Текст книги "Мой будущий бывший (СИ)"

Автор книги: Дамира Славская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Глава 20

В холл приемного покоя вхожу уже более-менее сдержанно.

Сердце не колотится как сумасшедшее. Не сжимается от тревоги.

Теперь все будет хорошо.

Ищу глазами Дарью. Увидев меня, она начинает беззвучно всхлипывать. Пока эмоции окончательно не захлестывают ее и она не содрогается в рыданиях.

У нас был слишком тяжелый день, уже в сотый раз напоминаю себе и слегка обнимаю девушку за плечи, произнося как можно тверже:

– Все в порядке. Мы все сделали вовремя.

Ее руки, подрагивая, нервно роются в небольшой кожаной сумочке, которую она носит через плечо, и что-то ищут.

– Я… Господи, вся семья Иры в больнице. И Ира тоже… Что же делать?

Обессиленно, словно поиски в сумке высосали из нее последние силы, она садится на скамейку, прислоняясь спиной к белоснежной стене.

– Вам, Дарья, ничего, лишь отправиться домой.

Поднимает свое заплаканное лицо. Смотрит недоверчиво.

Черт. Я совсем не знаю, как вести себя, когда рядом кто-то плачет. Может, принести воды?

– Но…

Отметаю эту идею.

Кладу на ее плечо ладонь и легонько сжимаю.

– Я настаиваю, вам нужен отдых… А я обещаю побыть рядом с ними.

Глаза девушки переполняются немым протестом. Я же, не дав ей опомниться, достаю свой телефон, вызывая к больнице такси.

– Вы отдохнете, а завтра подмените меня.

Девушка отрицательно трясет головой, трогательно подложив свои ладони под бедра, словно садясь на них, и раскачивается взад-вперед.

– Поймите же вы, я тоже не вечный, а им… особенно Алине, нужно, чтобы кто-то был рядом.

Подбираю как можно тщательнее каждое слов, заметив, что Дарья на грани нервного срыва. Еще чуть-чуть, и рванет.

Мой аргумент медленно доходит до девушки. Она прикусывает губу. И бесконечно долго раздумывает над моими словами.

– Хорошо, – наконец выдыхает, с тревогой поглядывая на улицу, где стеной идет проливной дождь.

– Я вызвал вам такси…

Вскидывает голову… и впервые за наше общение искренне улыбается.

– Спасибо вам. Я завтра буду.

Слава Богу…

– Не торопитесь. Я все-таки мужчина. Выносливость входит в мою комплектацию, – стараюсь разрядить обстановку и диктую ей номер машины, которая уже ожидает неподалеку.

Проводив Дарью, я целеустремленно иду в детское отделение, намереваясь навестить Красную Шапочку.

Меня пытаются остановить. Медсестра на посту. Но пятитысячная купюра свое дело делает прекрасно. И меня беспрепятственно впускают в палату, где на больничной высокой кровати, напичканной приборами, с капельницей на тонком, полупрозрачном запястье лежит Алина.

Не спит. Внимательно следит за мной.

Узнала.

Это заметно по надежде, что вспыхивает в детских заплаканных глазах.

Улыбаюсь, снимая с себя пиджак. Вешаю его в шкаф, стараясь не отрывать глаз от ее лица.

Какая она смелая. Лежит смирно. Как кукла. Только в глазах таится страх. Блестит прозрачными капельками на длинных ресницах.

Наклоняюсь к ней, усаживаясь на край кровати.

– Ну как ты, малышка, – спрашиваю ласково.

– Вы бы осторожнее. Ей еще капаться, – недовольно бурчит медсестра. Но без злости. Скорее по привычке.

Киваю, аккуратно поправляя тонкое одеяло. Девочка вдруг тянется ко мне, и я просто беру ее на руки, замирая от щемящего в груди чувства.

Эта функция – оберегать, защищать – словно активизировалась в моем сознании. Поселилась там намертво. И все, что происходит со мной, – неотъемлемая часть меня… и ее, этой девочки.

Важно все.

И мне уже, честно, все равно… моя это дочь или нет.

Все равно.

Когда смотрю в ее глаза, то вижу вселенную. Нашу с ней вселенную. И даже если вдруг они решат, что я им не нужен… я незримо буду рядом.

Я так решил.

И отступать не собираюсь.

Весь оставшийся вечер я держу мелкую на руках. Убаюкиваю и успокаиваю, после того как ей делают больнючие уколы, содрогаясь вместе с ней от боли. Жалею только об одном, что не могу перенять ее страдания. Взять на себя ее болезнь. Оградить от всего мира, лишь бы никогда не видеть в детских глазах столько боли.

Кормлю. Вернее пытаюсь накормить. Есть она отказывается наотрез.

Хныкает. На помощь приходит уговаривание и мое природное терпение. Две ложки жидкой прозрачной каши девочка с горем пополам осиливает. А вот за воду приходится воевать. Придумывать все новые уловки, чтобы она обязательно сделала хотя бы глоток.

Температура еще жарит крошечное тельце. Но лекарство в таком объеме, который ей влили, делает свое дело. Она засыпает, прижимаясь к моей груди. Так и хожу взад и вперед, чувствуя, что и мои силы на исходе.

Ноги гудят.

За окном глубокая ночь.

Поддавшись уговорам медсестры, все же ложусь на кровать, подвернув рукава на рубашке, сетуя, что не взял с собой никакой другой одежды.

Да и как бы я это сделал? Если чемодан оставил в снятой фирмой квартире. Конечно, мой внешний вид за такой насыщенный день немного потрепался. Но несмотря на все это я чувствую себя необыкновенно живым. Нужным.

Облокачиваюсь на подушки, осторожно перекладывая Алину на грудь. Вдыхаю ее неповторимый запах… детского мыла и какой-то сладковатый, молочный, что ли.

Сверху ладонью поглаживаю ее спинку. И сам не замечаю, как засыпаю.

Чтобы резко проснуться от какого-то шума.

Что происходит? Даже после пробуждения действую крайне аккуратно, боясь разбудить девочку. Поворачиваю голову к двери и…

На полу, около порога, прислонившись к двери головой, сидит Ирина.

– Я помогу ей. Не вставайте. Она просто… просто хотела увидеть дочь… – тараторит медсестра, приводя ее в чувство.

– Мама… – тянет малышка, окончательно проснувшись, и начинает хныкать.

Я поднимаюсь вместе с ней, размышляя, как поступить в этой ситуации и к кому обратиться, чтобы больше не разлучать Иру и Алину. Они должны лежать в палате вместе.

Глава 21

На следующее утро, которое у меня начинается с пяти утра, я кручусь как белка в колесе, бегая с одного этажа на другой. И все это делаю лишь для одной цели – договориться поселить всю семью вместе.

У Иры снова поднялась температура. Я еле уговорил ее вернуться обратно в палату, обещая посмотреть за девочкой. Ее взгляд, когда ее увозили на каталке, до сих пор свербит в моей памяти. И нет, она не злилась, не кричала, просто смотрела, умоляя глазами не оставлять ее дочку. Ее… нашу, упрямо поправляю. Да и как оставить. Я для себя давно все решил.

Как же, оказывается, это непросто. Особенно если это больница, особенно если государственная с усталым и замученным бесконечной рутиной персоналом.

Нет, я не могу сказать, что здесь кто-то плохо выполняет свои обязанности.

Дело в другом.

Когда постоянно видишь боль, потери, когда изо дня в день варишься в атмосфере, сотканной из людских страданий, такая функция, как человечность или сердечность, атрофируется сама собой.

Но есть и хорошая новость. Деньги решают все… практически абсолютно. Сначала я, конечно, пытаюсь договориться без, полагая, что это очевидно, чтобы семья, ежесекундно не переживая друг о друге, находилась в одной палате. Но нет… мне отказывают, ссылаясь на переполненность.

Но после похода к главврачу выделяют просторную палату для Евгении Петровны и Ирины. Но не для Алины. Ей становится хуже. Температура снова ползет вверх. Дышать самой ей становится трудно. И девочку подключают к аппарату, дав снотворное, чтобы она лежала смирно.

И конечно, ни о какой другой палате, кроме как в детской реанимации, речи быть не может.

Вскоре приходит Даша и силой отправляет меня в свою служебную квартиру. Я быстро моюсь и, недолго думая, меняю одежду на удобный спортивный костюм, чтобы, выпив, кажется, литр кофе, вернуться обратно.

– Как она? – шепотом интересуюсь у притихшей Даши, сидящей возле девочки.

При виде меня она приподнимается…

– Стабильно плохо, – отвечает, смахивая слезу, и, видимо, чтобы сменить тему, напоминает: – Вы же должны были поспать.

Запускаю в еще чуть влажные волосы пальцы. Тревога за девочку, за всех них, вьет из моих внутренностей тугие узлы.

– Ерунда. Я предлагаю нам разделиться. Иру и Евгению Петровну, я уточнил, наконец поселили вместе. Ира еще слаба, да и о дочери, наверное, переживает. Я думаю, вам стоит к ней сходить и поговорить.

Я трушу. Мне тяжело. Да. Я, взрослый мужик, боюсь, что если начну с Ирой говорить, то непременно захочу узнать про Алину. А вдруг она скажет, что… сердце сжимается от этой мысли, ладони покрываются влагой, вдруг она скажет, что я все себе это надумал и у девочки есть другой отец.

Дарья, без труда читая мои мысли, еще сомневается, всматривается в мое лицо. Однако спустя какое-то время соглашается.

Выдох облегчения вырывается из легких. Я все это время не дышал, ждал ее решения.

– Хорошо. Будем тогда вместе дежурить. Я пойду к Ире, расскажу про Альку. К малышке скоро должен прийти врач.

Должен. Я сам жду. Ночью у нее взяли анализы.

– Я позвоню, как он уйдет, и все расскажу вам.

Дарья уходит. Я присаживаюсь рядом с девочкой. Чистое после душа тело немного гудит. Я устал, но расслабляться еще рано.

Перехватываю детскую ладошку. Алька сквозь сон и трубки хмурится. Поглаживаю маленькие пальчики…

– Хорошо, что вы здесь, – выводит меня из ступора женский голос.

Лечащий врач Красной Шапки. Высокая, поджарая женщина со строгими, словно выцветшими, глазами.

Она, чеканя каждый шаг, подходит к кровати. Открывает на весу тоненькую папку.

– Девочку нужно госпитализировать в другую больницу.

Поджимает губы. А у меня сердце обрывается.

– Зачем?

– Анализы у нее очень плохие. У нас нет ни оборудования, ни подходящих специалистов. Здесь, увы, ей станет только хуже.

Бросаю взгляд на маленькое хрупкое тельце девочки.

– Ее мать лежит в соседнем корпусе.

– Знаю. Вот ей здесь помогут. А Алине…

Махает головой.

– Что нужно делать? – решительно спрашиваю.

– В принципе, ничего. Я отправила заявку. За ней должны прислать машину.

Женщина задумчиво смотрит на часы.

– У вас есть пять часов. Не меньше.

– В смысле? – говорю слегка растерянно. – Для чего?

– Ну как? Мать в больнице. Вы же отец? Если хотите ее сопровождать, то нужно собрать необходимые документы. Здесь вот перечень. Постарайтесь успеть…

Руки обжигает обычный прямоугольный лист. Всматриваюсь в печатные строчки, бегло читая.

– А с ней может поехать не родственник?

Врач удивленно приподнимает бровь.

– А вы что, не отец?

– Отец, – отвечаю твердо, но чувствую, как предательски пульсирует в висках вена.

– Ну и все… в чем проблема.

– Ни в чем… – убеждаю ее, а сам ломаю голову, что же мне делать.

Отчаянная мысль приходит мгновенно. Насколько быстро делают тест на отцовство? Я не могу даже подумать, чтобы оставить девочку одну. Значит, придется успеть за пять часов. Время пошло.

Глава 22

Я разлепляю глаза.

Алька!

Страх за дочку подначивает вскочить. Хотя вскочить – это громко сказано. Чуть приподняться, чтобы сразу вернуться обратно, ощущая затылком тонкую больничную подушку.

– Ира…

Голос подруги звенит в мутной, тяжелой голове. С трудом поворачиваюсь. Рядом с моей кроватью на обычном черном стуле, положив руки на колени, сидит бледная Дашка.

– Привет… с Алькой…

Подруга торопится меня перебить.

– С Алькой все в порядке. Не переживай. С ней твой Грачев.

При упоминании Димы я закрываю глаза… одновременно выдыхая с облегчением и сжимаясь внутренне. Вот точно говорят, пути Господни неисповедимы. Как бы я ни хотела оградиться от него, забыть, запрещая себе думать о нем. Тем более видеться с ним, чтобы никогда больше он не смог причинить мне боль и страдания и, главное, не узнал о дочке. Все происходит как раз наоборот.

– Как она? – почти шепчу. Горло першит от боли. Вот угораздило меня так сильно заболеть.

Моя Дашка, словно читая мысли, берет с прикроватной тумбочки бутылку воды. Наполняет стоящий рядом стакан и подает мне.

– Та же зараза, что у тебя и твоей мамы. Тетя Женя, кстати, вон – спит рядом.

И правда, оглядываюсь на стоящую около окна кровать. Мамочка. Благодарно улыбаюсь подруге.

– Я здесь ни при чем. Снова все твой Грачев. Я так растерялась, Ирка, – подбирает слова подруга, заламывая от переживания пальцы. – Если бы не он. Не знаю. Он и с Павлом проблему решил.

Господи. Не знаю, радоваться мне или плакать. Голова ватная, видимо, температура еще не спала.

– А тебе разве можно находиться здесь? Вдруг и ты заболеешь.

Подруга пожимает плечами.

– Можно… у меня антитела к вашей болячке. Меня сразу проверили.

Несколько минут молчим. Я делаю маленькие глотки воды. И задаю волнующий вопрос.

– Он знает?

Даша снова понимает меня без слов.

– Догадывается… и вообще не понимаю, как такой мужчина мог тебя бросить. Если бы не твои слова, я бы ни за что не поверила, что он на такое способен. Он так относится к Алине. Ты бы видела.

Видела. В голове всплывают яркие и такие впечатляющие мое воображение воспоминания. Вот узкая палата с одиночной кроватью, на которой расположился Дмитрий. Его длинное поджарое тело излучает защиту и силу. Особенно въелись в память его руки, держащие Альку с такой бередящей сердце заботой. А еще нежностью, которой он когда-то делился и со мной.

А вот для дочери я и мечтать не смела.

Каждый раз, когда на площадках или в парках я видела счастливые лица отцов, проводящих время со своими детьми, как могла гнала прочь удручающие думы. Понимая, что сама никогда не смогу дать малышке ту особенную отцовскую любовь.

И Алька, лежащая на нем сверху, прижималась к нему так беззащитно и преданно. Болезненно всхлипываю, пряча навернувшиеся на глаза слезы. Хлюпаю носом, пытаясь справиться с эмоциями.

– Я видела.

– Ты бы поговорила с ним.

Поджимаю губы.

Да уж.

Ну не могу я просто так, по щелчку, взять и отпустить прошлое. Не верю… не могу верить человеку, который предал однажды. Он обязательно предаст еще раз. Я просто уверена в этом. А собирать по кусочкам вновь себя и вдобавок дочку я не смогу. Не выдержу. Окончательно сломаюсь.

– Дай ему шанс, – пробует подступиться ко мне подруга, давя на самое чувствительное место. – Алинке нужен отец. Тем более такой, как он. Такой поддержки я, честно, от него не ожидала. Он и к тебе приходил.

Вскидываю голову. Сердце замирает где-то в районе пяток.

– И?

– Все на бегу… он там что-то решает и попросил тебя подписать это.

Неуверенно поднимаю с тумбочки лист бумаги. Вчитываюсь в слова.

– Он с ума сошел. Категорически нет.

– Ира…

– Да мне плевать. И пусть он хоть сто раз изменился, я не доверю ему свою дочь. Мы ему тогда были не нужны. Чего сейчас старается? Зачем? – перехожу на крик. Он требует от меня разрешение на сопровождение Альки в другой город. В другую больницу.

– Ты делаешь своей дочери только хуже.

Отрицательно качаю головой. Во рту разливается горечь. К горлу подступает тошнота.

– Я сама с ней поеду.

Дашка взмахивает руками.

– Тебя не пустят. Он, кстати, пытался уговорить врача отправить вас вместе. И если он не сможет, то Альку все равно туда отправят, хочешь ты этого или нет. Но только совсем одну, с совершенно чужими людьми.

Внутри все колышется от страха за дочку. Как представлю ее маленькую, потерянную.

Но не с Дмитрием же…

Боже, что мне делать? Закрываю ладонями лицо, находясь в полном раздрае. Мои нервные клетки сходят с ума. Я чувствую себя загнанной ланью, попавшей со всех сторон, куда ни посмотри, в западню. Как же я устала. Невероятно. И просто сидеть сложа руки для меня равноценно смерти. Не могу… не сейчас, когда мой ребенок в опасности.

– Ира, – отвлекает меня голос матери.

Мама…

Я так громко кричала, что разбудила ее. Пытаясь взять себя в руки, поворачиваюсь, натягивая на лицо что-то похожее на улыбку. У нее сердце, ей нельзя нервничать.

Мама выглядит неважно. Бледная, исхудавшая какая-то.

Дергаюсь к ней, но понимаю, что и сама еле двигаюсь.

– Дашенька, – обращается к подруге мама. – Выйди, пожалуйста. Мне нужно поговорить с дочерью. И многое ей объяснить.

Недоуменно моргаю. Что мама имеет в виду под словом «объяснить». Сжимаю и разжимаю кулаки. Пальцы дрожат, пока я провожаю взглядом Дарью. На пороге она останавливается и подбадривающе подмигивает, стараясь даже в такой ситуации поддержать.

Мы с мамой остаемся один на один.

– Что происходит? О чем ты хотела мне рассказать?

Видно, как мама нервничает, словно борется с собой, собирая все силы для решающего разговора.

– Мама…

Поднимает руку, обрывая меня на полуслове.

– Ириша, это я виновата во всем.

Выдыхает, заглядывая в мои глаза. Еще никогда не видела ее такой жалкой, что ли… словно все грехи мира лежат на ее покатых плечах.

– Не понимаю.

Сердце учащенно заходится, выпрыгивая из груди. Я хочу и не хочу слышать то, что она мне собирается рассказать. Кажется, после ее слов больше никогда не будет как прежде.

– Подожди. Не перебивай. Я и так каждый день корю себя за сделанное.

– Что?

И снова этот ее взгляд. Виноватый. Мрачный.

– Выслушай меня, пожалуйста. Только молча. Не задавая никаких вопросов. Все после. После того как я исповедуюсь перед тобой.

Глава 23

Три года назад. Действие пойдет от третьего лица

Евгения Петровна не была злой женщиной. Из тех, кто всегда и всем недоволен.

Нет. Как раз наоборот. Она никогда не жаловалась на жизнь. Была мягкой, в меру слабой. Ответственной и трудолюбивой. Но в мечтах она грезила совсем о другой участи. И другом для себя характере. Хотелось быть смелой. Упрямой. Чтобы иметь силы стоять на своем. Самой строить свою жизнь, а не плыть по течению, как все.

Увы. Для нее это была несбыточная мечта. Поэтому в Ирочку, свою единственную дочь, она постаралась вложить все то, чего сама была лишена. А именно хорошее образование, дорогие кружки и секции. А когда пришло время и Ира подросла, то женщина очень постаралась обеспечить доченьку лучшими репетиторами. Усердно мониторила вузы и перспективу после. Чтобы ни в коем случае не дать дочери оступиться и принять неправильное решение. Мягко направляла. Помогала.

Со стороны это могло казаться излишним. Гиперопека, как кричали из каждого чайника. Но и сама Ира особо не сопротивлялась. С удовольствием принимала участие в обсуждениях и составлении планов на будущее. Поэтому в вуз поступила без проблем.

Как же радовалось Евгения Петровна, когда Ира принесла новенький студенческий билет и, чего никогда не позволяла себе раньше, поставила перед матерью бутылочку ее любимого красного вина, доставая из серванта хрустальные бокалы.

– Мама, мы сегодня отмечаем.

Мимолетный поцелуй дочери в щеку. И у женщины замирало сердце от гордости за такую дочь.

Все идет как надо. Она ее единственная радость. За что имела право себя похвалить. Потому что это только ее заслуга и ничья больше.

Нет, у Евгении Петровны и своя личная жизнь была вполне себе нормальной. Как у многих в то время. Но это чувство неудовлетворенности угнетало ее. А о том, как быстро бежали года, она и думать не хотела.

Так быстро и все мимо нее, разукрашивая ее жизнь серыми, безликими красками.

С самого детства, будучи третьим, последним, ребенком в их семье, она особо не выделялась, предпочитая отсиживаться где-то в тишине. Но как такое возможно, когда тебя окружают шумные, предоставленные самим себе братья. Никак… вот и таскали ее Витька и Серега по всем злачным местам их провинциального городка. Воспитывали, как они это с гордостью называли, учили жизни.

Мать Евгении была крайне скупа на эмоции. Много и тяжело работала, чтобы хоть как-то прокормить такую ораву ртов. Да и одеть всех троих в то время было проблемой. Вот и росла она, мечтая о большем. Но когда пришло время выбирать, куда податься, поступила в обычное ПТУ.

Да еще факультет выбрала самый неперспективный – легкой промышленности. Специальность – швея. О чем после, конечно, пожалела. Работа сложная. Спина к концу рабочего дня гудела. Глаза слезились. И только с рождением Ирочки у нее появилась цель. Сделать все возможное, чтобы ее дочь никогда ни в чем не нуждалась и ни от кого не зависела.

Была успешной. Востребованной.

Много путешествовала.

Жила лучше…

– Ну не знаю, Жень. Может, ты зря себя накручиваешь? Может, у них все серьезно, – встревоженно спрашивает ее старинная, еще со школьных времен, приятельница Светлана, с которой Евгения договорилась встретиться в кафе.

Последний месяц ее все больше волновало нетипичное для Ирины поведение.

Последний курс в вузе выдался сложным. Ира много вкалывала, совмещая учебу, диплом со стажировкой в хорошей фирме, в которой планировала остаться сразу после окончания вуза. Оставалось каких-то два месяца до защиты, а там выпускной и все, Евгения Петровна могла бы выдохнуть, расслабиться, чтобы уже спокойно со стороны наблюдать за достижениями дочери и не мешать ей вставать на ноги.

А тут такое.

То, что дочь влюбилась, женщина поняла не сразу. Только когда перестала приходить ночевать домой, заподозрила неладное.

– Серьезно, несерьезно. Неважно. Я сама во сколько выскочила замуж? В восемнадцать! И через год родила Ирку. И что? Я счастлива?

Светлана отводит взгляд, немного недоумевая, как подруга вообще может жаловаться на свою личную жизнь. У нее вот у самой муж – пьяница. Каждый день скандал. А тут и дочь умница… да и муж был неплохой. Не пил и не бил. Что еще требуется?

– Если бы я, Светка, думала о своем будущем, то никогда бы не вышла так рано замуж. Учиться бы пошла… – мечтательно протянула Евгения, звонко размешивая остывший чай в чашке.

– Но твой Слава вроде неплохим был мужем, – не выдерживает Светлана, морщась от того, что сегодня еще идти домой… а там Гришка с его перегаром.

Евгения Петровна лишь раздражительно отмахивается рукой, словно та сморозила какую-то глупость.

– Неплохим, – театрально хмыкает, закатывая глаза. – Никаким. Мы жили как соседи. Все сводилось к стирке, готовке. Ни подарков, ни внимания. А вот если бы я хорошо училась и работала, например, в администрации. Как Софья, помнишь ее…

Светлана кивает, вспоминая первую красавицу в их классе. Отличницу. Умницу.

– Вот где настоящие мужики. Взрослые. Интеллигентные.

– Не пойму тебя. То мужики. То карьера. Все это вместе не совсем совместимо. Всегда приходится выбирать что-то одно. Ты для дочери чего больше хочешь? Наверное, счастья?

– Но не в шалаше же. Я видела ее ухажера. Молодой слишком. И смотрит на нее так, словно уже давно решил, что Ирочка всецело его. А она еще долго не сможет быть его. Год стажировки, – загибает ухоженные пальцы перед подругой. – Потом пять лет отработки. Где ей время-то найти на любовь? Тем более для такой, как она, нужен кто-то постарше. А не этот сопляк, – ее еще довольно молодое лицо искажает гримаса неприязни. – Да, красивый… не без этого. Но у нее еще куча таких будет. Пусть обрастает броней. Нечего лужицей растекаться перед первым встречным. Чтобы потом в будущем найти себе достойного, – заканчивает свой эмоциональный диалог Евгения и подносит остывший чай ко рту, делая большой глоток.

Поразмышляв минуту-другую, она вдруг решительно отставляет чашку и спрашивает Светлану, которая все это время также молчала, переваривая слова подруги.

– Так. Нужно что-то делать. Скажи, а твоя племянница еще в городе?

Светлана тяжело вздыхает, понимая, к чему клонит Евгения.

– Накликаешь ты на себя и на свою семью беду. Нельзя лезть в чужие чувства. Они взрослые. Сами разберутся, – пытается надавить на совесть Светлана, видя, что Евгения переходит все дозволенные границы.

– Пусть разбираются. Но только после того, как Ира получит образование, найдет хорошую работу, встанет на ноги. Вот потом пусть хоть перевлюбляются тысячу раз. Так… давай звони Наташке. Скажи, что заплачу ей. Пусть хоть раз отработает свой диплом артистки. Как раз и попрактикуется. Звони давай.