он прошипел что-то мне на ухо, но открытых придирок с его стороны я больше не имел.
После очередного экзамена мы с Игорем пошли гулять по городу, с расчетом зацепить девчонок. По пути к нам привязался пьяненький мужичок. Я больше молчал – интересно было послушать двух хвастливых петухов: у одного по пьянке язык развязался не в ту сторону, а второй от природы без этого не может.
Концовка этой встречи осталась для меня знаковой на всю оставшуюся жизнь. Однако, по порядку. Сначала они спорили о том, кто лучше знает Киев, потом о чем-то еще. Когда добрались до женского вопроса, мой приятель заявил, что мы сейчас как раз идем к шикарным девочкам, и единственное, чего нам не хватает это десятка презервативов, никак не меньше. Его пьяненький оппонент заявил, что у него этого добра хоть отбавляй, пошли за мной, дескать, сейчас отсыплю.
Мы пришли в один из переулков возле Крещатика. Наш благодетель скрылся в дверях коммуналки, заверив, что через минуту вынесет нам то, что нужно. И пропал. Мы понимали глупость ситуации, но просто взять и уйти было, вроде как, неудобно. В конце концов, мы позвонили в квартиру. Еще через какое-то время смущенная женщина в халате и фартуке вынесла нам что-то завернутое в газету, извинилась и сказала, что её муж лег спать и велел нам передать «вот это». Смущенные не меньше неё, мы быстро ретировались, и только уже на Крещатике, сев на скамеечку, развернули переданный нам сверток.
Там ничего не было – это была свернутая многократно газета «Вечерний Киев». Мы долго смеялись. С тех пор я иногда, попадая в подобные ситуации, а они случаются со всеми: многие люди обещают золотые горы, а выполнить не в состояние даже… в таких случаях я просто говорю: «Вечерний Киев». Люди не понимают, но это ничего, главное я понимаю.
Из нашей компании в училище не поступил никто, кроме меня. После окончания вступительных экзаменов, абитуриенты разъехались, в казармах стало тихо. Остались тихие, скромные мальчики в черной форме с красными лампасами, всё время сидевшие, уткнувшись в книжки. Радости от поступления у меня не было совсем. Черное с красным в цветах кадетской формы навевало какие-то похоронные ассоциации. На улице всё время шел дождь. Музыкантский взвод дул в свои трубы, но это уже не радовало.
Человек строит планы на жизнь, чего-то хочет, чего-то нет, к чему-то стремиться всем сердцем, всем своим существом, но судьба все равно поступает по-своему. Я, например, с удовольствием служил бы в армии, всю жизнь. Я несколько раз в дальнейшем делал попытки остаться в кадрах МО, но, видно, не судьба. Хотя из суворовского училища, надо быть честным, я ушел с удовольствием. Это произошло неожиданно. Я сидел в аудитории с развернутой книжкой, как и все, и делал вид, что читаю. Вошел капитан Туманов и пригласил меня с собой. Мы с ним были одни в офицерской комнате, он долго говорил, при этом пряча глаза. Я сразу понял, в чем дело и откуда ноги растут. Суть дела была в том, что мне назначили дополнительную медкомиссию. Капитан Туманов был очень хорошим человеком, и мне в этот момент было его жалко. Он очень корректно, почти незаметно, но все же оправдывался передо мной, курсантом.
Дальше все произошло быстро. Пожилой хирург быстро разглядел у меня сколиоз какой-то степени и признал негодным к строевой службе. Диагноз в дальнейшем ни разу не подтвердился, тем более на военно-медицинских комиссиях, но тогда я ни с кем не спорил и ни на кого не обижался – мне хотелось домой. Не помню, почему я еще несколько дней проторчал в Киеве. Меня уже сняли с довольствия, и мне все время хотелось есть. Но то, что я помню об этих днях, подтверждает известное мнение о божественном промысле, в частности о манне небесной. Бог не дает человеку остаться без самого необходимого.
В один из этих дней я сидел на скамеечке под каштанами Крещатика, когда вдруг на бульваре появились цыганки. Публику вокруг как ветром сдуло. Остались только я и маленький, нервный мужчина лет 35—40. Я демонстративно вывернул карманы, и ко мне тут же потеряли всякий интерес, а вот его третировали долго, но он им так ничего и не дал. Уже уходя, цыганки громко бранили мужчину за жадность и обещали ему всего самого наихудшего. Отделавшись от цыганок, мужчина пересел ко мне поближе и начал оправдываться. Он очень хотел показать мне, что он никакой не жмот, а все это дело принципа. В доказательство он покормил меня вкусным обедом и даже дал с собой немного денег.
Правда, это был мой последний обед в Киеве, еще пару дней я перебивался с хлеба на квас. Когда я, в конце концов, добрался до вокзала, в кармане у меня было двадцать копеек одной монетой. Вокзал был частично закрыт в связи с эпидемией холеры, и к кассе можно было подойти совершенно свободно, без всякой очереди. Я выложил в окошко свое воинское требование, по нему мне был положен билет, не смотря ни на какую холеру.
Поезда шли полупустыми, мест было сколько угодно, и кассирша предложила мне доплатить три рубля и ехать в купе. Я гордо отказался. Тогда мне было предложено за полтора рубля получить плацкарту. Даже если бы я имел эти деньги, какой толк мне был в плацкарте, нужен был бы еще рубль за белье в вагоне. Получив, наконец, маленькую картоночку с дыркой (билет в общий вагон), и узнав, что до поезда еще более трех часов, я пошел тратить деньги.
Трезвый расчет подсказывал, что нужно оставить пять копеек на метро, но я не послушался голоса разума и истратил все деньги сразу. Купил за пять копеек пирожок, на 14 коп. пачку папирос «Север», называемых в простоте гвоздиками, чтобы заглушить приступ голода, который неизбежно возникнет после съедания одинокого маленького пирожка, а на последнюю копейку гульнул стаканом газировки. Время до поезда прошло быстро – в курилке собрался кружок анекдотчиков. Сначала, правда, нас было двое, потом потихоньку дошло человек до двадцати. Даже милиция подходила, привлеченная громким хохотом.
Анекдоты раньше были веселые, не то что ныне. В наше время меня больше всего тревожит отсутствие хороших анекдотов – не к добру это.
Анекдоты в кампании начинались с какой-нибудь ерунды. Кто-то, например, говорит:
– Ну, что ты всё споришь? Слышал про спорщиков? Один другому говорит: «Спорим, я себя за глаз укушу? десять рублей ставлю». Согласились. Он стеклянный глаз достал и укусил – выиграл и тут же предлагает опять уже на сто рублей, что второй глаз укусит. Опять согласились. Он достал изо рта вставную челюсть и за другой глаз укусил.
Все смеются, а кто-то еще говорит:
– Про спорщиков лучше есть. Прокурор вызвал одного к себе и говорит, что посадит его за нетрудовые доходы. С чего, дескать, живете? А гражданин отвечает, спорю, мол, пари заключаю. Ну-ка, говорит прокурор, заключи со мной пари! Пожалуйста, отвечает, поспорим, к примеру, что у вас завтра на заднице прыщ вскочит. Замазали. Приходит гражданин на следующий день, а прокурор уже руки потирает, проспорил говорит, нету прыща! А покажите, говорит гражданин. Прокурор снял штаны – показывает. Что-то темно у вас, пойдемте к окну. Пойдем. Действительно нету. Получите говорит, товарищ прокурор, ваш выигрыш. Вот и врете гражданин, что живете на деньги от споров, вы же проигрываете. Почему? Видите вон толпа под окном. Я с ними с каждым поспорил, что прокурор голую жопу в окно покажет.
