Текст книги "Лиловый цветок гибискуса"

Автор книги: Чимаманда Адичи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Мы слышали это указание каждое Рождество вот уже несколько лет подряд, с тех пор как мы стали навещать дедушку Ннукву. Дедушка созвал собрание всех родственников, итиппа, и пожаловался им, что не знает своих внуков и что мы растем, не зная его. Об этом дедушка поведал сам, потому что папа нам таких вещей не рассказывал. Папа предлагал построить дедушке дом, купить машину и нанять водителя, если тот избавится от святилища с соломенными идолами на своем дворе. Дедушка Ннукву рассмеялся и сказал, что он хочет видеться со своими внуками, когда на то будет возможность. Дедушка не станет избавляться от святилища, о чем он неоднократно повторял папе. Родня заняла сторону папы, они всегда были на его стороне, но они уговорили его позволить нам проведывать дедушку, потому что каждый человек, достигший возраста, в котором он может называться дедом, заслуживает того, чтобы его навещали внуки. Сам папа дедушку никогда не навещал, но отправлял ему с Кевином или с кем-нибудь из родни пачки найра. Эти пачки были тоньше, чем те, что Кевин получал на Рождество в качестве премии.

– Мне не по душе отправлять вас в дом к язычнику, но Господь вас защитит, – сказал отец. Он убрал Библию в ящик стола и притянул меня и Джаджа к себе, мягко поглаживая по плечам.

– Да, папа.

И отец ушел в большую гостиную, откуда доносились голоса. Все больше людей приходило, чтобы сказать: «Nno пи»^[39] и пожаловаться на тяжелую жизнь и на то, что им не на что купить к Рождеству новую одежду своим детям.

– Вы с Джаджа можете поесть наверху. Я все принесу. Ваш отец будет завтракать с гостями, – сказала мама.

– Я могу помочь, – предложила я.

– Нет, nne, иди наверх, побудь со своим братом.

Я наблюдала, как мама, прихрамывая, идет на кухню. Ее волосы были заплетены в сеточку, которая на макушке сходилась в шарик, похожий на мячик для гольфа. Все вместе напоминало шапочку Санта-Клауса. Мама выглядела усталой.

– Дедушка Ннукву живет неподалеку, мы можем дойти пешком. Не обязательно ехать туда с Кевином, – сказал Джаджа, когда мы вернулись наверх. Он всегда это говорил, но из года в год мы садились в машину, чтобы ехать с Кевином, который за нами присматривал.

Когда мы выезжали со двора, я оглянулась, чтобы снова рассмотреть сияющую белизну колонн нашего дома и идеальную серебристую арку, образованную струями фонтана. Дедушка Ннукву ни разу здесь не был, потому что папа объявил, что нога безбожника не ступит на его землю. И исключений для своего отца он делать не собирался.

– Ваш отец сказал, что вам нельзя оставаться в доме дольше пятнадцати минут, – произнес Кевин, останавливая машину возле огороженного тростником двора дедушки Ннукву. Перед тем как выбраться из машины, я бросила взгляд на шрам, тянущийся по шее Кевина. Несколько лет назад, уехав в отпуск в родной город, находящийся в дельте Нигера, Кевин упал с пальмового дерева, и в память об этом событии у него остался шрам от макушки до основания шеи. Очертаниями он напоминал клинок.

– Мы помним, – сказал Джаджа.

Джаджа распахнул скрипучую деревянную калитку дедушки Ннукву, которая была такой узкой, что, случись папе прийти сюда с визитом, ему пришлось бы пролезать в нее боком. По маленькому двору, едва ли в четверть того, что у нас в Енугу, бродили две козы и несколько куриц, что-то выискивавших в высохшей траве. В середине двора стоял маленький домик, формой напоминавший игральную кость. Такие я рисовала в детском саду: квадратная стена с квадратной дверью посередине и двумя квадратными окнами по обе стороны от нее. Дедушкин дом отличался только тем, что у него была терраса, огороженная ржавеющими металлическими прутами. И как только папа и тетушка Ифеома могли здесь вырасти? Когда мы впервые оказались здесь, я зашла в дом в поисках туалета. Дедушка, рассмеявшись, указал на странную постройку во дворе. Она была размером со шкаф и собрана из некрашеных цементных блоков, вход в нее загораживала импровизированная дверь – циновка из пальмовых листьев. В тот день я внимательно рассматривала дедушку, отводя глаза всякий раз, когда встречала его взгляд. Я искала различия между ним и нами, признаки безбожия. Тогда я ничего не нашла, но по-прежнему считала, что они где-то есть. Их не могло не быть.

Когда мы пришли, дедушка Ннукву сидел на террасе. Он поднялся с низкого стула нам навстречу. На циновке из пальмовых листьев стояли тарелки с едой.

На дедушке была накидка, перекинутая через плечо и завязанная вокруг шеи, из-под нее торчала некогда белая, но потемневшая от времени футболка с желтыми подмышками.

– Neke! Neke! Neke!^[40] Камбили и Джаджа пришли, чтобы проведать своего старого деда!

Несмотря на то что дедушка горбился под тяжестью лет, даже сейчас было видно, какой высокий он человек. Дед пожал руку Джаджа и обнял меня. Я мягко прижалась к нему и еще немного продержала его в объятиях, стараясь не вдыхать сильный запах маниоки.

– Садитесь и поешьте, – пригласил дедушка, указывая на циновку. В эмалированных посудинах были фуфу и жидкий суп без мяса и рыбы.

Гостей принято угощать, но дедушка Ннукву знал, что мы откажемся, и потому глаза его озорно поблескивали.

– Нет, спасибо, – сказали мы, и сели на деревянную скамейку рядом с ним. Я прислонилась к распашным деревянным ставням позади себя.

– Слышал, вы приехали вчера, – начал разговор дедушка. У него дрожал голос и нижняя губа, а иногда я понимала его только спустя пару мгновений после того, как он заканчивал слово. Дедушка говорил на языке предков, и его речь ничем не напоминала английскую.

– Да, – ответил Джаджа.

– Камбили, ты так выросла! Уже настоящая agbogho^[41]. Скоро к вам начнут приходить ухажеры, – шутливо сказал он.

Его левый глаз постепенно слеп и покрывался пленкой, напоминающей цветом разбавленное молоко. Я улыбнулась, когда дедушка протянул руку, чтобы похлопать меня по плечу. Его кожу покрывали старческие пигментные пятна, которые выделялись на коже цвета земли, потому что были намного светлее.

– Дедушка Ннукву, вы здоровы? У вас ничего не болит? – с некоторой тревогой спросил Джаджа.

Дедушка пожал плечами, словно говоря, что в его теле мало что осталось здоровым, но он ничего не может изменить.

– Я здоров, внучек. А что еще остается старику, как не быть здоровым до того момента, как он встретится со своими предками? – он замолчал, чтобы слепить пальцами комочек фуфу. Я наблюдала за ним, за его улыбкой, за легкостью, с которой он бросил скатанный комок в сторону сада, где высохшие травы покачивались под легким ветром. Он предлагал Ани, богу этой земли, разделить с ним трапезу. – У меня часто болят ноги. Ваша тетушка привозит мне лекарство, когда у нее хватает денег. Но я – старик, у меня все время что-то болит, не ноги, так руки.

– А тетя Ифеома приедет? С детьми? – я поддержала беседу.

Дедушка Ннукву поскреб голову под несколькими седыми лохмами, которые упрямо не желали покидать его почти лысую голову.

– Ehye^[42], я жду их завтра.

– В том году они так и не добрались сюда, – проговорил Джаджа с легким укором.

– У Ифеомы не хватило денег, – дедушка покачал головой. – С тех пор как умер отец ее детей, ей живется нелегко. Но в этом году они приедут. Вы с ними встретитесь. Плохо не знать собственных кузенов. Не по-людски это.

Мы промолчали. Мы почти не знали тетушку Ифеому и ее детей потому, что она поссорилась с папой из-за дедушки Ннукву. Об этом нам рассказала мама. Тетя перестала разговаривать с папой после того, как он запретил дедушке Ннукву приходить в наш дом. С тех пор прошло уже несколько лет. Совсем недавно они снова стали общаться.

– Будь в моем супе мясо, я бы вас угостил.

– Ничего, дедушка Ннукву, – улыбнулся Джаджа.

Дедушка медленно глотал еду. Я наблюдала, как она скользит вниз по его горлу, с трудом проходя мимо провисшего адамова яблока, выпирающего на шее, как морщинистый грецкий орех. Рядом с ним не стояло даже стакана воды.

– Скоро придет девочка, которая помогает мне по хозяйству, Чиньелу. Я отправлю ее в лавку Ичи, купить вам лимонаду.

– Не надо, дедушка Ннукву. Большое спасибо, – сказал Джаджа.

– Ezi okwu?^[43] Я знаю, что ваш отец не позволяет вам здесь есть, потому что я делюсь своей едой с нашими предками, но разве вам нельзя попить лимонада? Разве я не покупаю его в лавке, как все остальные?

– Дедушка Ннукву, мы поели перед тем, как приехать сюда, – сказал Джаджа. – Если мы захотим пить, то мы попьем в твоем доме.

Дедушка Ннукву улыбнулся. У него были желтые зубы, стоявшие далеко друг от друга, потому что многих из них уже не хватало.

– Ты хорошо сказал, сынок. Ты – это мой отец, Огбуэфи Олиоки, вернувшийся к нам. Он всегда говорил мудро.

Я смотрела на фуфу в эмалированной тарелке, по краям которой уже начала откалываться сочно-зеленая эмаль. Мне представилось, как фуфу, высушенный ветрами харматтана до жестких крошек, царапает горло дедушки Ннукву изнутри, когда тот пытается его проглотить. Джаджа подтолкнул меня локтем, но мне не хотелось уходить. Если фуфу встанет в горле у дедушки Ннукву и он подавится, я могла бы сбегать за водой. Правда, я понятия не имела, где здесь искать воду. Джаджа снова подтолкнул меня, но мне по-прежнему было не уйти. Скамейка словно удерживала меня, притягивала к себе. Я наблюдала, как седой петух вошел в святилище, выстроенное в углу двора. Там стоял дедушкин бог, и папа сказал, что мы никогда в жизни не должны приближаться к этому месту. Святилище выглядело как простой сарайчик с глиняными стенами, накрытый высохшими пальмовыми ветвями. Оно напоминало грот позади церкви святой Агнессы, тот, что был посвящен Богородице.

– Нам пора идти, дедушка Ннукву, – Джаджа наконец поднялся со скамейки.

– Ничего, сынок, – ответил дедушка Ннукву. Он не стал спрашивать: «Что, так скоро?» или «Неужели тебе плохо у меня в гостях?» Он уже привык к тому, что мы проводим у него очень мало времени.

Когда дед, опираясь на посох, выструганный из ветки, вышел, чтобы проводить нас, Кевин вылез из машины, поздоровался и передал ему тонкую пачку денег.

– Надо же. Поблагодарите от меня Юджина, – сказал дедушка Ннукву. Он улыбался. – Скажите спасибо.

Он махал нам на прощание, когда мы отъезжали. Я махала в ответ и, пока он шаркающей походкой возвращался на двор, не сводила с него глаз. Если дедушку Ннукву и обижали обезличенные подачки, эти небольшие пачки денег, что привозил ему водитель сына, он не подавал виду. Дедушка не обиделся в прошлое Рождество и в позапрошлое. Он никогда не обижался.

С отцом нашей мамы – до самой его смерти, случившейся пять лет назад, – папа обращался иначе. Приезжая в Аббу каждое Рождество, мы сначала всегда заезжали в ikwu ппе, девичий дом мамы. Ее отец имел очень светлую кожу, он был почти альбиносом, и, говорят, именно за это его так любили миссионеры. Он всегда разговаривал по-английски, хоть и с сильным акцентом игбо. Он знал латынь, часто цитировал статьи Ватикана и проводил большую часть своего времени в церкви святого апостола Павла, где служил первым законоучителем. Он настаивал, чтобы мы называли его grandfather, а не дедушкой Ннукву или Nna-Ochie. Папа до сих пор часто его вспоминает и рассказывает о нем с гордостью, словно тот был его родным отцом. «Он прозрел раньше многих из нас, – говорит папа, – он одним из первых приветствовал прибывших миссионеров. Знаешь, как быстро он выучил английский? А знаешь, сколько людей он привел к Богу, когда стал переводчиком? Да он обратил в веру большую часть Аббы! Он все делал правильно, как делали белые люди, а не так, как наш народ делает сейчас!»

Папа поместил фотопортрет дедушки в рамку красного дерева со всеми регалиями рыцарей святого Иоанна Иерусалимского и повесил на стену дома в Энугу. Но я и так хорошо его помнила. Мне было всего десять лет, когда дедушка умер, но в память врезались его почти зеленые глаза и то, что он использовал слово «грешник» почти в каждом предложении.

– Дедушка Ннукву неважно выглядит, – прошептала я на ухо Джаджа, когда мы ехали домой. Мне не хотелось, чтобы Кевин нас слышал.

– Он очень постарел, – согласился брат.

Когда мы вернулись, Сиси принесла обед: рис и жареную говядину на элегантных бежевых тарелках. Мы с Джаджа ели в полном одиночестве. Собрание церковного совета уже началось, и до нас доносились мужские голоса, иногда вступающие в спор. Во дворе галдели женщины нашего итиппа, они смазывали маслом котлы, чтобы их было легче отмывать, толкли специи в деревянных ступках и разводили костры под треногами.

– Ты признаешься? – спросила я Джаджа, пока мы ели.

– В чем?

– В том, что сказал, будто если мы захотим, то выпьем лимонад в доме дедушки Ннукву? Ты же знаешь, что нам нельзя у него пить, – сказала я.

– Мне не хотелось, чтобы он расстраивался.

– Он и не расстраивается.

– Он этого не показывает, – возразил Джаджа.

Открылась дверь, и вошел папа. Я не слышала, как он поднимался по лестнице, да и не думала, что он придет, потому что собрание церковного совета все еще было в разгаре.

– Добрый день, папа, – одновременно произнесли мы.

– Кевин сказал, что вы провели у дедушки почти двадцать пять минут. О чем я просил вас? – голос папы прозвучал очень тихо.

– Это я не уследил за временем. Я виноват, – сказал Джаджа.

– Что вы там делали? Вы ели жертвенную пишу идолов? Осквернили христианские языки?

Я застыла. Не знала о том, что языки тоже могут быть христианскими.

– Нет, – ответил Джаджа.

Папа продолжал идти к брату. Теперь он говорил только на игбо. Я думала, он вцепится Джаджа в уши и будет дергать за них в такт своим словам, что он ударит Джаджа по лицу и его ладони издадут этот ужасный звук, будто тяжелая книга падает с верхней полки школьного шкафа. А потом протянет руку через стол и ударит меня по лицу так же просто, как берет солонку. Но вместо этого он сказал:

– Заканчивайте есть и отправляйтесь по своим комнатам молиться о прощении.

Он развернулся и затопал вниз по лестнице. Тишина, которую папа оставил после себя, была напряженной, но привычной, как старая колючая кофта, надетая ненастным утром.

– Ты не доела рис, – наконец заметил Джаджа.

Я кивнула и взяла в руки вилку. Потом услышала громкий голос отца на улице и снова отложила ее.

– Что он делает в моем доме? Что Аниквенва делает в моем доме? – нотки ярости в голосе папы заставили мои пальцы похолодеть. Мы с Джаджа бросились к окну, но, ничего не увидев, метнулись к террасе и застыли у колонн.

Отец стоял в палисаднике под апельсиновым деревом и кричал на морщинистого старика в белой футболке и накидке, повязанной вокруг талии. Рядом с папой переминались с ноги на ногу еще несколько мужчин.

– Что Аниквенва делает в моем доме? Что этот идолопоклонник здесь делает? Убирайся отсюда!

– Разве ты не знаешь, что я ровесник твоего отца, gbo? – спросил старик. Он поднял вверх палец, который должен был устремиться в лицо папе, но так и не добрался выше его груди. – Разве ты не знаешь, что я сосал грудь матери в то же время, когда твой отец сосал грудь своей?

– Вон из моего дома! – папа указал на ворота.

Двое мужчины медленно вывели Аниквенву со двора. Он не сопротивлялся, да и был слишком стар для этого. Но он продолжал оглядываться и бросать в папу словами.

– Ifukwa gi!^[44] Ты словно муха, слепо летящая за мертвым телом в могилу!

Я провожала глазами старика, идущего нетвердой походкой, пока он не скрылся за воротами.

Тетушка Ифеома пришла к нам вечером следующего дня. К этому времени апельсиновые деревья уже отбросили длинные кудрявые тени на фонтан в палисаднике. Я читала, когда смех тетушки – раскатистый, чем-то похожий на кудахтанье квочек – наполнил в гостиную. Я не слышала его уже два года, но узнала бы и через сто лет. Тетушка Ифеома была одного роста с папой и могла гордиться хорошей фигурой. Она двигалась как человек, который хорошо знает, куда и зачем направляется. И разговаривала тетушка так же, как ходила. И еще она словно старалась произнести как можно больше слов за самое короткое время.

– Добро пожаловать, тетушка, ппо, – сказала я, поднимаясь, чтобы ее обнять. Она крепко меня стиснула и прижала к мягкому телу. Широкие полы трапециевидного платья пахли лавандой.

– Камбили, kedu?^[45] – на темном лице появилась широкая улыбка, обнажившая щербинку между передними зубами.

– У меня все хорошо, тетушка.

– Как же ты выросла. Только посмотрите! – она протянула руку и ущипнула меня за левую грудь. – А как быстро растут эти штучки!

Я отвела глаза и сделала глубокий вдох, чтобы не дать себе вздрогнуть. Я не знала, как реагировать на подобную игривость.

– А где Джаджа?

– Спит. У него разболелась голова.

– Болит голова за три дня до Рождества? Ну уж нет. Я разбужу его и исцелю от этого недуга, – рассмеялась тетушка Ифеома. – Мы приехали сюда еще до полудня. Мы выехали из Нсукка до восхода и добрались бы сюда еще раньше, не сломайся машина по дороге. Но это произошло возле Девятой мили, и, слава Богу, там сразу удалось найти механика.

– Спасибо Господу, – привычно проговорили я, затем, спустя несколько мгновений, спросила:

– Как поживают мои кузены?

Задать этот вопрос требовали законы вежливости, но мне было несколько странно спрашивать о кузенах, которых я почти не знала.

– Они скоро приедут. Сейчас они с дедушкой Ннукву, и он только начал рассказывать одну из своих историй. Ты же знаешь, как он любит это делать: если уж начал, его не остановить.

– Правда? – отозвалась я. Я не знала о том, что дедушку Ннукву не остановить. Я даже не знала, что он может рассказывать истории.

Вошла мама, неся в руках поднос, где на боку лежали бутылки с содовыми и солодовыми напитками. Сверху стояла тарелка с чинчин.

– Nwunye m^[46], для кого все это? – спросила тетушка Ифеома.

– Для тебя и детей, – ответила мама. – Ты же сказала, что дети скоро придут, okwia?^[47]

– Не надо было так беспокоиться, правда. По дороге мы купили okpa и только что его съели.

– Тогда я положу чинчин в пакетик, заберешь с собой, – кивнула мама. Она повернулась, собираясь выйти из комнаты. На ней была нарядная запашная юбка с желтым принтом и подходящая по цвету блуза с пышными рукавами, украшенными желтым кружевом.

– Nwunye т, – позвала тетушка Ифеома, и мама обернулась.

Впервые я услышала, как тетушка зовет маму Nwunye т, несколько лет назад и была этим поражена. Как может женщина называть другую женщину «жена моя»? Когда я спросила об этом у папы, он сказал, что это пережитки старинной языческой традиции, когда женщина выходила замуж не за мужчину, а за всю его семью. Позже мама прошептала мне:

– Ей я тоже жена, потому что стала женой вашему отцу. Так она показывает, что приняла меня.

Она говорила очень тихо, хоть и мы остались в комнате одни.

– Nwunye т, иди и присядь. Ты выглядишь усталой. Ты здорова? – спросила тетушка Ифеома. На мамином лице появилась натянутая улыбка:

– Я здорова, все хорошо. Я помогала женщинам готовить.

– Иди и сядь, – повторила тетушка Ифеома. – Ну же, сядь и немного отдохни. Наши родственницы могут сами поискать соль и даже найти ее. В конце концов, они пришли сюда, чтобы разжиться у тебя чем-нибудь, скажем, потихоньку, пока никто не смотрит, завернуть куски мяса в банановые листья и утащить их домой, – рассмеялась тетушка Ифеома.

Мама села рядом со мной.

– Юджин распорядился, чтобы на Рождество во двор вынесли еще стульев. Пришло уже так много людей!

– Ты же знаешь, что на праздник у народа нет других занятий, кроме как ходить от дома к дому, – ответила тетушка Ифеома. – Но ты не можешь торчать тут и обслуживать их весь день напролет. Завтра нам надо отвезти детей в Абагану на фестиваль Аро, посмотреть на mmuo^[48].

– Юджин не отпустит детей на языческий фестиваль, – мама затрясла головой.

– Языческий фестиваль, kwa?^[49] Все едут в Аро, чтобы посмотреть на mmuo!

– Я понимаю, но ты знаешь Юджина.

Тетушка Ифеома медленно покачала головой.

– Я скажу ему, что мы поедем кататься, ведь так дети смогут лучше узнать друг друга и провести время вместе.

Мама судорожно сжимала пальцы и какое-то время не отвечала. Затем спросила:

– Когда ты повезешь детей в родной город отца?

– Наверное, сегодня, хотя сейчас у меня нет сил на семью Ифедиоры. У них беда с головой, и с каждым годом становится только хуже. Его родня болтает, что он оставил много денег, а я их спрятала. А на прошлое Рождество одна женщина заявила мне, что я его убила. Мне так хотелось натолкать ей в рот песка! Но потом я подумала, что мне надо бы сесть да объяснить ей, что любимых мужей обычно не убивают. И тем более не организовывают ДТП, в котором грузовик со всего маху влетает в машину мужа. Да только потом решила не тратить силы зря. У них мозги куриные, – тетушка Ифеома издала долгий шипящий звук. – Не знаю, долго ли я еще буду возить туда детей.

Мама издала сочувственное восклицание.

– Люди не всегда понимают, что говорят. Но детям полезно там бывать, особенно мальчикам. Они должны узнать дом, в котором родился их отец и его итиппа.

– Вот честно, ума не приложу, откуда у Ифедиоры такие родственнички!

Я наблюдала, как двигаются их рты во время разговора. Мамины губы, лишенные помады, казались намного бледнее, чем покрытые сияющим бронзовым блеском губы тети.

– Родные люди могут говорить очень обидные вещи, – вздохнула мама. – Кто, как не наши собственные родственники, повторяли Юджину, что ему нужно взять вторую жену, потому что у человека его положения не может быть только двое детей? Не будь твоей поддержки, я бы…

– Прекращай уже. Если бы Юджин это сделал, то негодяем стал бы он, не ты.

– Это ты так считаешь. А кем становится женщина с детьми, но без мужа?

– Мной.

Мама покачала головой.

– Вот опять ты за свое, Ифеома. Знаешь же, что я хочу сказать. Как может женщина так жить? – глаза мамы широко распахнулись.

– Nwunye т, иногда жизнь начинается тогда, когда заканчивается брак.

– Это все твои университетские разговоры. Ты это говоришь своим студентам? – мама улыбалась.

– Именно так и говорю, я серьезно. Но сейчас выходят замуж все раньше и раньше. Какой смысл получать ученую степень, спрашивают они, если им не найти работу после выпуска?

– Ну, когда они выйдут замуж, о них хотя бы позаботятся.

– Вот уж не знаю, кто о ком будет заботиться. Шесть девочек с первого курса уже замужем, их мужья приезжают за ними на «Лексусах» и «Мерседесах» каждые выходные, покупают им музыкальные центры, книги и холодильники, а когда девочки получают дипломы, то мужья становятся владельцами и девочек, и их дипломов. Неужели ты сама этого не понимаешь?

Мама покачала головой:

– И снова твои университетские разговорчики. Муж – главное в жизни женщины, Ифеома. Это то, чего они хотят.

– Им это только кажется. Но как я могу их в этом винить? Ты только посмотри, что делает со страной этот военный тиран! – тетушка Ифеома прикрыла глаза, погрузившись в неприятные воспоминания. – В Нсукке вот уже три месяца нет топлива. На прошлой неделе я провела ночь на заправке, карауля бензин, а его так и не привезли. Некоторым людям даже пришлось бросить машины прямо там, потому что им не на чем было доехать домой. И если бы ты только видела комаров, которые покусали меня той ночью! Ой, да у меня вскочили волдыри размером с кешью!

– Ох, – мама с сочувствием покачала головой. – А как вообще дела в университете?

– Мы только что отменили очередную забастовку, хотя никому из преподавателей не платят уже два месяца. Говорят, что у федерального правительства нет на это денег, – тетушка Ифеома посмеялась над абсурдностью своих слов. – Ifukwa^[50], люди и уезжают из страны. Вот и Филиппа уехала два месяца назад. Помнишь мою подругу Филиппу?

– Она приезжала с тобой на Рождество несколько лет назад? Такая темненькая пышечка?

– Да. Сейчас она преподает в Америке. Там она ютится в тесном кабинете с еще одним внештатным преподавателем, но там по крайней мере платят учителям, – тетушка Ифеома потянулась, чтобы стряхнуть что-то с маминой блузы. Я следила за каждым ее движением и не могла отвести глаз. В том, как она жестикулировала, когда говорила, как улыбалась, не стесняясь щербинки между зубами, было какое-то бесстрашие.

– Я привезла с собой старую керосиновую плиту, – продолжила она. – Теперь мы пользуемся ею и даже не чувствуем запаха керосина на кухне. Знаешь, сколько стоит баллон газа для плиты? Это возмутительно!

Мама поерзала на диване:

– Почему ты не скажешь Юджину? На фабрике же есть газ в баллонах…

Тетушка Ифеома рассмеялась и с удовольствием погладила маму по плечу.

– Nwunye т, да, нам приходится нелегко, но мы еще не при смерти. Я все это тебе рассказываю, потому, что ты – это ты. А перед любым другим я натру истощенное лицо вазелином, пока оно не начнет лосниться.

В этот момент вошел папа. Он направлялся в спальню. Я была уверена, что он шел туда за очередной пачкой банкнот, которые собирался раздать гостям в качестве подарка на Рождество, приговаривая: «Это дар от Бога, не от меня», как только одаренные начнут петь ему слова благодарности.

– Юджин, – обратилась к нему Ифеома. – Я тут говорила, что Джаджа и Камбили стоит провести немного времени со мной и детьми, скажем, завтра.

Отец буркнул что-то невразумительное и продолжил двигаться к дверям.

– Юджин!

Каждый раз, когда тетушка обращалась к папе, мое сердце замирало, затем принималось лихорадочно биться. Какой непочтительный тон! Казалось, тетя не понимала, что разговаривает с папой и что он не такой, как все остальные люди. Мне хотелось закрыть ей рот, испачкав пальцы в этой блестящей бронзовой помаде.

– Куда ты хочешь их отвезти? – спросил папа, дойдя до дверей.

– Да прокатиться.

– Посмотреть достопримечательности? – уточнил папа. Он говорил на английском, хотя тетушка Ифеома обращалась к нему на игбо.

– Юджин, отпусти детей с нами! – тетушка Ифеома казалась даже раздраженной и слегка повысила голос. – Разве мы не празднуем Рождество, а? Дети ведь совсем и не знакомы друг с другом. Imakwa^[51], мой младший, Чима, даже не знает, как зовут Камбили!

Папа вгляделся в наши лица, словно ожидая прочесть неприятные откровения.

– Ладно. Они могут поехать с вами, но ты знаешь, что я не хочу, чтобы мои дети приближались к чему-либо безбожному. Если будешь проезжать мимо mmuo, держи окна закрытыми.

– Я услышала тебя, Юджин, – с преувеличенной вежливостью ответила тетя.

– Почему бы нам не пообедать вместе на Рождество? – предложил папа. – Вот дети и пообщаются.

– Ты же знаешь, что мы с детьми проводим Рождество с дедушкой Ннукву.

– Да что этот идолопоклонник знает о Рождестве?

– Юджин… – тетушка Ифеома глубоко вздохнула. – Хорошо, мы с детьми придем на рождественский обед.

Папа снова ушел вниз. Тетя болтала с мамой, когда к нам присоединились кузены. Амака оказалась более стройной и молодой копией своей матери, но ее движения выглядели даже более резкими, а в глазах я не заметила тетиной всепрощающей теплоты. У Амаки был пытливый взгляд человека, задающего много вопросов и принимающего мало ответов. Обиора, годом младше сестры, казался более светлокожим; его глаза цвета меда смотрели на мир сквозь толстые стекла очков, а уголки губ поднимались вверх, словно он не переставал улыбаться. Кожа Чимы, их младшего брата, очень высокого для своих семи лет, цветом походила на пригоревший к котлу рис. Они все одинаково смеялись: гортанно, раскатисто и легко.

После того как отец вручил семье тетушки две толстые пачки банкнот в честь празднования Рождества, в глазах кузенов застыло вежливое удивление, показывающее, что они не были самонадеянны и не ожидали такого щедрого подарка.

– У вас же есть спутниковая антенна? – спросила меня Амака. Это было первое, что она сказала, после того как мы поздоровались. На затылке ее волосы оказались короче, чем спереди, они едва прикрывали шею.

– Да.

– Мы можем посмотреть CNN?

Закашлявшись, я понадеялась, что она не заметит нервной дрожи, пробежавшей по моему телу.

– Только завтра, – тем временем продолжала Амака. – Потому что сейчас, думаю, мы поедем навестить папину семью в Укпо.

– Мы редко смотрим телевизор, – пробормотала я.

– Почему?

Мне не верилось, что мы ровесницы: ей ведь тоже исполнилось пятнадцать. Амака казалась намного старше, или меня сбивало с толку ее поразительное сходство с тетушкой Ифеомой. А может, виной всему была ее манера смотреть прямо в глаза.

– Он вам так надоел? Как же было бы здорово, если бы у всех стояли спутниковые антенны и телепередачи могли бы наскучить!

Мне хотелось извиниться перед ней, рассказать, что, хотя на наших домах в Энугу и здесь висят огромные спутниковые антенны, мы вообще не смотрим телевизор. Папа не оставил для этого времени в ежедневных расписаниях. Но Амака уже повернулась к тетушке Ифеоме, разговаривавшей с мамой.

– Слушай, если мы собираемся в Укпо, не стоит затягивать с выездом. Надо добраться, пока дедушка Ннукву еще не уснул.

– Да, ппе, нам пора, – тетушка Ифеома взяла Чиму за руку и повела вниз по лестнице. Амака что-то сказала, указывая на деревянные балясины, покрытые очень сложной ручной резьбой, и Обиора засмеялся. Тетя Ифеома махнула рукой: «Увидимся завтра!» – и мальчики тоже попрощались, но Амака даже не обернулась.

Тетушка Ифеома въехала во двор, когда мы заканчивали завтрак. Она ворвалась в столовую, подобно горделивым предкам. Именно такие люди, как моя тетушка, проходили долгие мили в поисках воды, а потом носили ее с собой в глиняных кувшинах, сделанных собственными руками. Они выкармливали детей и сражались в битвах, вооруженные мачете, заточенными о разогретых на солнце камнях. Тетушка Ифеома заполнила своим присутствием всю комнату.

– Джаджа и Камбили, вы готовы? – спросила она. – Nuwnye т, разве ты не едешь с нами?

Мама покачала головой:

– Ты же знаешь, Юджин любит, когда я рядом.

– Камбили, мне кажется, тебе было бы удобнее в брюках, – заметила тетушка Ифеома по пути к машине.

– Не волнуйтесь, мне хорошо и так, – заверила ее я, не объясняя, что все мои юбки намного длиннее колена и что у меня нет брюк, потому что женщине грешно носить штаны. Тетин белый микроавтобус «Пежо 504» проржавел до некрасивого коричневого цвета вокруг брызговиков. Амака сидела впереди, Обиора и Чима – сзади. Мы с Джаджа пробрались на средние сиденья. Мама наблюдала за нами из окна, пока машина не скрылась из вида. Я знала об этом, потому что чувствовала ее взгляд и незримое присутствие. Машина издавала дребезжащий звук, словно где-то в кузове вылетел болт и теперь подскакивал на каждой кочке. На торпеде, там, где полагалось быть кондиционеру, зияли прямоугольные дыры, поэтому окна в машине были открыты, и я уже чувствовала, как мне в рот забивается пыль.