Текст книги "Половина желтого солнца"

Автор книги: Чимаманда Адичи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Ричард встал рядом с Кайнене.

– Войны не будет, – сказал он.

– Что она про меня спрашивала?

– Спросила: «Как дела у Кайнене?»

– И ты сказал: «Хорошо»?

– Да.

Больше Кайнене к этой теме не возвращалась, как он и ожидал.

15

Угву вылез из машины, достал из багажника мешок вяленой рыбы, положил на другой мешок, побольше, набитый гарри, взвалил оба на голову и двинулся следом за Хозяином по ветхой лестнице в мрачное здание профсоюза. Навстречу им вышел господин Овоко.

– Неси мешки на склад, – велел он Угву, показав рукой, точно Угву в первый раз приносил продукты для беженцев! Склад был пуст, если не считать мешочка риса в углу, сплошь облепленного долгоносиками.

– Как дела? У вас все хорошо? – поинтересовался Хозяин.

Господин Овоко сцепил руки. Весь его вид словно говорил: и не спрашивайте.

– Сейчас приносят мало. Беженцы без конца приходят за едой, а потом спрашивают, нет ли работы. Вы же знаете, они приехали с Севера ни с чем. Ни с чем.

– Знаю, что ни с чем, дружище! Не учите меня! – отрезал Хозяин.

Господин Овоко попятился.

– Я просто говорю, что дела плохи. Вначале все кинулись приносить продукты, а теперь забыли. Если начнется война, мы пропали.

– Не будет никакой войны.

– Тогда почему Говон продолжает блокаду?

Хозяин, будто не слыша вопроса, повернул к выходу.

Угву пошел следом.

– Разумеется, как приносили продукты, так и сейчас приносят. Только этот тип таскает их домой, – сказал Хозяин, заводя машину.

– Да, сэр, – кивнул Угву. – Вон какое брюхо наел!

– Этот неуч Говон выделил жалкие гроши для двух с лишним миллионов беженцев. Будто не люди погибли, а цыплята, а выжившие родственники цыплят вернулись домой!

– Да, сэр. – Угву выглянул в окно. До чего же грустно приезжать сюда, привозить гарри и рыбу людям, которые на Севере сами зарабатывали на хлеб, и слушать одни и те же речи Хозяина. Угву поправил веревочку, свисавшую с зеркала заднего вида. На ней болтался талисман – пластмассовая половинка желтого солнца на черном фоне.

Вечером, когда Угву сидел на заднем крыльце и читал «Записки Пиквикского клуба», то и дело отрываясь от книги и глядя, как колышутся на ветру длинные листья кукурузы, он не удивился, услышав из гостиной возмущенный голос Хозяина. В такие дни Хозяин легко выходил из себя.

– А что же наши коллеги из других университетов? Они рта не раскрыли! Молчали, когда белые подстрекали мятежников к убийствам игбо. И вы были бы среди них, не окажись вы случайно на земле игбо. где вам испытывать сострадание? – кричал Хозяин.

– Не смей обвинять меня в бессердечии! Если я говорю, что отделение от Нигерии – не единственный путь к миру, это не значит, что у меня нет сострадания! – Это был голос мисс Адебайо. – Ты оскорбил меня, Оденигбо.

– С каких это пор правда стала оскорбительна?

Наступила тишина, скрипнула и со стуком закрылась входная дверь – мисс Адебайо ушла. Угву вскочил, услышав голос Оланны:

– Так нельзя, Оденигбо! Ты должен извиниться!

Угву испугал ее крик: Оланна почти никогда не повышала голоса. При нем она не кричала с тех бурных недель накануне рождения Малышки, когда у них перестал бывать мистер Ричард и, казалось, наступил конец всему. На минуту все стихло, а потом Угву услышал, как Океома читает стихи. Стихотворение было ему знакомо: «Если солнце не взойдет, мы заставим его взойти». В первый раз Океома читал его, когда газету «Ренессанс» переименовали в «Солнце Биафры». В тот день Угву чувствовал себя окрыленным, особенно от слов, которые ему больше всего понравились: «Из глины горшки обожжем, лестницу в небо из них возведем, под ногами прохладу их ощутим». Теперь же от любимых строк на глаза навернулись слезы. Жаль, не вернуть те дни, когда Океома читал стихи про импортные ведра и сыпь на задах, мисс Адебайо и Хозяин кричали, но не ссорились, а он, Угву, угощал всех перцовой похлебкой.

Вскоре ушел и Океома, и до Угву вновь донесся возбужденный голос Оланны:

– Ты обязан извиниться, Оденигбо.

– Не в том дело, должен ли я извиниться, а в том, сказал ли я правду.

Оланна что-то ответила, Угву не расслышал, и Хозяин заговорил уже спокойнее:

– Ладно, нкем, извинюсь.

Оланна заглянула на кухню:

– Мы уходим, закрой за нами.

– Да, мэм.

Когда машина Хозяина уехала, Угву сел и уставился на обложку «Записок Пиквикского клуба». Все дышало покоем, легкий ветерок колыхал ветви манго, в палисаднике стоял винный дух спелых плодов кешью. Но покой был обманчив – совсем не то видел Угву вокруг. Гостей к ним приходило все меньше и меньше, а по вечерам улицы городка, озаренные призрачным светом, делались пустынны и безмолвны. Универмаг «Истерн» закрылся. Многие семьи покидали город, слуги ящиками закупали на рынке припасы, и машины выезжали со дворов с набитыми багажниками. Между тем Оланна с Хозяином и не думали собираться в дорогу. Войны не будет, повторяли они, люди просто напуганы. Нет причин для тревоги. Угву знал, что женщин и детей разрешили отправить в их родные места, а мужчинам уезжать запретили. Профессор Узомака, живший напротив, трижды пытался уехать, но у ворот университетского городка его задерживали народные ополченцы. Пропустили только на третий день, взяв с него слово вернуться: он сказал, что отвозит семью на родину, потому что жена очень напугана.

– Угву, мой мальчик!

Угву обернулся и увидел тетушку, шедшую к нему со двора. Он встал.

– Тетушка! Рад тебя видеть!

– Я стучала в парадную дверь.

– Прости, я не слышал.

– Ты один дома? где твой хозяин?

– Они ушли. И Малышку взяли с собой. – Угву вгляделся в тетушкино лицо. – Что-нибудь случилось?

–  О di mmа,все хорошо. Отец просил тебе кое-что передать. В следующую субботу у Анулики свадьба.

– Уже в следующую субботу?

– Надо успеть, пока война не началась.

– Да. Значит, Анулика все-таки выходит замуж.

– Ты надеялся жениться на родной сестре?

– Боже упаси.

Тетушка слегка ущипнула его за руку.

– Поглядите-ка, настоящий мужчина! Через пару лет наступит и твой черед.

Угву улыбнулся.

– Когда придет пора, вы с мамой подыщете для меня хорошую девушку, – сказал он с напускным смирением. Что толку объяснять тетушке, что Оланна обещала после школы отправить его в университет? Он не женится, пока не станет, как Хозяин, а для этого нужно много лет провести за книгами.

– Я пойду, – сказала тетушка. – Очень спешу. Будь здоров. Передай Хозяину привет и приглашение.

Не успев распрощаться с тетушкой, Угву уже воображал, как приедет на праздник, как будет держать в объятиях Ннесиначи, нагую и податливую. Можно пойти с ней в хижину дяди Эзе, а то и в тихую рощицу у источника, если там не будет младших. И пусть бы она не молчала, как Чиньере, а стонала, как Оланна в спальне.

Тем же вечером, когда Угву готовил ужин, спокойный голос по радио объявил, что Нигерия начинает полицейскую операцию против мятежной Биафры.

Угву чистил на кухне лук и смотрел на плечи Оланны, которая помешивала суп на плите. Лук словно очищал его, слезы смывали с души всю грязь. В гостиной звенел голосок Малышки, игравшей с Хозяином. Угву не хотелось, чтобы кто-то из них зашел на кухню. Пусть еще немного продлится волшебство, пусть лук приятно жжет глаза, блестит как шелк кожа Оланны. Оланна говорила о северянах в Ониче, убитых во время контрнаступления. Угву нравилось, как она выговаривала «контрнаступление».

– Это жестоко, – повторяла она, – жестоко. Но Его Превосходительство грамотно провел операцию; неизвестно, сколько людей погибло бы, если б он не отбросил северян обратно на Север.

– Оджукву – великий человек.

– Да, великий, но все мы способны причинять друг другу зло.

– Нет, мэм. Мы не то что эти хауса. Мы убивали во время контрнаступления, потому что нас заставили. – «Контрнаступление» у него получилось почти как у Оланны.

Оланна, покачав головой, надолго умолкла.

– После свадьбы твоей сестры мы съездим погостить в Аббу – здесь стало совсем пусто, – сказала она. – Если хочешь, можешь остаться с родными. На обратном пути мы тебя заберем, мы ведь совсем ненадолго, самое большее на месяц. Наши солдаты прогонят нигерийцев через неделю-другую.

– Я поеду с вами и Хозяином, мэм.

Оланна улыбнулась, будто ждала от него этих слов.

– Что-то суп никак не загустеет, – пробормотала она и начала рассказывать, как в детстве в первый раз готовила суп, умудрилась дочерна закоптить дно кастрюли, и все-таки суп вышел очень вкусный.

Угву так наслаждался голосом Оланны, что даже не услышал грохота – бум-бум-бум! – где-то далеко за окном. Но Оланна вдруг встрепенулась и перестала мешать суп.

– Что это? – спросила она. – Слышишь, Угву?

Выронив ложку, она кинулась в гостиную. Угву – за ней.

– Что это? – Оланна прижала к себе Малышку. – Оденигбо!

– Они наступают, – невозмутимо сказал Хозяин. – Думаю, надо уезжать сегодня.

Услышав с улицы громкий гудок автомобиля, Угву замер на месте, боясь подойти к дверям, даже выглянуть в окно.

Хозяин открыл дверь. Зеленый «моррис минор» заехал во двор в такой спешке, что одно колесо сползло с дорожки, поломав лилии у края газона. Из машины вылез человек, и Угву испугался при виде его наряда: брюки, майка и домашние тапочки!

– Немедленно уезжайте! Федералы вступили в Нсукку! Мы эвакуируемся! Срочно! Я объезжаю все дома, где еще кто-то остался. Срочно уезжайте!

Лишь когда человек запрыгнул в машину и умчался, Угву вспомнил, кто это. Университетский секретарь. Он несколько раз бывал у них. Он пил пиво с фантой.

– Собери вещи, нкем, – распорядился Хозяин. – Я проверю воду в машине. Угву, живо запирай дом! И не забудь забрать вещи из своей комнаты.

– Что собирать, что? – воскликнула Оланна.

Малышка расплакалась. Снова загрохотало – бум-бум-бум! – ближе и громче.

– Это ненадолго, мы скоро вернемся. Возьми самое необходимое, одежду. – Неопределенно махнув рукой, Хозяин схватил с полки ключи от машины.

– Суп еще варится, – сказала Оланна.

– Неси его в машину.

С растерянным видом Оланна завернула кастрюлю с супом в кухонное полотенце и понесла к машине. Угву сновал туда-сюда, кидая в сумки одежду и игрушки Малышки, печенье из холодильника, одежду Хозяина, покрывала и платья Оланны. А грохочет-то все ближе! Бросив сумки на заднее сиденье, Угву кинулся запирать двери и опускать жалюзи. За окном сигналил Хозяин. Угву застыл посреди гостиной, голова шла кругом, хотелось в туалет. Он помчался в кухню, выключил газ, схватил с полки три альбома с фотографиями, так заботливо собранные Оланной, и побежал к машине. Едва он захлопнул дверцу, Хозяин тронулся с места. Улицы города будто вымерли, так было на них тихо и пусто.

У городских ворот солдаты Биафры пропускали машины по одной. Вид у солдат был бравый: защитного цвета форма, начищенные до блеска ботинки, на рукавах нашивки – половина желтого солнца. Угву хотелось оказаться среди них. Хозяин помахал им и крикнул: «Так держать!»

В воздухе вилась пыль, окутывая все вокруг мутным бурым одеялом. Вдоль шоссе тянулись толпы людей – женщины с коробками на голове и младенцами за спиной, босоногие ребятишки с узлами одежды, мешками ямса, ящиками, мужчины с велосипедами. Многие почему-то средь бела дня несли зажженные керосиновые лампы. Какой-то малыш споткнулся, упал, мать наклонилась и помогла ему встать, и Угву вспомнился дом, братишки-сестренки, отец с матерью, Анулика. За них нечего бояться. Им не придется бежать – их поселок слишком отдаленный. Просто Угву не побывает у Анулики на свадьбе, не обнимет Ннесиначи, как мечтал. Но он скоро вернется. Война быстро кончится: армия Биафры отравит нигерийцев к черту разом – и все! Он еще вкусит сладость Ннесиначи, еще будет ласкать ее нежное тело.

Ехали медленно – мешали толпы людей и посты на дороге, – а возле Милликен-Хилл надолго застряли. Впереди ехал грузовик с надписью: «Никто не знает, что будет завтра». Пока он полз вверх по крутому склону, рядом бежал парень с деревяшкой, чтобы бросить ее под заднее колесо, если машина вдруг покатится назад.

Когда добрались до Аббы, уже смеркалось, ветровое стекло было покрыто слоем буроватой пыли, а Малышка спала.

16

Ричард удивился сообщению, что федеральные власти объявляют «полицейскую акцию для усмирения мятежников». А Кайнене – нисколько.

– Все из-за нефти, – объяснила она. – С нашими запасами нефти нас так просто не отпустят. Но война скоро кончится. У Оджукву, по словам Маду, большие планы. Он предложил мне пожертвовать иностранную валюту в пользу военного кабинета, тогда после войны я смогу получить какой угодно контракт.

Ричард молча смотрел на нее. Кайнене, видно, не понимала, как глубоко чужда ему сама мысль о войне, неважно, короткой или затяжной.

– Лучше тебе перевезти вещи в Порт-Харкорт – поживешь здесь, пока мы не прогоним нигерийцев, – предложила Кайнене. Она просматривала газету, кивая в такт песне «Биттлз», и, глядя на нее, можно было подумать, что ничего особенного не происходит, что война в любом случае неизбежна, а перевезти вещи из Нсукки – самое обыденное дело.

Повез его шофер Кайнене. Всюду выросли посты: шины и утыканные гвоздями доски поперек дороги, рядом – мужчины и женщины в рубашках цвета хаки, невозмутимые, строгие. Первые два поста миновали без помех. «Куда едете?» – спрашивали их и пропускали. Но близ Энугу народные ополченцы перегородили дорогу бревнами и ржавыми барабанами. Шофер затормозил.

– Назад! Назад! – В окно машины заглянул человек с длинным куском дерева, вырезанным в форме винтовки. – Назад!

– Добрый день, – обратился к нему Ричард. – Я работаю в университете Нсукки и еду туда. Там остался мой слуга. Мне нужно забрать рукопись и кое-что из вещей.

– Поворачивайте назад, сэр. Мы скоро прогоним захватчиков.

– Но там моя рукопись, бумаги. И мой слуга тоже там. Видите ли, я ничего не взял. Я ведь не знал…

– Назад, сэр. Это приказ. Там опасно. Вы сможете вернуться, сэр, как только мы прогоним захватчиков.

– Но поймите же… – Ричард подался вперед.

Глаза охранника превратились в узкие щелки, а большой глаз на его рубашке с надписью «Будь начеку» как будто округлился.

– А вдруг вы нигерийский агент? Ведь это вы, белые, позволили Говону убивать невинных детей и женщин.

– Abu m оnуе Biafra, – сказал Ричард.

Охранник засмеялся – то ли добродушно, то ли злорадно.

– Вот те на! Белый называет себя биафрийцем! Откуда вы знаете наш язык?

– От жены.

– Ладно, сэр. С вашими вещами в Нсукке ничего не случится. Дороги будут свободны через несколько дней.

Шофер развернулся и поехал назад, а Ричард все оглядывался на пост, пока тот не скрылся из виду. Он удивлялся, как легко слетели у него с языка слова на игбо: «Я биафриец». Почему-то не хотелось, чтобы шофер передал их Кайнене. Или рассказал, что он, Ричард, назвал ее женой.

Через пару дней позвонила Сьюзен. Близился полдень, и Кайнене уже уехала на одну из своих фабрик.

– Я не знал, что у тебя есть номер Кайнене, – удивился Ричард.

Сьюзен хихикнула.

– Я слышала, что из Нсукки все эвакуировались, и догадалась, что ты сейчас у нее. Ну, как ты? Все хорошо?

– Да.

– Переехал без помех? – допытывалась Сьюзен.

– Да-да, все прошло нормально. – Ричарда тронула ее забота.

– А дальше что?

– Пока останусь здесь.

– Здесь опасно, Ричард. Лично я дольше недели не задержусь. Эти люди неспособны воевать цивилизованно. Гражданская война – одно название, где ты здесь видел граждан? – Сьюзен помолчала. – Я звонила в Британский совет в Энугу – подумать только, тамошние сотрудники как ни в чем не бывало играют в водное поло и ходят на вечеринки! Война же, будь она неладна!

– Скоро все успокоится.

– Успокоится? Ха! Найджел уезжает послезавтра. Успокоится? Как бы не так! Эта война растянется на годы, как в Конго. Эти люди не дорожат миром. Им лишь бы драться, пока всех не перебьют…

Ричард бросил трубку, не дослушав; он сам не ожидал от себя подобной грубости. В глубине души ему хотелось помочь Сьюзен, выкинуть из ее шкафа бутылки спиртного, прогнать страх, уродующий ей жизнь. Может быть, и к лучшему, что она уезжает. Ричард все думал о Сьюзен, боясь и в то же время надеясь, что она снова позвонит.

Вернулась Кайнене, расцеловала его в щеки, губы, подбородок.

– Весь день только и переживал о Харрисоне и своей книге?

– Нет, конечно, – ответил Ричард, хотя оба знали, что это неправда.

– Харрисон не пропадет. Наверняка собрал пожитки и уехал к себе в деревню.

– Скорее всего, – кивнул Ричард.

– И рукопись, должно быть, забрал с собой.

– Наверное. – Ричард вспомнил, как Кайнене уничтожила его первую настоящую рукопись, «Корзину рук», как привела его в сад, к кучке пепла под его любимым деревом, и как он ощутил не злость на нее, а надежду.

– В городе сегодня опять был митинг – тысяча человек, не меньше, и много машин, украшенных листьями, – расказывала Кайнене. – Чем перекрывать дороги, лучше б землю пахали. Я уже помогла деньгами, так зачем мне стоять на жаре – чтобы потешить самолюбие Оджукву?

– Главное не Оджукву, а правое дело.

– Тоже мне правое дело – сплошное вымогательство! Знаешь, что таксисты теперь возят солдат задаром? И обижаются, если солдат предложит заплатить. Маду говорит – что ни день, в казармы приходят женщины из самых глухих деревушек, приносят ямс, фрукты. И это те, у кого ничего за душой нет!

– Это не вымогательство. Все ради правого дела.

– Да уж… – Кайнене покачала головой, но взгляд у нее был веселый. – Маду мне сказал сегодня, что у армии ничего нет, совсем ничегошеньки, солдаты на учениях бегают, прости господи, с деревянными винтовками! Они-то думали, у Оджукву припрятано оружие, он ведь говорил: «Никакая сила в черной Африке не сможет нас сокрушить!» Маду и другие офицеры попросили у него, чтобы дал оружие. А он им в ответ – вы, мол, сговорились меня свергнуть. Но, что ни говори, – Кайнене с ухмылкой подняла кулак, – он красавец-мужчина, одна борода чего стоит!

У Ричарда мелькнула мысль отрастить бороду.

17

Облокотившись на перила, Оланна смотрела во двор с веранды дома Оденигбо в Аббе. У ворот Малышка на четвереньках возилась в песке, Угву присматривал за ней. Шелестели на ветру листья гуавы. Оланне казалась удивительной кора гуавы, вся рябая, в буроватых и темно-серых пестринах, как кожа деревенских ребятишек с болезнью нлача. В день их приезда из Нсукки многие местные ребятишки зашли сказать нно ну —милости просим; заходили и их родители, с теплыми словами, с расспросами. Их гостеприимство тронуло Оланну. Даже мать Оденигбо смягчилась, и Оланна не увела Малышку в сторону от бабушки, не признавшей ее при рождении, не уклонилась от объятий Матушки. Впрочем, все события того дня пролетели вихрем: хлопоты на кухне с Угву; отъезд в такой спешке, что она даже не помнила, выключила ли духовку; толпы людей на дороге, грохот снарядов, – и Оланна приняла объятия матери Оденигбо как должное, даже обняла ее в ответ. Теперь, когда отношения более-менее наладились, Матушка часто наведывалась к ним повидать внучку – заходила через деревянную калитку в глинобитной стене, разделявшей их дома. Бегала к ней в гости и Малышка, гонялась за козами во дворе. Возвращалась она с кусочками вяленой рыбы или копченого мяса сомнительной чистоты, но Оланна старалась не выказывать беспокойства, да и все свои обиды загоняла глубоко внутрь. В Матушкиной привязанности к внучке чего-то не хватало, но что поделаешь.

Угву что-то сказал Малышке, та залилась хохотом. Малышке здесь нравилось, здешняя жизнь была проще и размеренней. И плита, и тостер, и скороварка, и заморские пряности остались в Нсукке, поэтому проще стала и пища, и у Угву освободилось время для игр с Малышкой.

– Мама Ола! – позвала Малышка. – Иди сюда, погляди!

Оланна махнула:

– Малышка, пора купаться.

С деревьев манго в соседнем дворе тяжелыми серьгами свисали плоды. День клонился к закату. Куры с кудахтаньем взлетали на дерево кола и устраивались на ночь. Слышно было, как приветствуют друг друга деревенские жители, все шумные, как женщины в швейном кружке. Оланна записалась в кружок две недели назад, они собирались в муниципалитете и шили майки и полотенца для солдат. Вначале Оланна обиделась: когда она завела речь о том, что в Нсукке у нее остались книги, пианино, одежда, фарфор, парики, швейная машинка «Зингер», телевизор, женщины, будто не услышав, заговорили о другом. Теперь она поняла, что о прошлом вспоминать здесь не принято. Все разговоры – только о вкладе в победу. Учитель отдал солдатам велосипед, башмачники бесплатно шили солдатские ботинки, крестьяне раздавали ямс. Все для победы. Оланна с трудом представляла, что сейчас идет война, пули прошивают пыльную землю Нсукки, а войска Биафры теснят врага, – мешали воспоминания об Аризе, тете Ифеке и дяде Мбези.

Скинув шлепанцы, Оланна босиком пошла через двор к Малышке и ее домику из песка.

– Как красиво! Может, простоит до завтра, если козы с утра не придут во двор. Ну что, пора купаться!

– Нет, мама Ола!

– Значит, Угву тебя понесет. – Оланна бросила взгляд на Угву.

– Нет!

Угву схватил Малышку в охапку и понес к дому. По дороге они потеряли тапочку Малышки, Угву остановился, чтобы поднять, а Малышка хохотала и кричала: «Нет, нет!»

На будущей неделе они переезжают в Умуахию, в трех часах отсюда, где Оденигбо назначили в Директорат труда. Он надеялся устроиться в Научно-Производственный директорат, но хороших специалистов было много, а рабочих мест мало, даже для Оланны не нашлось работы ни в одном из директоратов. Она будет преподавать в начальной школе – вот и ее вклад в победу. Все для победы, все для победы – звучит как песня. Хорошо, если профессор Ачара подыскал им квартиру по соседству с другими преподавателями, чтобы Малышка играла с детьми из хороших семей.

Оланна опустилась на низкий деревянный стул с наклонной спинкой – на нем можно было только полулежать. Такие стулья ей приходилось встречать лишь в деревнях, они предназначены для отдыха после тяжкой работы: вернулся с поля – и сиди весь вечер в холодке. Такие стулья созданы для жизни размеренной и скучной.

Оденигбо пришел домой уже в темноте, когда над головой шумно носились летучие мыши. Целыми днями он пропадал на сходках, посвященных вкладу Аббы в победу и будущей роли города в становлении Биафры. Оденигбо – ее мужчина. Бывало, при взгляде на него Оланну переполняла гордость обладания.

–  Kedu? – Он наклонился поцеловать ее, вгляделся в лицо, пытаясь угадать ее настроение. Это вошло у него в привычку с тех пор, как она вернулась из Кано. Он не уставал повторять, что «опыт недавних событий» сильно ее изменил, она «углубилась в себя». В разговорах с друзьями Оденигбо употреблял слово «резня», с Оланной – никогда. Как будто в Кано случилась резня, а то, что пережила Оланна, – всего лишь «события».

– Все хорошо, – ответила Оланна. – А ты не рановато?

– Мы пораньше закончили – завтра на площади всеобщая сходка.

– С чего вдруг?

– Старейшины решили, что время настало. Ходят нелепые слухи, что Абба скоро эвакуируется. Какие-то жалкие неучи даже говорят, что федеральные войска вступили в Авку! – Оденигбо подсел к Оланне. – Пойдешь?

– На сходку? – Оланна и не думала идти. – Я ведь не из Аббы.

– Выходи за меня замуж – станешь нашей землячкой. Давно пора.

Оланна взглянула на Оденигбо.

– Нам и так хорошо.

– Сейчас война, и случись что со мной, маме решать, где меня хоронить. А должна решать ты.

– Глупости, ничего с тобой не случится.

– Ясное дело. Но просто выходи за меня замуж. Что толку откладывать? Надо было пожениться с самого начала.

Оланна смотрела, как у губчатого гнезда в углу веранды вьется оса. Она предпочла не выходить замуж, чтобы сберечь их чувства, окружив ореолом непохожести на других. Но ее прежние взгляды развеялись, потому что теперь Аризе, тетя Ифека и дядя Мбези – лишь навеки застывшие лица в ее альбоме. Потому что над Нсуккой свистят пули.

– Придется тебе идти к моему отцу с пальмовым вином.

– Так ты согласна?

Над самыми их головами пронеслась летучая мышь, Оланна пригнулась.

– Да… Я согласна.

Утром Оланна услышала, как мимо дома проходит глашатай, громко стуча в гонг-огене.

– Завтра в четыре часа дня на площади Амаэзе сход всей Аббы! (Бом-бом-бом!) Завтра в четыре часа на площади Амаэзе сход всех жителей Аббы! (Бом-бом-бом!) Абба зовет всех мужчин и женщин! (Бом-бом-бом!) На всех, кто не явится, Абба наложит штраф!

– А штрафы большие? – спросила Оланна, глядя, как одевается Оденигбо. Тот привез с собой всего две рубашки и две пары брюк, которые в спешке уложил Угву, и Оланна каждое утро знала наперед, что он наденет.

Они завтракали, когда во двор въехал «лендровер» ее родителей.

– Очень кстати, – обрадовался Оденигбо. – Вот я и скажу твоему отцу прямо сейчас. Свадьбу устроим здесь, на будущей неделе. – Он просиял. С тех пор как Оланна на веранде сказала ему «да», он по-мальчишески лучился наивной радостью, которую Оланна, увы, не могла разделить.

– Ты же знаешь, что так не годится, – возразила она. – Ты должен приехать в Умунначи со своими родными и сделать предложение по всем правилам.

– Знаю, конечно. Я пошутил.

Оланна пошла открывать, теряясь в догадках, что привело сюда родителей. Они приезжали всего неделю назад, и Оланна не была готова выслушивать очередную мамину речь, пока отец будет стоять рядом, согласно кивая. «Пожалуйста, поедем с нами в Умунначи; Кайнене нужно уехать из Порт-Харкорта, пока не станет ясно, надолго ли эта война; этот смотритель-йоруба, на которого мы оставили дом в Лагосе, нас ограбит; говорила же я, надо было отогнать из Лагоса все наши машины…»

«Лендровер» остановился под деревом кола, и вышла мать Оланны. Одна. Оланна была рада, что отец не приехал, с родителями проще иметь дело поодиночке.

– С приездом, мама, нно. – Оланна обняла мать. – Все хорошо?

Мать пожала плечами. На ней было красное покрывало из дорогой ткани, розовая блузка и черные лаковые туфли на плоской подошве.

– Все хорошо. – Она украдкой огляделась по сторонам – как в прошлый раз, когда тайком сунула Оланне конверт с деньгами. – Где он?

– Оденигбо? В доме, завтракает.

Мать провела Оланну на веранду, открыла сумочку и знаком велела Оланне заглянуть. Там сверкали, переливались украшения: кораллы, золото, серебро, драгоценные камни.

– Мама! Это еще что такое?!

– Я теперь никогда с ними не расстаюсь. А бриллианты у меня в лифчике, – зашептала мать. – Никто не знает, что творится на самом деле. Ходят слухи, что Умунначи вот-вот падет и федералы уже близко.

– Враг далеко. Наши отбросили его назад, к Нсукке.

– Но надолго ли?

Оланне не нравилась презрительная гримаска матери, ее шепот, чтобы не услышал Оденигбо. Не нужно ей сообщать, что они с Оденигбо намерены пожениться. В другой раз.

– Так или иначе, – продолжала мать, – мы с твоим отцом все решили и обо всем договорились. Нас довезут до Камеруна, оттуда полетим в Лондон. Едем с нигерийскими паспортами. Хоть и с трудом, но мы все уже подготовили, оплатили четыре места. Отец поехал в Порт-Харкорт, предупредить Кайнене.

При виде мольбы в глазах матери Оланну переполнила жалость. Ведь понятно, что ни Оланна, ни Кайнене в Англию не сбегут. И все же насколько в ее духе эта последняя, обреченная попытка – из самых лучших побуждений.

– Никуда я не поеду, ты же знаешь, – сказала Оланна мягко. – А вы с папой езжайте, раз вам так спокойнее. Я остаюсь с Оденигбо и Малышкой. Мы не пропадем. Через пару недель уезжаем в Умуахию, Оденигбо назначили в директорат. – Оланна прикинула, не сказать ли все же, что в Умуахии они поженятся, но решила промолчать. – Как только Нсукку отобьют, мы вернемся.

– А вдруг не отобьют? Вдруг война затянется надолго?

– Не затянется.

– Как могу я бросить детей и сбежать?

Но Оланна знала: бросит и сбежит.

– Все будет хорошо, мама.

Мать вытерла ладонью сухие глаза и достала из сумочки конверт.

– Письмо от Мухаммеда. Знакомый привез в Умунначи. Видимо, Мухаммед узнал, что из Нсукки все эвакуировались, и решил, что ты поехала в Умунначи. Прости, я распечатала, чтобы проверить, нет ли там чего опасного.

– Опасного? – удивилась Оланна. – Да что ты говоришь, мама!

– Мало ли. Он теперь враг.

Оланна покачала головой. Хорошо, что мама уезжает за границу и не придется иметь с ней дела до конца войны. Оланна не хотела читать письмо при матери, чтобы та не пыталась угадать по лицу ее мысли, – и все-таки не удержалась, достала из конверта единственный листок. Почерк Мухаммеда был под стать ему самому – изящный, аристократический, с прихотливыми завитушками. Мухаммед беспокоился, все ли у нее хорошо. Давал ей телефоны на случай, если понадобится помощь. Писал, что война – это безумие и скорей бы она кончилась. Писал, что любит ее.

– Слава богу, что ты за него не вышла, – сказала мать, глядя, как Оланна сворачивает письмо. – Представляешь, в каком бы ты оказалась положении?! О di egwu! [65]65
  Подумать только!


[Закрыть]

Оланна не стала возражать. Мать в дом не зашла, чтобы не встречаться с Оденигбо, и вскоре уехала.

– Еще не поздно передумать, нне, четыре места оплачены, – сказала она, садясь в машину и прижимая к себе сумочку с драгоценностями.

Оланна не ожидала, что в Аббе так много народа. Мужчины и женщины стеклись на площадь, столпились вокруг векового дерева удала. Оденигбо рассказывал ей, как в детстве его вместе с другими мальчишками посылали подметать площадь, а они вместо работы дрались из-за упавших плодов удалы. Ни залезать на дерево, ни срывать плоды нельзя было из-за табу: удала принадлежала духам.

– Абба, kwenu! – воскликнул дибиа Нвафор Агбада, чьи снадобья славились в здешних краях.

– Да! – загудела толпа.

–  Абба,kwezuenu! [66]66
  Kwenu, kwezuenu – обращение выступающего на собрании к народу.


[Закрыть]

– Да!

– Никогда Абба не покорялась врагу. Я сказал, никогда еще Абба не покорялась врагу. – Вокруг лысины у него торчали пучки седых волос, голос звенел, а посох сотрясался с каждым ударом о землю. – Мы не ищем распрей, но если распря найдет нас, мы победим. Никогда я не слыхал от своего отца о войне, которую мы проиграли бы, и мой отец никогда не слыхал о таком от своего отца. Мы никогда не бросим родную землю. Это запрет отцов. Никогда не уйдем мы с родной земли!

Толпа загудела. Закричала и Оланна. Ей вспомнились университетские митинги за независимость. Многолюдные собрания всегда вдохновляли ее – на краткий миг масса людей становилась единым целым.

По дороге домой Оланна рассказала Оденигбо о письме Мухаммеда.

– Как ему, наверное, тяжело сейчас. Представляю, что у него на душе.

– С чего ты взяла? – неожиданно вспылил Оденигбо. – Говоришь, этой твари, мусульманину-хауса, тяжело? Он повинен, тоже повинен во всем, что случилось с нашим народом, а ты говоришь – тяжело!

Оланна, замедлив шаг, повернулась к нему, пораженная:

– Ты шутишь?

– Ничего себе шутки! Как у тебя язык повернулся после всего, что ты видела в Кано? Забыла, что они сотворили с Аризе? Они насиловали беременных женщин, а потом вспарывали им животы!