Текст книги "Половина желтого солнца"

Автор книги: Чимаманда Адичи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Я видела, мама тебя развлекала, – какая прелесть, – съязвила Кайнене. – А мы с Маду заболтались с Ахмедом. Он хочет купить папин склад в Икедже.

– Ничего ему твой отец не продаст, – отрезал Маду, точно последнее слово было за ним. – Эти сирийцы и ливанцы уже скупили пол-Лагоса, им лишь бы урвать побольше.

– Я бы продала, если б от него не воняло чесноком, – сказала Кайнене.

Маду загоготал.

Кайнене взяла Ричарда за руку.

– Я как раз передала Маду твои слова, что грядет новый переворот.

– Не будет никакого переворота! – рявкнул Маду.

– Уж ты бы наверняка знал, Маду. Ты ведь теперь У нас Большой Человек, полковник, – поддразнила Кайнене.

– На прошлой неделе я ездил в Зарию, и там все только и говорят, что о новом перевороте, даже Радио Кадуна, – сказал Ричард на игбо.

– Да что они знают, журналисты? – ответил Маду снова по-английски. С тех пор как Ричард стал говорить на игбо почти свободно, Маду упорно отвечал ему на английском, вынуждая Ричарда переходить на родной язык. – Не будет никакого переворота. В армии слегка неспокойно – впрочем, как всегда. Пробовали козленка? Правда, отличное мясо?

– Неплохое, – согласился Ричард и тут же пожалел, что поддакнул Маду. Влажный воздух Лагоса был тяжел, а рядом с Маду Ричард и вовсе задыхался – тот всегда выставлял его дураком.

Новый переворот грянул спустя неделю, и первым чувством Ричарда было злорадство. Он перечитывал письмо Мартина, сидя в саду, на том самом месте, где, по словам Кайнене, он просидел ямку, точь-в-точь повторявшую размерами и формой его зад.

Интересно, выражение «отуземиться» все еще в ходу? Так я и знал, что ты отуземишься! Мама говорит, ты бросил книгу о тамошнем искусстве и взялся за новую, пишешь что-то вроде романа о путешествии. И о зверствах европейцев в Африке! Не терпится тебя расспросить, когда будешь в Лондоне. Зря ты отказался от прежнего названия, «Корзина рук». А что, в Африке тоже отрубали руки? Я думал, это индийский обычай. Любопытно!

Ричард вспомнил вечную самодовольную улыбку Мартина в их школьные годы, когда тетя Элизабет с невероятным упорством загружала их всевозможными делами – дети, мол, не должны бить баклуши. Крикетные матчи, бокс, теннис, уроки музыки у шепелявого француза – Мартину все давалось легко.

Ричард сорвал полевой цветок, похожий на мак. Интересно, какая будет свадьба у Мартина? Невеста его, подумать только, модельер. Жаль, что Кайнене не может поехать, ей нужно подписывать новый контракт. Он мечтал, чтобы тетя Элизабет, Мартин и Вирджиния увидели Кайнене, а главное – увидели его самого новым человеком, изменившимся за прожитые здесь годы, загорелым и счастливым.

Подошел Икеджиде:

– Мистер Ричард, сэр! Мадам звать вас к себе. Опять переворот, – сказал он, сам не свой от волнения.

Ричард бросился в дом. Так он и знал! А Маду попал пальцем в небо.

Кайнене сидела на диване в гостиной, обхватив себя руками и раскачиваясь взад-вперед. Она сказала очень громко, перекрикивая ведущего-британца по радио:

– Власть захватили офицеры-северяне. По Би-би-си передали, что в Кадуне убивают офицеров-игбо. Нигерийское радио молчит.

Ричард начал растирать ей плечи, массировать по кругу напряженные мускулы. Просто невероятно, что второй переворот случился всего через полгода после первого, сказал ведущий-британец.

– «Невероятно! Просто невероятно!» – передразнила Кайнене и судорожным движением смахнула приемник со стола. Он упал на ковер, выкатилась батарейка. Кайнене уткнулась лицом в ладони. – Маду в Кадуне!

– Не надо так переживать, дорогая, – проговорил Ричард. – Все будет хорошо.

Ричард впервые всерьез представил, что Маду может погибнуть. Сам не зная почему, он отложил отъезд в Нсукку. Для того ли, чтобы поддержать Кайнене, если она узнает о смерти Маду? В те дни она была так взвинчена, что и Ричард стал беспокоиться о Маду, браня себя за беспокойство и стыдясь, что бранил. Нельзя быть таким мелким, тем более что Кайнене делила с ним свою тревогу, словно считала Маду их общим другом. Она рассказывала, кому звонила, как наводила справки. Никто ничего не знал. Жена Маду была в полном неведении. В Лагосе беспорядки, родители Кайнене уехали в Англию. Многие офицеры-игбо были убиты. Расправлялись с ними организованно; один солдат, по ее словам, рассказывал, что в их батальоне протрубили сбор и, когда все построились, северяне вызвали всех солдат-игбо, увели и расстреляли.

Кайнене ходила притихшая, молчаливая, но не проронила ни слезинки. И в тот день, когда она сказала, сдерживая рыдания: «Плохие новости», Ричард был уверен, что речь о Маду. Он уже подбирал слова утешения, когда услышал:

– Удоди. Полковника Удоди Экечи убили.

– Удоди? – Ричард был так уверен, что речь о Маду, что на миг опешил.

– Солдаты-северяне посадили его в камеру в казармах и заставляли есть его же испражнения. Он ел свое дерьмо. – Кайнене умолкла. – Потом его избили до потери сознания, привязали к железному кресту и бросили обратно в камеру. Так он и умер, привязанный к кресту. Он умер на кресте.

Ричард опустился на стул. Его неприязнь к Удоди – шумному, вечно пьяному, насквозь двуличному – за годы их знакомства лишь возросла, однако весть о его смерти не могла не потрясти.

– Кто сообщил?

– Мария Обеле. Жена Удоди – ее двоюродная сестра. Она слышала, что никто из офицеров-игбо на Севере не спасся. Но в Умунначи ходят слухи, что Маду сбежал. Адаоби ничего не знает. Как он мог сбежать? Как?

– Может, где-то скрывается?

– Как? – повторила Кайнене.

Полковник Маду появился в доме Кайнене через две недели. Он казался еще выше ростом, так сильно похудел; под белой рубашкой торчали лопатки.

Кайнене вскрикнула.

– Маду! Неужели ты?

Не успел Ричард понять, кто первым к кому бросился, а Кайнене и Маду уже обнимались; Кайнене гладила лицо и руки Маду с такой нежностью, что Ричард отвел взгляд. Он подошел к бару, налил Маду виски, а себе джина.

– Спасибо, Ричард.

Но виски Маду не взял. Ричард помялся с бокалами в руках и поставил один на стол.

Кайнене села на низенький столик, лицом к Маду.

– Говорили, что тебя расстреляли в Кадуне, потом – что похоронили заживо в буше, потом – что ты сбежал, потом – что ты в лагосской тюрьме.

Маду молчал, Кайнене не отрывала глаз от его лица. Ричард допил джин, плеснул еще.

– Помнишь моего друга Ибрагима? Из Сэндхерста? – прервал молчание Маду. – Ибрагим спас мне жизнь, предупредил утром накануне переворота. Сам он замешан не был, но, как почти все офицеры-северяне, знал, что готовится. Ибрагим отвез меня к своему двоюродному брату и попросил отвести меня на задний двор, где держали скот. Я две ночи спал в курятнике.

– Да ты что!

– Солдаты пришли и обыскали дом. Все знали о нашей с Ибрагимом дружбе и подозревали, что он помог мне бежать. Но в курятник не заглянули. – Полковник Маду, прервавшись, посмотрел вдаль. – Понятия не имел, что куриный помет так мерзко воняет, пока не проторчал в нем почти три дня. На третий день Ибрагим прислал ко мне мальчишку с кафтаном и деньгами. Я переоделся кочевником-фулани и двинулся через самые глухие деревушки. На счастье, мне повстречался водитель грузовика, игбо из Охафии, он довез меня до Кафанчана, там живет мой двоюродный брат. Ты ведь знаешь Онункво? Он начальник станции на железной дороге, он и сказал мне, что северяне заняли мост Макурди. Этот мост – настоящая могила. Каждую машину обыскивали, задерживали пассажирские поезда, всех пойманных солдат-игбо расстреливали, а трупы бросали под мост. Многие солдаты были переодеты, но их отличали по ногам.

– Каким образом? – Кайнене подалась вперед.

– По ногам. – Маду опустил взгляд на свои туфли. – Ведь мы, солдаты, ходим все время в башмаках, вот и всякого игбо с мягкими, не загрубевшими ступнями уводили и расстреливали. Как и всякого со светлой полосой на лбу от форменного берета. Онункво посоветовал выждать несколько дней. Он считал, что через мост мне не перебраться, что меня узнают в любом обличье. Десять дней я скрывался в деревне под Кафанчаном, Онункво прятал меня то у одних, то у других знакомых. У него самого было жить опасно. В конце концов он нашел машиниста из Нневи, хорошего человека, и тот провез меня у себя в товарном поезде, в цистерне с водой. Воды там было по самый подбородок, когда поезд дергался, вода попадала в нос. На мосту поезд обыскали вдоль и поперек. Слышу шаги по крышке цистерны и думаю: конец. Но крышку открывать не стали и нас пропустили. Лишь тогда я понял, что не погиб и спасусь. Вернулся в Умунначи, а Адаоби в трауре.

В наступившем молчании Ричарду стало неловко: он не знал, что говорить, какое выражение придать лицу.

– Солдатам-игбо больше не жить в казармах с северянами. Никогда, никогда. Глаза полковника Маду сверкнули холодным огнем. – A Говон [59]59
  Якубу Говон (р. 1934) – нигерийский диктатор (1966–1975). С июля 1966 г. – главнокомандующий нигерийской армией и фактический глава государства. Проводил курс на федерализацию Нигерии. Свергнут в 1975 г.


[Закрыть]не может быть главой государства. Пусть не пытаются навязать нам Говона. Есть более достойные.

– Что ты собираешься делать дальше? – спросила Кайнене.

Маду продолжал, будто не услышал:

– Стольких из нас нет. Стольких хороших офицеров. Все они верили в единую Нигерию, не были националистами. Тот же Удоди говорил на хауса лучше, чем на игбо, – и видишь, как с ним расправились! – Маду зашагал по комнате. – Дело в неравенстве наций. Я был членом комиссии, которая сказала нашему главнокомандующему, что они сеют раздор в армии. Нельзя выдвигать на высокие посты северян, если те недостойны. Но наш главнокомандующий – британец – ответил «нет». – Маду повернулся и взглянул на Ричарда.

– Попрошу Икеджиде приготовить твой любимый рис, – сказала Кайнене.

Маду пожал плечами и молча уставился в окно.

10

Угву накрыл к обеду стол и пригласил Хозяина, зная, что тот все равно не притронется к супу из окры, [60]60
  Окра – экзотический овощ, недозрелые плоды растения семейства мальвовых.


[Закрыть]а будет мерить шагами комнату и слушать радио на полной громкости. Он шагал уже час или дольше – с тех пор как ушла мисс Адебайо. Она так барабанила в дверь, что едва не разбила стекло, а когда Угву открыл, пролетела мимо него в коридор с криком: «Где твой хозяин? Где твой хозяин?»

«Сейчас позову», – ответил Угву, но мисс Адебайо уже ворвалась в кабинет. Угву расслышал ее слова: «На Севере беспорядки», и у него пересохло во рту: мисс Адебайо не стала бы зря поднимать тревогу, значит, на Севере и вправду опасно, а Оланна сейчас в Кано.

С тех пор как несколько недель назад случился новый переворот и были убиты солдаты-игбо, Угву старался разбираться в происходящем, внимательнее читал газеты, прислушивался к разговорам Хозяина с гостями. Беседы их уже не заканчивались смехом, а были омрачены недосказанностью, точно все предчувствовали беду, но никто не знал какую. Никому из них и в голову не могло прийти то, о чем сейчас говорил ведущий по Радио Энугу: «По последним данным, в Майдугури убиты около пятисот игбо».

– Вздор! – гаркнул Хозяин. – Ты слышал, что он сказал? Слышал?

– Да, сэр. – Угву испугался, как бы не проснулась Малышка.

– Не может быть!

– Сэр, ваш суп…

– Пятьсот убитых! Неправда! Невозможно!

Угву отнес тарелку на кухню и убрал в холодильник. Его тошнило от запаха приправ, от одного вида пищи. Но вот-вот проснется Малышка, надо готовить ей ужин. Угву достал из кладовки мешок с картошкой, сел чистить и вспоминал, как два дня назад Оланна уезжала в Кано за тетей Аризе.

На кухню зашла Малышка.

– Угву!

–  I tetago,проснулась? – Угву обнял ее. Заметил ли Хозяин, как она прошла мимо гостиной? – Кто тебе снился? Цыплята?

Малышка засмеялась, на щеках появились ямочки.

– Да!

– Говорила с ними?

– Да!

– Что они тебе пропищали?

Вместо обычного ответа Малышка вывернулась из объятий и села на корточки.

– Где мама Ола?

– Мама Ола скоро вернется. Помоги-ка мне убрать очистки от картошки. Собери их и брось в ведро, а когда приедет мама, скажем, что ты помогала мне на кухне.

Угву поставил на плиту картошку, искупал Малышку, припудрил детской присыпкой, достал ее розовую ночную рубашку. Оланна эту рубашку очень любила, говорила, что Малышка в ней как куколка.

В дверь постучали, Хозяин выскочил из кабинета. Угву бросился открывать, хоть и знал, что это не Оланна. У Оланны есть ключ.

– Это вы, Обиозо? – Хозяин смотрел на одного из двоих пришедших. – Обиозо?

Увидев двух незнакомцев с запавшими глазами, в испачканной одежде, Угву поспешил увести Малышку. Он принес ей в комнату ужин, поставил на столик и предложил вообразить, будто с ней сегодня ужинает Джилл из комикса про Джека и Джилл. Встав у двери, что вела в коридор, Угву заглянул в гостиную. Один из пришедших говорил, другой пил воду прямо из бутылки, хотя перед ним стоял стакан.

– Водитель грузовика согласился нас подвезти, – рассказывал гость, и по говору Угву тотчас узнал в нем земляка Хозяина, уроженца Аббы.

– Что происходит? – спросил Хозяин.

Второй гость поставил на стол бутылку с водой и тихо сказал:

– Нас убивают как муравьев. Понимаете? Как муравьев.

– Чего только не видели наши глаза, – сказал Обиозо. – Посреди дороги лежала целая семья – отец, мать и трое детей. Прямо посреди дороги.

– А что в Кано? Что творится в Кано?

– В Кано все и началось.

Обиозо что-то рассказывал, говорил про грифов и про горы трупов за городскими стенами, но Угву уже не слушал. В голове звучало: «В Кано все и началось». Скорей бы эти гости убирались. А если не уберутся, то пусть заткнут свои поганые рты. И дикторы по радио пусть замолчат. Но они не умолкали. Они все говорили об убийствах в Майдугури, и Угву едва не вышвырнул приемник в окно. А на другой день мрачный голос по Радио Энугу стал передавать сообщения очевидцев с Севера: в Зарии зарубили учителей, в Сокото подожгли полную людей католическую церковь, в Кано беременной женщине вспороли живот. Ведущий помолчал. «Некоторые из наших братьев возвращаются домой. Те, кому повезло, возвращаются. Вокзалы переполнены беженцами. Если можете поделиться хлебом и чаем, несите на станции. Помогите нашим братьям в беде».

Хозяин подскочил с дивана.

– Ступай, Угву, – велел он. – Возьми хлеб, чай и иди на вокзал.

– Да, сэр, – отозвался Угву. Перед тем как заварить чай, он поджарил Малышке на обед бананов. – Обед Для Малышки в духовке, сэр.

Угву не понял, расслышал ли Хозяин. Вдруг Малышка проголодается, а Хозяин не знает, что бананы в Духовке? Угву думал об этом до самого вокзала, чтобы больше уже ни о чем не переживать. Вдоль всей платформы были расстелены циновки и грязные покрывала, а на них вплотную сидели мужчины, женщины, дети – плакали, жевали хлеб, перевязывали раны. Вокруг сновали торговцы с подносами на головах. Угву не хотелось заходить на этот грязный развал, но он пересилил себя и приблизился к сидевшему на земле человеку с кровавой тряпкой вокруг головы. Всюду жужжали мухи.

– Будете хлеб? – предложил Угву.

– Да, брат мой. Dalu,спасибо.

Угву, стараясь не смотреть на глубокий порез на голове незнакомца, налил ему чаю и протянул хлеб. Завтра он уже не вспомнит лица этого человека, потому что не захочет вспоминать.

– Будете хлеб? – спросил Угву другого человека, что сгорбился рядом. – I choro,хотите хлеба?

Человек обернулся. Угву отпрянул и едва не выронил термос. У незнакомца не было правого глаза, вместо него – кровавое месиво.

– Спасли нас солдаты, – сказал первый, будто считая необходимым поведать свою историю в благодарность за хлеб, который он ел, макая в чай. – Велели бежать в казармы. Те изверги гнали нас, как сбежавшее стадо, но открылись ворота казарм – и мы были спасены.

К платформе подполз поезд, набитый битком – люди висели даже снаружи, держась за металлические поручни. Угву смотрел на усталых, запыленных, окровавленных людей, вылезавших из вагонов, но не бросился вслед за остальными на помощь. Страшно было представить Оланну среди этих несчастных, но еще страшнее – что ее среди них нет, что она застряла где – то на Севере. Он дождался, пока выйдут все. Оланны не было. Угву отдал остатки хлеба одноглазому, повернулся и бежал без оглядки до самой Одим-стрит.

11

Оланна сидела на веранде у Мухаммеда, пила холодное рисовое молоко и смеялась от удовольствия – губы были липкие, молочная струйка приятно холодила горло. Появился привратник и подозвал Мухаммеда.

Мухаммед вышел и через минуту вернулся с листовкой в руках.

– В городе беспорядки, – сказал он.

– Студенты бунтуют?

– Кажется, на религиозной почве. Ты должна сейчас же уехать. – Он избегал ее взгляда.

– Мухаммед, успокойся.

– Суле говорит, везде перекрывают дороги и ищут неверных. Скорей, скорей.

Мухаммед поспешил в дом. Оланна – за ним. И что он так перепугался? Студенты-мусульмане по всякому поводу выступают, пристают к прохожим, одетым по – европейски, но всегда быстро утихомириваются.

Мухаммед вынес из комнаты длинный шарф, сунул Оланне в руку:

– Повяжи, чтобы не выделяться.

Оланна надела шарф на голову и обернула вокруг шеи.

– Чем не правоверная мусульманка? – попыталась пошутить она.

Но Мухаммед едва улыбнулся.

– Едем. Я знаю короткую дорогу до вокзала.

– До вокзала? Мы с Аризе уезжаем только завтра. – Оланна едва поспевала за ним. – Я еду к дяде, в Сабон-Гари.

– Оланна! – Мухаммед завел мотор. Машина дернулась и рванула с места. – В Сабон-Гари опасно.

– Что значит опасно? – Оланна оттянула край шарфа: вышитая кайма врезалась в шею.

– Суле говорит, они хорошо организованы. И на Эйрпорт-роуд лежат тела убитых игбо.

Значит, это не очередная студенческая демонстрация. От страха у Оланны пересохло во рту. Она сжала руки и взмолилась:

– Заедем сначала за моими, пожалуйста.

Мухаммед повернул в сторону Сабон-Гари. Мимо пропылил желтый автобус, вроде тех, в которых разъезжают по деревням политики и раздают жителям рис и деньги. Из дверей свешивался человек с рупором, медленно, гулко повторяя на хауса: «Игбо, убирайтесь вон! Прочь, неверные! Игбо, вон!» На обочине толпа юнцов распевала: «Araba, araba!» [61]61
  Клич солидарности.


[Закрыть]Мухаммед притормозил, посигналил будто бы в знак солидарности; те помахали в ответ, и Мухаммед вновь прибавил скорость.

В Сабон-Гари первая улица была пуста. Серыми тенями поднимались клубы дыма, пахло гарью.

– Жди здесь. – Мухаммед остановился, немного не доехав до двора дяди Мбези, выскочил из машины и побежал.

Улица казалась Оланне чужой, незнакомой; ворота выломаны, куски металла валялись на земле. Только сейчас Оланна увидела киоск тети Ифеки, вернее, то, что от него осталось: щепки, пакетики арахиса, затоптанные в пыль. Оланна открыла дверцу и тоже вышла. Замерла на миг от жары и ослепительного света – языки пламени плясали по крыше, в воздухе кружился пепел. Она кинулась к дому и окаменела. Дядя Мбези лежал ничком, неестественно скрючившись, разбросав ноги в стороны. Из глубокой раны на затылке проступило что-то белесое. Зияющие на голом теле ранки казались полураскрытыми густо-красными губами.

Оланне стало дурно, она не могла пошевелиться, ноги онемели. Мухаммед тянул ее прочь, до боли сжимая руку. Но как бросить сестру? Аризе вот-вот должна родить. Аризе нужен врач.

– Аризе, – выдохнула Оланна. – Надо забрать Аризе.

Вокруг сгущался дым, и Оланна не сразу поняла – то ли во двор хлынула толпа, то ли она приняла за людей столбы дыма, но тут увидела, как сверкают лезвия топоров и мачете, развеваются забрызганные кровью полы кафтанов.

Мухаммед втолкнул ее в машину и, обойдя кругом, сел сам.

– Спрячь лицо, – велел он.

– Мы вырезали всю семью. На то была воля Аллаха! – выкрикнул на хауса один из пришедших. Он пнул распростертое на земле тело, и Оланна, будто прозрев, увидела, сколько вокруг трупов – они валялись всюду, как тряпичные куклы.

– Вы кто? – спросил другой, преградив им путь.

Мухаммед, не выключая мотора, открыл дверь и заговорил на хауса, быстро, настойчиво. Человек посторонился. Мухаммед чуть не врезался в дерево кука. Большой стручок упал с ветки, хрустнул под колесом. Оланна оглянулась. Первый человек поддал ногой еще один труп – обезглавленное тело женщины – и перешагнул через него, хотя вокруг было куда ступить.

– Аллах такого не прощает. – Мухаммед дрожал как в лихорадке. – Аллах их не простит. Аллах не простит тех, кто толкнул их на это. Аллах не простит никогда.

Они ехали в страшном молчании – мимо полицейских в забрызганной кровью форме, мимо сидевших у дороги грифов, мимо мальчишек с ворованными радиоприемниками под мышкой – до самого вокзала, где Мухаммед втолкнул Оланну в переполненный вагон.

Оланна сидела на полу вагона, поджав к груди колени, среди горячих потных тел. Снаружи тоже ехали люди – пристегнулись к вагонам ремнями или стояли на ступеньках, висели на поручнях. Оланна услышала сдавленный крик, когда с поезда упал человек. Вагон был ветхим, дорога тряской, и при каждом толчке Оланну швыряло на сидевшую рядом женщину; та держала на коленях большой сосуд-калебас. Одежда женщины была в пятнах, похожих на брызги крови, но Оланна не могла разглядеть как следует – болели глаза. Их будто запорошило песком пополам с перцем, веки жгло и щипало. Ни моргнуть, ни закрыть глаза, ни открыть. Хотелось их выцарапать. Послюнив пальцы, Оланна смочила глаза. Так она лечила царапины Малышки. «Мама Ола!» – хныкала Малышка, протягивая ушибленную ручку, и Оланна, облизнув палец, терла больное место. Но смоченные слюной глаза лишь сильней заболели.

Юноша напротив, вскрикнув, схватился за голову. Поезд качнуло, и Оланна вновь стукнулась о твердый калебас. Она протянула руку, бережно провела по стенке сосуда с резным орнаментом из косых линий. Не убирая руки с калебаса, Оланна просидела так несколько часов, пока не услышала возгласы на игбо: «Мы пересекли Нигер! Мы дома!»

По полу вагона что-то потекло. Моча. Оланна почувствовала холод, у нее намок подол. Женщина с калебасом подтолкнула ее локтем, подозвала других пассажиров, сидевших рядом.

–  Bianu, подойдите! – сказала она. – Посмотрите… – И открыла калебас.

Заглянув внутрь, Оланна увидела голову девочки: пепельно-серое лицо, грязные косички, закатившиеся глаза, раскрытый рот. Оланна отвернулась. Кто-то вскрикнул.

Женщина закрыла калебас.

– Знаете, – сказала она, – как долго я заплетала ей косички? У нее были такие густые волосы!

Поезд лязгнул, остановился. Оланну вынесло людским потоком в давку на перроне. Какая-то женщина упала в обморок. Шоферы стучали по бортам грузовиков и выкрикивали: «Кому на Оверри? Энугу! Нсукка!» Оланне вспомнились косички в калебасе. Она представила, как мать заплетала их – помадила волосы, делила на ряды деревянным гребнем…

12

Ричард перечитывал записку Кайнене, когда самолет коснулся земли в Кано. Записку он нашел случайно минуту назад, когда искал в портфеле журнал. Жаль, что не обнаружил раньше, жаль, что она пролежала в портфеле все десять дней, пока он был в Лондоне.

Что такое любовь – необъяснимая потребность всегда быть с тобой рядом? Что такое любовь – когда так хорошо молчать вдвоем? Что такое любовь – единство, полнота счастья?

Ричард улыбался. Ничего подобного Кайнене ему никогда не писала. Если на то пошло, Кайнене ему вообще не писала. «С любовью, Кайнене» на открытках ко дню рождения не в счет. Он читал снова и снова, задерживая взгляд на витиеватых буквах. Его уже не огорчало, что в Лондоне рейс задержали и эта пересадка в Кано на самолет до Лагоса – тоже потеря времени. На душе вдруг стало необычайно легко: все возможно, все трудности преодолимы. Ричард встал с кресла и помог соседке донести сумку. Что такое любовь – когда так хорошо молчать вдвоем?

«Спасибо вам», – поблагодарила женщина, судя по говору, ирландка. Самолет был полон иностранцев. Кайнене наверняка съязвила бы: «Полюбуйтесь – мародеры-европейцы». Сойдя с трапа, Ричард пожал руку стюардессе и зашагал по бетону; добела раскаленное солнце палило нещадно, и Ричард рад был очутиться в прохладе аэропорта. В очереди на таможне он вновь перечитал записку Кайнене. Что такое любовь – необъяснимая потребность всегда быть с тобой рядом?Вернувшись в Порт-Харкорт, он попросит ее руки. Сначала Кайнене ухмыльнется: «За белого, да еще и нищего? Позор для моих родителей!» А потом согласится. Наверняка согласится. С недавних пор она переменилась, стала мягче, ласковей – отсюда и эта записка. Неясно, простила ли она ему случай с Оланной, они никогда это не обсуждали, но ее записка, ее откровенность означали, что Кайнене смотрит в будущее. Ричард разглаживал записку на ладони, когда к нему обратился молодой, очень темнокожий таможенник.

– Будете что-то декларировать, сэр?

– Нет. – Ричард протянул паспорт. – Я лечу в Лагос.

– Прекрасно, сэр. Добро пожаловать в Нигерию. – Таможенник был молод, но тучен, и форма не красила его грузную фигуру.

– Давно вы здесь работаете? – поинтересовался Ричард.

– Только прохожу практику, сэр. К декабрю получу диплом таможенника.

– Поздравляю. А откуда вы родом?

– С Юго-Востока, из городка Обоси.

– Ага, маленький сосед Оничи.

– Вы знаете наши места, сэр?

– Я работаю в Нсукке, в университете, и пишу книгу о здешних местах. А невеста моя из Умунначи, что недалеко от вас. – Ричарда переполнила гордость: с какой легкостью выговорил он слово «невеста» – это добрая примета. Он улыбнулся и едва не прыснул. Совсем ума лишился от счастья, а всему виной записка.

– Невеста, сэр? – Во взгляде юноши мелькнуло неодобрение.

– Да. Ее зовут Кайнене. – Ричард произнес ее имя не спеша, старательно выделяя второй слог.

– Вы знаете игбо, сэр? – Теперь в глазах молодого таможенника читалось уважение.

–  Nwanne di nа mba, —уклончиво ответил Ричард, надеясь, что к месту употребил пословицу «Брат твой может быть родом из иной страны».

– Теперь вижу!  I na-asu Igbo! [62]62
  Вы знаете игбо.


[Закрыть]– Юноша схватил руку Ричарда, радостно потряс и пустился в рассказ о себе. Звали его Ннемека. – Знаю я жителей Умунначи, – говорил он. – Беспокойный народ. Вся родня предупреждала мою двоюродную сестру, чтоб не выходила за парня из Умунначи, но она не послушалась и вышла замуж. Ее что ни день били, ну и она собрала вещи и вернулась домой к отцу. Я не говорю, что в Умунначи одни негодяи живут. Моя родня по матери оттуда. Не слыхали о моей бабушке? Нвайике Нквелле. Напишите о ней в вашей книжке, она замечательная травница, знала лучшее средство от малярии. Если б она брала с людей больше денег, я бы сейчас учился медицине за границей. Но родителям не на что меня отправить за границу, а в Лагосе чиновники дают стипендии только детям тех, кто может взятку сунуть. Это из-за бабушки я хочу учиться на врача. Я не говорю, что на таможне работать плохо. Как-никак, без экзамена сюда не берут, и многие мне завидуют. Когда я получу диплом таможенника, настанут другие времена, жизнь изменится к лучшему, люди будут меньше страдать…

Диктор объявил по-английски с акцентом хауса: пассажиры, прибывшие рейсом из Лондона, приглашаются на посадку на рейс до Лагоса. Ричард вздохнул с облегчением.

– Приятно было побеседовать. Jisie ike, [63]63
  Удачи.


[Закрыть]– сказал он.

– Спасибо, сэр. Привет Кайнене.

Ннемека направился к своей стойке, Ричард взял портфель… и вдруг боковая дверь распахнулась, вбежали трое в зеленой армейской форме и с винтовками. Ричард удивился: к чему так врываться, нет бы войти спокойно – но тут увидел их дикие, налитые кровью, невидящие глаза.

Первый солдат потрясал винтовкой:

–  Ina nуаmmi! [64]64
  Оскорбительное наименование для игбо на языке хауса.


[Закрыть]Где здесь игбо? Кто из вас игбо? Где неверные?

Взвизгнула женщина. Другой солдат указал на Ннемеку:

– Ты игбо.

– Нет, я из Кацины! Из Кацины!

Солдат двинулся к нему через зал.

– Скажи «Аллах Акбар!».

Весь зал умолк. Ричард почувствовал, как холодный пот заливает глаза.

– Скажи «Аллах Акбар», – повторил солдат.

Ннемека упал на колени. Ужас превратил его лицо в маску. Он не станет говорить «Аллах Акбар», его выдаст акцент. Пусть все-таки скажет, думал Ричард, пусть хотя бы попробует, пусть хоть что-нибудь случится, нарушит удушливое молчание. И тут грянул выстрел. Грудь Ннемеки пробило навылет, брызнула кровь, и Ричард выронил записку.

Пассажиры распластались на полу, попрятались за кресла. Кто-то кричал на игбо: «Мама, мама, о-о! Бог этого не допустит!» Оказалось, бармен. Один из солдат подошел к нему, выстрелил и тут же принялся палить по бутылкам. Запахло виски, кампари и джином.

С каждой минутой солдат становилось больше, трещали выстрелы, бармен корчился на полу, из горла рвались хрипы и бульканье. Солдаты выбегали на взлетную полосу, врывались в самолеты, выводили пассажиров-игбо, строили в ряд и расстреливали, а тела бросали посреди полосы, и на пыльном черном бетоне пестрела одежда. Охранники в форме, скрестив на груди руки, наблюдали бесстрастно. Ричард обмочился, в ушах звенело. Он едва не опоздал на свой рейс: пока остальные пассажиры, спотыкаясь, семенили к самолету, он стоял в стороне – его рвало.

Сьюзен встретила Ричарда в банном халате. Волосы ее, тусклые, нечесаные, были небрежно перехвачены на затылке и открывали пунцовые уши. Ее нисколько не удивил его нежданный приход.

– Вид у тебя усталый. – Сьюзен дотронулась до его щеки.

– Я только что из Лондона, летели с пересадкой в Кано.

– Неужели? Ну и как свадьба Мартина?

Ричард оцепенел на диване; поездка в Лондон начисто стерлась из памяти. А Сьюзен не замечала его состояния.

– Капельку виски и много-много воды? – спросила она, уже наполняя бокалы. – В Кано есть на что посмотреть, правда?

– Да, – послушно согласился Ричард, хотя на самом деле ему хотелось рассказать, как странно было видеть шумные улицы Лагоса с машинами, автобусами, торговцами, – улицы, где жизнь шла своим чередом.

– Не понимаю я этих северян: готовы иностранцам платить вдвое больше, лишь бы не нанимать южан. Зато нажиться там легко. Только что звонил Найджел и рассказывал про своего друга Джона, препротивного шотландца. Джон – частный пилот и за эти дни сколотил состояние, перевозя игбо в безопасные места. Он говорит, в одной только Зарии погибли сотни людей.

Ричарду казалось, что он больше не властен над своим телом, что вот-вот затрясется или вовсе рухнет без чувств.

– То есть тебе известно, что там творится?

– Конечно. Надеюсь, до Лагоса не дойдет, но такие события непредсказуемы. – Сьюзен залпом осушила бокал. Лицо у нее было землистое, а над верхней губой блестели мелкие капли пота. – Здесь очень много игбо, – да их везде много, куда ни глянь. Если подумать, они сами виноваты: держатся особняком, нос задирают, все рынки у них в руках. Как евреи, право слово. И при этом темные, дикие – никакого сравнения, скажем, с йоруба. Те много лет имели дело с европейцами на побережье. Помню, когда я сюда приехала, меня предупредили: тысячу раз подумай, прежде чем нанимать слугу-игбо, не успеешь оглянуться, он и дом твой, и землю присвоит. Еще виски?

Ричард мотнул головой. Сьюзен налила себе еще бокал, на сей раз без капли воды.

– А в аэропорту Кано все было спокойно?