Текст книги "Неоконченная повесть"

Автор книги: Цви Прейгерзон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 15

Дверь Шоэлю открыла Софья Марковна, хозяйка дома. Но, боже мой, что это с ней? Неужели эта сгорбленная, словно придавленная к земле старуха – та самая Софья Марковна?! Что же случилось с ней, что произошло в благословенной Одессе за эти три года?

– Шоэль? – округлив глаза, в свою очередь изумилась Софья Марковна.

Да, это она! Но где же ее огромный живот, осанка, дородность? Неужели голодные годы забрали все, что было накоплено в этом крупном теле? Хозяйка ставит на стол чай и сладости, но чай морковный, а сладость обманчива – сахарин. Однако Шоэль не отказывается от угощения. Он не сообщил Хане о своем приезде, поэтому и застал в доме только ее мать. А остальные? Понятно – Хана в школе, в этом году она ее заканчивает. Ицхак-Меир – на работе. Подумать только, он по-прежнему трудится в той же самой пекарне – в дни военного коммунизма хлеб нужен людям не меньше, а может быть, даже больше, чем в прошлом.

– Ах, Шееле, разве ж это хлеб… – машет рукой Софья Марковна. – К тому же его выдают только по этим несчастным карточкам!

И все же, попробуйте-ка найти пекаря, у которого в доме не хватает хлеба! Уж чего-чего, а этого в семье у Ицхак-Меира, слава Богу, достаточно. В последнее время он заделался «кнакером»[77]77
  Кнакер (жарг.) – важный человек.


[Закрыть] среди пекарей Одессы, членом профсоюзного комитета пекарей. Он ведь теперь у нас пролетарий и, когда надо, даже ведет переговоры с властями! Но почему же тогда так резко изменилась его жена, Софья Марковна? Ее ведь просто не узнать!.. И что с дорогим другом Борей, последователем великих сыщиков и воспитанником Седьмой гимназии?

Глаза Софьи Марковны наполняются слезами. Поплакав, она рассказывает Шоэлю трагическую историю своего бедного сына. Оказывается, Боря, закончив гимназию, пошел прямиком на службу к красным – защищать Одессу от Петлюры, Григорьева, деникинцев и прочей нечисти. Боря работал в ЧК, очищая мир от мусора перед приходом Мессии.

– Вот что с нами случилось, Шееле, – снова плачет несчастная мать. – Пришли большевики и мир перевернулся.

Кто был наверху, тот упал вниз, а низы, наоборот, поднялись вверх, и Боря тоже закрутился в этом водовороте. Только вот сильно подвели его прежние красивые фантазии, все эти книжки про сыщиков, которые он поглощал в таких безумных количествах. А реальность оказалась совсем другой – страшной, кровавой и совсем не романтической. Он-то думал, что станет в ЧК проницательным красным Пинкертоном, будет раскрывать преступления, предотвращать злодеяния, и разоблачать всемирные заговоры… А его вместо этого послали взимать продналог с жителей немецких колоний, в гнездо самой отъявленной контры. И вот однажды ночью Бореньку застрелили из-за угла. Хоронили его торжественно, с большим почетом, играл военный оркестр, произносили речи…

– Но мне-то что? – плачет Софья Марковна. – Бори-то ведь нет. Похороны, будь они прокляты! Оркестры! Чтоб все враги Израиля были так похоронены!..

Послышался звук открываемого замка – это Хана вернулась из школы. Шоэль шагнул к ней навстречу. Как она повзрослела.. С лица исчезла мягкая округлость, прежде придававшая ей особую детскую привлекательность. Но глаза – те же, такие же любимые, подернутые нежной печальной поволокой.

Растерявшаяся Хана вначале не сразу признала в этом высоком солдате Шоэля.

– Шалом, Хана! – слышит она голос, огрубевший в передрягах последнего года войны.

Хана вздрогнула от неожиданности.

– Шоэль! – выпаливает она дорогое имя.

А вот и ее ладошка в его руке – такая маленькая и близкая… Сердце Шоэля сжимается, он погребен под лавиной чувств, мыслей, воспоминаний. Хана снимает пальто и садится за стол, мать наливает ей стакан чая. «Надо же, – думает Шоэль, пронзенный неожиданной аналогией. – Ведь когда-то и Йоэль, мой отец, точно таким же молодым солдатом сидел за столом напротив бледного лица любимой девушки… Вот и я теперь повторяю тот же путь… как странно…»

– Когда ты приехал, Шоэль?

– Несколько дней тому назад.

– И не дал о себе знать?

– Хотел сначала найти жилье.

Как участник гражданской войны Шоэль имел право получить комнату в Одессе.

– И где ты сейчас живешь?

– В квартире Эпштейнов на Арнаутской… – Шоэль улыбается. – Ты помнишь их, Хана? Мы когда-то обедали там в конце семнадцатого.

Конечно, Хана помнила. Где они сейчас, Эпштейны – очаровательная Гита, джентльмен Цадок с его роскошной лысиной, маленький Арик? Оказывается, во время беспорядков Эпштейны покинули Одессу и перебрались в Румынию. Там, возле города Яссы, Цадоку принадлежали лесные угодья, и семья обосновалась в этом городе. В квартире же на Арнаутской осталась их бывшая служанка Полина со своим сыном Васенькой и молчаливым ухажером Митей, который дождался-таки своего часа. Ведь сердцу-то не прикажешь, не вытравишь оттуда юношескую любовь. Так что Митя оставил законную супругу с тремя детьми и переехал к своей Поленьке, а там и мальчик Вася на свет появился.

Сначала Поля встретила Шоэля настороженно. Она уже распоряжалась имуществом Эпштейнов как своим собственным и опасалась, что Шоэль будет претендовать на вещи. Но Шоэль успокоил бывшую прислугу: ему требовалась только комната и самое необходимое – кровать, два стула и стол… ну, может быть, еще и пианино. И Поля успокоилась. Хотя, честно говоря, особого выбора у нее не было – как поспоришь с инвалидом гражданской войны, да еще и близким родственником прежних хозяев?

– Приходи ко мне, – сказал Шоэль Хане. – Посмотришь, как я устроился.

Софья Марковна насторожилась. Можно было не придавать особого значения девчоночьей любви трехлетней давности, но теперь… Горе и старость озлобили женщину, она потеряла способность сочувствовать, даже перестала замечать, как больно иногда ранит душу собственной дочери. Поднявшись из-за стола, Софья Марковна занялась домашними делами, и Шоэль снова поразился произошедшей с ней разительной перемене. Ее сникшая, словно растаявшая фигура напоминала опустошенный сосуд и вызывала огромную жалость.

Тем временем прошло первое напряжение долгожданной встречи, и Хана успокоилась.

– А что с твоей ногой?

Шоэль ждал этого вопроса с некоторой тревогой – он еще в госпитале переживал из-за ноги. Но, как говорится, от такой темы не уйдешь, и он рассказал Хане о том, что у него была повреждена кость, но в госпитале его лечили хорошие специалисты, и они в один голос заверяли, что через несколько месяцев все пройдет. А пока он немного прихрамывает, и единственно чего боится, так это как бы его не прогнала одна прекрасная девушка… Потому что – кому же нужен инвалид?

Стараясь говорить в шутливом тоне, Шоэль встает и, прихрамывая, делает несколько шагов от стола к окну и обратно. Он помнит это окно с давних пор – сейчас на нем висят те же занавески, хотя и основательно выцветшие за прошедшие годы. Шоэль возвращается к Хане, останавливается перед ней и спрашивает изменившимся голосом:

– Ну как, прогонишь меня?

Ответом ему – улыбка. Это улыбка не той, прежней, маленькой Ханеле – теперь Шоэлю улыбается взрослая, знающая себе цену красавица. И, тем не менее, – это та же прелестная улыбка, которую он помнит с давних пор, которая жила в его сердце все эти годы.

Взгляд Ханы становится задумчивым. Перед нею стоит молодой красноармеец, оборванец в застиранной гимнастерке, да и сапоги соскучились по сапожнику. Она и Шоэль, Шеилка, Шееле… Им нужно так много рассказать друг другу. Ей всего девятнадцать, но она так повзрослела за дни постигшего семью страшного горя! Похоронила брата, научилась выживать среди опасностей военного времени, поддерживала родителей. После окончания школы она пойдет учиться на врача.

– А как же любимая математика? – шутливо спрашивает Шоэль. – Не нужно ли помочь?

Хана снова улыбается. Это так, она никогда не любила математику, хотя училась всегда ровно. Но на медицинском, слава Богу, много математики не требуется.

Шоэль тоже делится своими планами. Он хочет поселиться в Одессе. Летом навестит родителей и вернется обратно. Нужно продолжить учебу, получить высшее образование. Они говорят, перебивая друг друга, глаза блестят и смеются. Этот незнакомый солдат вдруг снова стал прежним Шоэлем, гимназистом далекого времени, образ которого целых три года не давал Хане покоя.

– Ты должен идти на медицинский!

Щеки девушки раскраснелись, в душе ее настраивает струны маленькая певучая скрипка. Софья Марковна, занятая домашними делами, то и дело недовольно поглядывает на двух сидящих рядом молодых людей. Волнение дочери ей более чем не нравится. В доме не переводятся ухажеры, а Хана все чего-то ждет да страдает. Неужели – по этой детской любви трехлетней давности? А вокруг такие варианты! Взять хотя бы того же Мишу, что ходит вокруг нее вот уже несколько месяцев – студент, и с серьезными намерениями.

Без сомнения, Миша куда лучше подходит Ханочке, чем этот хромой провинциал! Кто он вообще, из какой семьи? А вот мишин папа, Эдуард Ефимович Бернштейн, был в свое время владельцем завода по производству электротоваров. Правда, завод-то большевики отобрали, но быть такого не может, чтобы копилка Бернштейнов оскудела – что-то в ней обязательно застряло! И вообще, это уважаемая одесская семья – даже по нынешним беспросветным временам Бернштейны сохраняют дух какой-то респектабельной особенности. А что Шоэль? – Сын бедняка из далекого захолустья! Сидит себе и пялится на Ханеле – ее единственное сокровище!

Нет, в самом деле, Софья Марковна решительно не разделяет дочернего воодушевления – и что она нашла в этом оборванном инвалиде? Софья Марковна шумно встает и выходит на кухню – перевернуть на сковородке картошку. Быстрее, быстрее, не оставлять их одних… – бросив картошку, она спешит назад в комнату.

Так, с недовольной миной на лице, она и мечется между кухней и гостиной. На кухне жарится картошка, а материнскую душу грызет беспокойство. А Хана, знай себе, звонко смеется, и смех ее – словно хрусталь, разлетающийся на мелкие осколки. Сколько в нем скрытого чувственного очарования! Кому, как не Софье Марковне, знать этот смех: сама на этом попалась – еще в те давние времена, когда таким же вот смехом обольщал ее искуситель Ицхак-Меир. А вот, наконец, и он сам – явился – не запылился…

Да, этот еврей тоже не помолодел, зрение его ослабло, да и ростом он не сделался выше, хотя и сохранил прежнюю живость характера. К удивлению всех, в последние, далеко не сладкие годы, именно старый пекарь Шульберг, проживший всю жизнь под каблуком своей властной жены, неожиданно проявил энергию и силу. Хороший специалист своего дела, человек прямой и неглупый, он стал для многих опорой и советником. И если обычно дочери тянутся к матери, то здесь, у Шульбергов, все оказалось наоборот. Взрослея, Хана находила утешение и понимание не у категоричной Софьи Марковны, а у спокойного и немногословного отца. Именно ему, когда мамы не было дома, Хана зачитывала выдержки из писем Шоэля. Кстати говоря, Ицхак-Меир отнюдь не поддерживает планы Софьи Марковны относительно завидного жениха Миши Бернштейна.

– А, вот и солдат вернулся! – широко улыбается он Шоэлю и протягивает ему жесткую рабочую руку. Шоэль тотчас же поднимается и, слегка прихрамывая, идет навстречу старому пекарю. Ицхак-Меир заметно взволнован:

– Дорогой гость в доме! Соня, поставь-ка на стол вишневку!

Приготовление наливок, как известно – хозяйкино дело, хозяйкина гордость. На полках в чулане стоят бутылки вишневки первой и второй перегонки. В честь гостя поставлена бутылка «первача». Все садятся за стол, глава семьи наполняет рюмки. На тарелке уложена разрезанная на кусочки селедка с кольцами лука, заправленная подсолнечным маслом и острым уксусом. Ицхак-Меир произносит с несколько преувеличенной, в духе того времени, торжественностью:

– Выпьем за нашего гостя, прибывшего из Красной армии и принесшего нам революцию. Вся семья Шульбергов приветствует тебя, дорогой наш человек!

Все чокаются, выпивают, а затем принимаются за селедку с луком. Конечно, это не самое удачное сочетание – ароматная сладкая вишневка и соленая рыба. Но времена нынче такие… – разруха перевоспитала гурманов и приверед. Теперь, если уж кому-то повезло найти что-либо пожевать, то он сначала жует, а потом уже думает о вкусе. Вот и Шоэль с большим удовольствием поел хлеба и селедки, а когда Софья Марковна подала жидкий мучной суп-затируху, то в два счета проглотил и его. Хана материнскими глазами смотрит на своего солдата.

– Мама, добавь ему супа, смотри, как проголодался, – говорит она, и Софья Марковна послушно наполняет тарелку.

Затем на столе появляется жареная картошка – кто против нее слово скажет? Шульберг доливает вишневки, и Шоэль поднимает ответный тост за хозяина дома – вечного труженика и его жену Софью Марковну. Он желает им всего наилучшего – как, впрочем, и их скромной, но прекрасной дочери. И чтобы в этом доме, наконец, воцарились мир и спокойствие!

После картошки у Шоэля не остается сил на морковный чай с пирогом. Давненько солдату не приходилось так туго набивать живот! Он чувствует себя, как та гусыня, которую откармливают перед ханукальными трапезами. Ицхак-Меир поднимается – ему пора возвращаться на работу. Прощаясь с Шоэлем, он говорит:

– Ты был самым близким другом Бори. Сейчас Бори нет. Приходи к нам каждый день, будешь желанным гостем. Хотя, что это я – каким гостем? – ты нам как сын, Шееле…

За Шульбергом закрывается дверь, Софья Марковна убирает со стола, расстилает свежую скатерть. Это намек: Хане пора готовить уроки.

– Ну так что – помочь тебе по математике? – как бы невзначай спрашивает Шоэль.

На лице Ханы волнение: как тут не вспомнить те незабываемые вечера, когда Шоэль и Боря возвращались из гимназии в своих серо-голубых шинелях и фуражках с кокардой! Три года… три года – как один день… Да и помнит ли что-либо Шоэль из курса математики местечковой Трудовой школы? И хотя помощь Хане не требуется, но как не использовать этот прекрасный предлог оставить Шоэля рядом? Шоэль остается, Хана принимается за уроки, а Софья Марковна расчехляет швейную машинку – самое время привести в порядок старую рубашку Ицхак-Меира.

В дверь звонят… кто бы это мог быть? А, Миша Бернштейн, ханин ухажер – отпрыск богатой семьи, не успевшей вовремя сбежать из Одессы. Миша расфуфырился, как настоящий франт – наверняка, хочет произвести соответствующее впечатление на Хану. Ну что же, дорогой читатель, не гнать же его, коли пришел… – невежливо получится. Да, конечно, мы не можем симпатизировать его намерению втиснуться между нашими любимыми молодыми героями. Однако и у персонажей второго плана есть право на внимание, вы не находите? А поэтому, пусть пока посидит за общим столом, ладно?

Не отрываясь от тетради, Хана бросает:

– Познакомься, это Шоэль Горовец!

Шоэль, церемонно кивнув, достает из кармана махорку, обрывок газеты и ловко сворачивает «козью ножку». Прежде чем чиркнуть спичкой, он просит разрешения закурить у Софьи Марковны.

– Ты куришь? – удивляется Хана.

Миша не остается в долгу. Он извлекает из кармана своего элегантного пальто изящный серебряный портсигар и широким жестом протягивает его Шоэлю. Ого! – папиросы «Сильва»!.. По комнате разносится тонкий запах дорогого табака. Хана приносит пепельницу – ее отец не курит, поэтому обычно пепельницы на столе нет.

Между молодыми людьми завязывается натянутая беседа. А ведь верно говорят, что третий – лишний! Зачем он нам, этот Миша Бернштейн? Да, он влюблен в Хану, но она-то к нему равнодушна. Хана принадлежит к тому типу женщин, в сердце которых есть место только для одной любви. И это место, как ни крути, уже занято! Стоит ли нам тогда тратить время на Мишу Бернштейна с его заведомо неудачными попытками? Любовный треугольник… – воистину, нет темы, которая пережевывалась бы чаще в литературе и искусстве! Она гораздо древнее любовных приключений царя Давида или истории пресловутого Лота с двумя его дочерьми.

Почувствовав неловкость, Шоэль начинает было прощаться, но Хану решительно не устраивает двусмысленность возникшей ситуации. Нельзя позволить глупым недоразумениям встать между Шоэлем и ею! Тем более, что уроки… ну, будем считать – готовы. Хана подскакивает к зеркалу и, наскоро пригладив волосы, заявляет:

– Мы с Мишей тебя проводим!

Мишино лицо вытягивается. Прогулка втроем его совсем не привлекает. Но делать нечего; они выходят на улицу, и Хана немедленно берет под руку своего прихрамывающего красноармейца. Шоэль – в длиннополой кавалерийской шинели и буденовке, с которыми не разлучался в лихие дни гражданской войны. Миша в своем дорогом пальто молча шагает рядом. Как же от него избавиться? Вот уже и дом на Арнаутской.

– Давай, зайдем! – предлагает Шоэль.

Хана счастлива. Но ей приходится тащить за собой и Мишу – просто так, ради приличия! Они поднимаются на знакомый третий этаж, где дверь еще хранит след от прямоугольной медной дощечки с именем Цадока Эпштейна. Вот и комната – вместе с молодыми людьми словно вошли туда свет и радость. Здесь целых два окна – одно выходит во двор, другое – на Арнаутскую. Хана скептически проводит пальцем по оконным стеклам: нет ли пыли?.. Фу! Есть, да еще сколько! Зато нет занавесок!

– Вот что! – решительно объявляет она. – Я на днях забегу к тебе и приберу!

Миша печально вздыхает и снова вынимает свой единственный козырь – портсигар с дорогими папиросами «Сильва»…

Глава 16

Когда главой Народного комиссариата по делам национальностей был назначен Сталин, на ивритскую культуру в России обрушилось несчастье. Комиссариат включал в себя ряд учреждений, призванных решать национальные проблемы новой России, и среди них – Еврейский комиссариат, сокращенно – Евком – во главе с Шимоном Диманштейном[78]78
  Диманштейн, Семен Маркович – большевик, член РСДРП с 1904 г. Председатель ЦБ Евсекции ВКП(б), один из организаторов Еврейской АО. Род. в 1886 г., расстрелян в 1938 г.


[Закрыть]. По этому образцу в крупных городах страны были созданы местные евкомы, управляемые местными комиссарами. Наряду с ними – уже по партийной линии – возникли так называемые евсекции, состоящие из коммунистов, занимающимися сугубо еврейскими вопросами.

На первых порах, пока жизнь российских евреев еще не претерпела особых изменений, отношение евкомов и евсекций к ивритской культуре представлялось достаточно терпимым. Когда Советское правительство перебралось из Петрограда в Москву, Евком обосновался на Пречистенке, в доме Гилеля Златопольского и Шошаны Персиц. Здесь же работали еврейские организации «Тарбут»[79]79
  Тарбут (ивр.) – культура.


[Закрыть], «Ха-Мишпат Ха-Иври»[80]80
  Ха-Мишпат Ха-Иври(ивр.) – еврейское законодательство.


[Закрыть], издавался детский сборник «Штилим»[81]81
  Штилим (ивр.) – ростки, саженцы.


[Закрыть]. Комиссар говорил на иврите и питался в кошерной столовой, устроенной в том же доме. В стране еще активно действовали всевозможные еврейские сообщества.

Глава петроградского евкома Раппопорт тоже заявлял, что не собирается выступать против еврейских общин и учреждений – при условии, что они не будут мешать советской власти. В первой половине 1918-го года еще выходили в свет «Ха-Ам», «Ха-Ткуфа», «Унзер Тогбладт»[82]82
  «Унзер Тогбладт» – ежедневная газета сионистского направления, выходившая в Петрограде в 1917-18 гг.


[Закрыть] и другие издания. Проводились съезды еврейских организаций и выборы руководителей. При этом, кстати, большинство голосов получали национальные и религиозные партии, хотя многие голосовали и за Бунд – всеобщую еврейскую социалистическую партию. Словом, в то время еще могли существовать соперничающие партии, и можно было вполне беспрепятственно высказывать самые разные мнения.

Однако через некоторое время в Москве, Петрограде, Могилеве, Гомеле и многих других городах возникли неразрешимые разногласия между сторонниками иврита и сторонниками идиша. В Екатеринославе дело дошло до серьезной драки, хотя, слава Богу, никто не пострадал. Тем не менее, общество «Тарбут» еще и после этого могло вести активную работу по пропаганде иврита; его отделения действовали на Украине, в Белоруссии, на Кавказе и в Сибири. В Одессе «Тарбут» даже смог провести съезд учителей иврита, на котором собралось несколько тысяч преподавателей. Шестьдесят общеобразовательных ивритских школ, курсы усовершенствования учителей, гимназии, детские сады, вечерние кружки для взрослых, библиотеки и читальные залы – все это довольно мощное уже движение говорило и работало на иврите. Издательство «Оманут»[83]83
  Оманут (ивр.) – искусство.


[Закрыть] снабжало учащихся учебниками, издательский дом «Штибель»[84]84
  «Штибель» – известное издательство еврейских книг в России.


[Закрыть] выпускал массовым тиражом книги на иврите в области гуманитарных и естественных наук.

К самой Евсекции принадлежало относительно небольшое число евреев. Большинство коммунистов-евреев считали себя членами Всероссийской Коммунистической партии большевиков и не интересовались национальными проблемами. Диманштейн, к примеру, демонстрировал равное пренебрежение как ивритом, так и идишем.

– Для нас идиш – не святой язык, как для некоторых деятелей Евсекции, – подчеркивал он. – У нас нет никаких отдельных еврейских целей!

В конце октября 1918 года в Москве состоялся Первый съезд евкомов и коммунистических евсекций. Его участники, среди которых присутствовали и беспартийные, собрались в бывшем доме Персиц. Некоторые делегаты требовали, чтобы школы перешли в ведение общин, а не евкомов. Но главным итогом съезда стало решение об утверждении идиша официальным языком обучения. Тем не менее, к удушению иврита пока еще не перешли.

Между тем в России продолжалась гражданская война. В пламени жестоких боев сгорали старые ценности и зарождались новые. Борьба шла и среди самих евреев. Сионисты и бундовцы, социалисты и религиозные – между ними было крайне мало общего, и поэтому договориться не представлялось возможным. Даже когда говорили о национальной автономии, имели в виду совершенно разные вещи. Одни стремились к автономии культурной, другие отстаивали личную, третьи говорили о классовой…

Но и этим не ограничивался спектр разногласий: каждый из основных цветов дробился на множество оттенков – культурных политических и общественных. Те, к примеру, – просто сионисты, но за идиш; эти – с уклоном в социализм, но за иврит; третьи – только за русский; четвертые – за комбинацию идиша и иврита; пятые… десятые… двадцать девятые – за все три языка плюс эсперанто!..

Кто-то уповал на создание универсального наречия для всего мирового пролетариата и даже слушать не хотел ни о каком отдельном еврейском языке. Другие отстаивали необходимость компромисса – дескать, будет хорошо, что бы ни решили – лишь бы прийти к какому-нибудь общему согласованному решению, лишь бы покончить со склокой. Однако ни одна из противоборствующих групп не соглашалась на уступки! Не оставалось даже минимальной надежды на компромисс. Немного сдвинуться вправо или влево? Что вы, Боже упаси, ни в коем случае! Будем стоять до последнего!..

Можно ли было говорить в такой атмосфере хотя бы о минимальном согласии в еврейских общинах?

Никуда, между тем, не делся и антисемитизм. В мае 1918 года на стенах петроградских домов появились листовки: «Ненавидим еврея! Твои дни сочтены! Мы знаем, где ты живешь! Скоро твоя грязная душа вылетит из ее поганого убежища!»

Угроза широких еврейских погромов выглядела настолько реальной, что понадобился специальный декрет против проявлений антисемитизма, подписанный самим Лениным в конце июня 1918 года.

В 1918 году Бунд и общие социалисты боролись не только против сионистов. С пеной у рта они нападали также на коммунистов и на Советскую власть. Моше Рафес[85]85
  Рафес Моше – видный деятель Бунда и Евсекции. Род. в Вильне в 1883 г., погиб в лагере в Коми АССР в 1942 г.


[Закрыть] – лидер Бунда на Украине и член Центральной Рады, заседал вместе с представителями национальных партий, включая сионистов, и при этом обвинял большевиков в уничтожении еврейских общин. Трудно себе представить, но Рафес делал это во имя той самой Рады, которая породила Петлюру.

«Именно предательская политика большевиков, – утверждал он, – швырнула Россию в объятия анархии, именно большевики усиливают сейчас контрреволюцию. Их власть – это чужая власть, власть оккупантов, не отличающаяся от немецкой или австрийской. Большевики бьют не по контрреволюции, они бьют по самой революции!»

Другой член Рады, бундовец Моисей Литваков[86]86
  Литваков Моше – видный деятель Бунда и Евсекции, публицист и лит. критик, Род. в 1875 г. в Черкассах, умер в тюрьме в 1937 г.


[Закрыть], называл большевиков преступными авантюристами и призывал Раду решительно осудить захват Лениным власти и действовать подобно военному правительству Дона[87]87
  Правительство Дона – Временное Донское правительство со столицей в Новочеркасске, образованное белоказаками в апреле 1918 г. и просуществовавшее до разгрома белых в 1920 г.


[Закрыть]. В то же время один из вождей Бунда участвовал в восстании Чехословацкого корпуса против Советской власти.

Но свои обвинительные речи Рафес и Литваков произносили лишь в 1918 году, когда расстановка сил выглядела неблагоприятной для большевиков. В 1919-м, на пике гражданской войны, в год ужасающих еврейских погромов, Рафес уже иначе взвешивает ситуацию. Легко было храбриться за спиной Рады. Но Рада развалилась, шансы теперь – на стороне большевиков. И многие бундовцы, сделав разворот на сто восемьдесят градусов, переходят в лагерь своих бывших смертельных врагов.

Левое крыло Бунда вливается в компартию, руководители правого – уходят в Польшу. А что же Рафес? Он становится ни больше, ни меньше главой бундовцев-коммунистов! Теперь уже он предстает последовательным борцом за власть большевиков! Увы, подобный оппортунизм был весьма нередок в Еврейской социалистической единой партии. Вскоре бывшие левые бундовцы объединятся с коммунистами Евсекции в единый «Фарбанд»[88]88
  Фарбанд (Комфарбанд) – союз евреев-коммунистов, представлявших левое крыло Бунда, основан в мае 1919 г. и просуществовал несколько месяцев до полного слияния с ВКП(б).


[Закрыть] – Союз еврейских коммунистов. Такое объединение произойдет как на Украине, так и в Белоруссии.

Но что же бедные, замученные петлюровцами и разгромленные бандитами еврейские местечки? Что с ними, словно проклятыми самим Господом?! Большинство общин еще дышат, но погодите, их еще ждет окончательное решение. Пример его можно обнаружить в Ромнах. Там безжалостно разгоняют еврейскую общину и ликвидируют все ее культурные заведения, взамен которых над дымящимися руинами еврейского духа возносится евком, возглавляемый бундовцем. И первое, что он делает – обкладывает население немыслимым налогом на сумму в полмиллиона рублей… С революционным энтузиазмом ликвидируются религиозные школы и учреждения. Впрочем, были и некоторые послабления: например, еврейская больница и дом престарелых продолжат свою работу. Кроме того, высочайше разрешат выпекать мацу к Песаху.

А в большинстве еврейских общин продолжается шумная, беспорядочная суета, бесконечные склоки, вражда между сторонниками иврита и идиша. И под шум этого беспомощного, обреченного гвалта прокладывает себе дорожку русский язык. В шкафах еще безмолвно ожидают своей участи книги на иврите, религиозные и светские. Воспоминания об их предсмертном молчании разрывают мне сердце… Тогда, когда я шагал нога в ногу с поколением Шоэля Горовца, мы были еще совсем юнцами. Получится ли теперь вытащить из забвения давно ушедшие, покрытые пылью события тех дней?

Поглощение – неважно, добровольное или насильственное – еврейских партий Евсекцией ускорило исполнение приговора, вынесенному ивриту и ивритской культуре. Казалось, еврейские ревнители большевизма совсем обезумели, словно в их вены вкололи сыворотку зависти и подлого карьеризма, вирус жажды власти, главенства и почета! Летом 1919 года разразилась настоящая беда. В начале июня в Москве прошел Второй съезд еврейских секций и комитетов. В нем приняли участие тридцать два делегата: двадцать пять от центральной России, пять – от Белоруссии, два – от Украины. Эта ничтожная горстка самозванцев объявила себя представителем всего еврейского народа, миллионов людей, которые были обречены на жестокие страдания и лишения на просторах истерзанной страны.

Съезд обратился к соответствующим компетентным органам с предложением закрыть все национальные и культурные организации на языке иврит. Возражений не последовало. 4-го июня 1919 года Коллегия Наркомпроса – Народного комиссариата по просвещению – приняла дополнение к Постановлению о языке в школах национальных меньшинств. Дополнение гласило: «Родным языком массы трудящихся евреев, проживающих на территории РСФСР, является только идиш, но не иврит!»

Напрасно раввин Мазе[89]89
  Мазе Яаков – (1859—1924) известный раввин, публицист и общественный деятель, религиозный сионист, одна из ключевых фигур на процессе Бейлиса.


[Закрыть] пытался доказать Луначарскому, что иврит – тоже язык еврейского народа. Комиссар Диманштейн от имени пролетариата выступает с категорическим опровержением: «Неправда! Лишь идиш был, есть и будет истинным языком еврейских народных масс!» Что ж, против пролетариата не попрешь, и убойный довод Диманштейна перевешивает мнение уважаемого раввина. Иврит окончательно приговаривается в России к уничтожению.

По окончании работы съезда, при Центральном Евкоме организуется специальный отдел – этакий спецназ – по ликвидации буржуазных ивритских организаций и объединений. Уже 17 июня член Евкома Агурский подписал декрет о ликвидации Совета еврейских общин и всех его отделений, действующих на территории Российской социалистической республики. Одной из целей декрета называли пресечение антипролетарской деятельности общин в области культуры, которая, по мнению властей, наносила вред молодому поколению. Декрет был утвержден тогдашним наркомом по делам национальностей Иосифом Сталиным.

Во исполнение указания ивритская школа при московской общине – та, что на Пятницкой – была немедленно переведена в систему общего образования, официальным языком обучения которой стал идиш. А вслед за этим в июле 1919 года по всем городам Советской России был разослан приказ, подписанный комиссаром Евкома Диманштейном. В нем предлагалось в кратчайшие сроки ликвидировать все еврейские организации, а культурную деятельность общин сосредоточить в рамках евкомов и евсекций.

Это означало конец еврейских общин в России. Диманштейн развернул широкую разъяснительную работу. В молодости он учился в йешиве, и, разумеется, имел хорошее представление о том, что намеревался уничтожить. Комиссар Евкома выступал в роли защитника трудящихся евреев. А работа под руководством Сталина – известного специалиста в области языкознания – обеспечивала ему надежное прикрытие. К тому же Диманштейн широко апеллировал к истории, доказывая, что нет в мире ничего более затхлого и реакционного, чем еврейские общины.

«Вспомните Амстердам, – говорил Диманштейн. – Вспомните, как безжалостно тамошняя община преследовала и гнала Уриэля Акосту и Баруха Спинозу – великих людей и ученых. Этих гениев предали анафеме, отлучению, разрушили их жизни. Угроза бойкота всегда служила надежным средством давления в руках раввинов и еврейской буржуазии. Общины постоянно выступали против ассимиляции и прогресса. Пора положить конец этому пережитку. Смерть еврейским общинам! Дайте дорогу прогрессу, ассимиляции, языку идиш!»

Вот как! Не кого-нибудь – самих Спинозу и Акосту привлек на свою сторону Диманштейн, чтобы их именами вершить ликвидацию ивритских школ и библиотек. Думали ли преподаватели еврейской гимназии на Пятницкой, что они платят по полному счету за чьи-то давние счеты с Барухом и Уриэлем?

В Белоруссии, приветствуя разгром, гремели трубы Фарбанда: «Общины издевались над труженниками, плевали в них и насмехались над их языком – идишем. Но у пролетариата кончилось терпение. Он уничтожил общины, противоречащие основам советского строя. Надо надеяться, что на очереди – школы общества «Тарбут», портящие еврейскую молодежь и мешающие ее нормальному образованию. На еврейской улице еще слишком много живых трупов, отравляющих воздух».