Текст книги "Половина желтого солнца"

Автор книги: Чимаманда Адичи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Крик ее резал уши. Хотелось заткнуть ей рот, набить разваренными овощами. Суп пригорел.

– Мэм? Вы будете у себя в комнате? – Угву придвинулся поближе к Оланне.

Оланна овладела собой. Заправив за ухо непослушную косичку, она схватила со стола сумочку и зашагала к выходу.

– Передай Хозяину, что я уехала к себе на квартиру.

Угву пошел за ней следом, увидел, как она села в машину и умчалась. Даже не помахала на прощанье. Во Дворе было тихо, ни ветерка; бабочки не порхали среди белых цветов. Угву вернулся на кухню и с удивлением услышал, что мать Хозяина тихонько напевает церковный гимн об исцеляющей силе Христа: «Nya пуа оуа ти ga-ana. Na т metu опи uwe у а ака…»

Она умолкла, откашлялась.

– Где эта женщина?

– Не знаю, Матушка, – пожал плечами Угву. Он подошел к раковине и стал убирать чистые тарелки в буфет. Противная вонь от супа наполняла кухню; как только Матушка уедет, первым делом надо будет выстирать занавески, чтоб не пахли.

– Вот за этим я и приехала. Говорят, она вертит моим сыном как хочет. Немудрено, что мой сын ходит холостым, когда у его сверстников уже не по одному ребенку. Эта ведьма его приворожила. Слыхала я, что отец ее был лодырем-попрошайкой, как и вся его семейка из Умунначи, а потом стал сборщиком налогов и обирал честной люд. А сейчас понаоткрывал фирм, разгуливает по Лагосу и держит себя Большим Человеком. Да и мать ее ничем не лучше. Какая мать сдаст родных детей кормилице, если сама жива-здорова? Разве это по-людски, gbo, [49]49
  Как по-твоему?


[Закрыть]Амала?

– Нет, Матушка. – Амала не отрывала глаз от пола, разглядывая на нем узоры.

– Говорят, все детство ей слуги даже ике подтирали. И хуже того, родители послали ее в университет. Зачем? Ученость портит женщину, это всякий знает. Ученая женщина возомнит о себе невесть что и станет принижать мужа. Какая из нее жена? – Мать Хозяина вытерла лоб подолом. – Девицы в университете путаются с кем попало, пока не истаскаются вконец. Неизвестно, может ли она иметь детей. Ты знаешь? Знает хоть кто-нибудь?

– Нет, Матушка, – отозвалась Амала.

– Знает хоть кто-нибудь, Угву?

Угву со звоном поставил на стол тарелку, сделав вид, что не слышал. Мать Хозяина подошла и похлопала его по плечу:

– Не бойся, мой сын найдет хорошую женщину и не прогонит тебя после женитьбы.

Может, если ей поддакивать, она быстрей выдохнется и замолчит?

– Да, Матушка, – сказал Угву.

– Я знаю, как много трудился мой сын, чтобы выбиться в люди. Не должны пропасть его труды из-за распутной девки!

– Нет, Матушка.

– Неважно, откуда родом будет избранница моего сына. Я не из тех матерей, которые подыскивают сыновьям жен только в родной деревне. Но я не хочу, чтобы он женился на женщине-вава, или имо, или аро, – у всех у них такой чудной говор, что и не скажешь, что все мы один народ, игбо.

– Да, Матушка.

– Я не позволю этой ведьме им командовать. Ничего у нее не выйдет. Как приеду домой, спрошу совета у дибии Нвафора Агбада, его снадобья славятся в наших краях.

Угву замер. Он знал немало историй о том, как люди обращались к дибии. Бесплодная первая жена запечатала чрево второй жене; одна женщина довела богатого сына соседки до сумасшествия; один человек убил брата из-за клочка земли. А вдруг мать Хозяина сделает Оланну бесплодной или покалечит, а то и вовсе убьет?

– Я сейчас, Матушка! Хозяин просил меня сбегать в киоск.

Не дожидаясь ответа, Угву улизнул через заднюю дверь. Надо предупредить Хозяина! У Хозяина на работе Угву был лишь однажды – они заезжали туда на минутку с Оланной на ее машине, – но был уверен, что не заблудится. Это рядом с зоопарком, а в зоопарк они недавно ходили с классом – гуськом, во главе с миссис Огуике, а Угву, самый высокий в классе, замыкал шествие.

На углу Мбанефо-стрит навстречу ему выехала машина Хозяина и остановилась.

– Разве это дорога на рынок, друг мой? – спросил Хозяин.

– Нет, сэр. Я шел к вам на работу.

– Моя мама приехала?

– Да, сэр. У нас беда, сэр.

– Что за беда?

Угву рассказал Хозяину обо всем, что случилось, вкратце передав слова обеих женщин, а напоследок оставил самое страшное:

– Матушка обещала пойти к дибии, сэр.

– Вздор, – отмахнулся Хозяин. – Садись в машину, поехали домой.

Страшнее всего было, что Хозяин ничуть не испугался, не понимал опасности, и Угву добавил:

– Все очень плохо, сэр. Совсем плохо. Матушка чуть не ударила хозяйку.

– Что? Ударила Оланну? – ужаснулся Хозяин.

– Нет, сэр. – Пожалуй, он перегнул палку. – Но еще чуть-чуть – и ударила бы.

Хозяин успокоился.

– Она всегда была взбалмошная, это не новость, – сказал он по-английски, качая головой. – Садись, поехали.

Угву не хотелось садиться в машину. Надо, чтобы Хозяин отправился прямо на квартиру к Оланне. В жизни Хозяина был порядок, и нельзя, чтобы мать его нарушила. Первым делом Хозяин должен успокоить Оланну.

– Садись, – повторил Хозяин и потянулся через переднее сиденье, проверяя, открыта ли дверь.

– Но, сэр, я думал, вы поедете к хозяйке.

– Садись, жалкий неуч!

Угву открыл дверь, залез в машину, и Хозяин повернул в сторону Одим-стрит.

5

Прежде чем открыть дверь, Оланна долго смотрела на Оденигбо сквозь стекло. Впуская его, она задержала дыхание, намеренно отказывая себе в удовольствии, что всегда доставлял ей аромат его одеколона «Олд Спайс». Он был в белых теннисных шортах – Оланна иногда поддразнивала, что они слишком тесные.

– Я говорил с мамой, а то приехал бы раньше. – Оденигбо прижался губами к ее губам и, отстранившись, вопросительно кивнул на ее поношенную блузу. – Ты что, не идешь в клуб?

– Я готовлю.

– Угву мне все рассказал. Прости за поведение мамы.

– Мне пришлось уйти из… твоего дома.

– Ну и напрасно, нкем. Пускай себе бушует, не все ли равно? – Оденигбо положил на стол журнал «Драм» и зашагал взад-вперед по комнате. – Я решил поговорить с доктором Окоро о забастовке рабочих. Безобразие, что Балева и его шайка с ходу отметают их требования. Просто безобразие! Нужна наша поддержка. Нельзя стоять в стороне.

– Твоя мать закатила скандал.

– Ты злишься? – недоуменно спросил Оденигбо. Он сел в кресло, и Оланна впервые заметила, как пусто в ее квартире, как неуютно. Все ее вещи – в доме Оденигбо, все ее любимые книги – на полках в его кабинете. – Нкем, вот уж не думал, что ты примешь маму так близко к сердцу. Она не ведает, что творит, – темная деревенская женщина. Ищет себе место в новом мире, а ее знания и умения больше подходят для старого.

Оденигбо встал и протянул руки к Оланне, но она отстранилась и пошла на кухню.

– Ты никогда не говорил со мной о маме. И ни разу не позвал меня с собой к ней в Аббу.

– Да брось ты, нкем. Не так уж часто я к ней езжу, а в прошлый раз звал тебя, но ты собиралась в Лагос.

Оланна подошла к плите и принялась водить по ней мочалкой, стоя к Оденигбо спиной. Ей казалось, она предала и его, и себя, позволив матери Оденигбо причинить ей боль. Надо быть выше, выбросить из головы бред деревенской старухи; хватит жалеть, что промолчала, хватит прокручивать в голове, как надо было ответить. И все-таки на душе было гнусно, особенно из-за Оденигбо, – похоже, он ждал от нее большего великодушия. Наверняка он теперь считает ее вздорной, мелочно-обидчивой и, хуже того, может оказаться прав. Оланна всегда готова была допустить его правоту. Мелькнула нелепая мысль порвать с ним, но тут же на смену пришла мысль более здравая: любить, не цепляясь за него. Слишком уж она за него держится – из-за этого он невольно обретает над ней власть. Рядом с ним Оланне часто казалось, что у нее нет выбора.

– Что приготовила? – спросил Оденигбо.

– Рис. – Оланна сполоснула мочалку и убрала на место. – Ты же собирался на теннис.

– Я хотел пойти с тобой.

– Мне не до тенниса. – Оланна повернулась к нему: – По-твоему, если твоя мама из деревни, значит, ей все прощается? Мои деревенские знакомые так себя не ведут.

– Нкем, вся мамина жизнь – в Аббе. Ты представляешь, какое это захолустье? Разумеется, она боится образованной женщины, с которой живет сын. Разумеется, считает тебя ведьмой. Иного объяснения ей не понять. Настоящая трагедия нашего постколониального общества не в том, что у большинства людей не спросили, хотят ли они жить в новом мире, а в том, что их не научили бороться за свои права в нем.

– Ты говорил с ней об этом?

– А что толку? Слушай-ка, я хочу застать в клубе доктора Окоро. Вернусь, тогда поговорим. Я ночую здесь.

Оланна, не ответив, стала мыть руки. Мог бы позвать ее домой и поговорить с матерью при ней, ради нее. А он, как нашкодивший мальчишка, прячется от матери.

– Нет, – отрезала Оланна.

– Что?

– Нет, я сказала. – Она пошла в гостиную, забыв вытереть руки. Квартира стала вдруг тесной.

– Да что с тобой, Оланна?

Оланна мотнула головой. Пусть даже не пытается внушить ей, будто с ней что-то не так. Она вправе обижаться, вправе не мириться с унижением в угоду показной широте взглядов. И она будет отстаивать свое право.

– Иди. – Оланна указала на дверь. – Иди играй в свой теннис и не возвращайся.

Оденигбо вышел, хлопнув дверью. Они еще ни разу не ссорились; с другими он бывал нетерпим, с ней же – никогда. Или он просто не принимал всерьез ее суждений? Голова шла кругом. Оланна села одна за голый обеденный стол – даже ее подставки под тарелки и те остались у Оденигбо – и принялась за рис. Он получился пресным, ничего общего с шедеврами Угву. Она включила радио. Выключила. И собралась к соседке Эдне Уэйлер – ей уже давно хотелось поближе познакомиться с миловидной чернокожей американкой, что приносила ей накрытые салфетками тарелки с американским печеньем. Но на пороге передумала и никуда не пошла. Оставив на кухне недоеденный рис, сняла трубку телефона и дождалась ответа телефонистки.

– Называйте номер, быстро, у меня дел по горло, – прогнусила та лениво.

Оланна привыкла к грубости операторов, но со столь откровенным хамством столкнулась впервые.

–  Наbа, [50]50
  Выражение нетерпения, гнева на языке хауса.


[Закрыть]будете меня задерживать – прерву связь, – рявкнула телефонистка.

Оланна со вздохом продиктовала номер Кайнене.

Кайнене ответила сонным голосом:

– Оланна? Что-нибудь случилось?

Родная сестра думает, что раз она звонит, значит, что – то стряслось.

– Нет, ничего. Просто хотела сказать kedu,узнать, как дела.

– А я испугалась. – Кайнене зевнула. – Как Нсукка? Как твой бунтарь?

– У Оденигбо все хорошо. В Нсукке тоже.

– Ричард, похоже, без ума от Нсукки. И от твоего любовника.

– Приезжай в гости.

– Нам с Ричардом удобней видеться в Порт-Харкорте. Конура, в которой его там поселили, для нас тесновата.

Оланна хотела возразить, что она имела в виду другое – приезжай к нам с Оденигбо. Но Кайнене, конечно, и так догадалась, только предпочла сделать вид, что не поняла.

– Я в следующем месяце еду в Лондон, – сказала Оланна. – Поедешь со мной?

– У меня дел невпроворот. В отпуск пока рановато.

– Почему мы больше не разговариваем, Кайнене?

– Нашла что спросить.

Вопрос позабавил Кайнене, и Оланна представила ее насмешливую полуулыбку.

– Просто хочу понять, почему мы перестали разговаривать, – повторила Оланна. Кайнене не ответила. В трубке что-то пискнуло. Обе молчали так долго, что Оланне пришлось извиниться. – Не стану тебя задерживать, – проговорила она.

– Придешь на будущей неделе к папе на ужин? – поинтересовалась Кайнене.

– Нет.

– Так я и думала. Чересчур пышно для тебя и твоего скромняги-революционера?

– Не стану тебя задерживать, – повторила Оланна. Собралась назвать телефонистке мамин номер, но передумала и уронила трубку на рычаг.

Установить в квартире телефон ее уговорили родители, пропустив мимо ушей, что она собирается жить с Оденигбо. Оланна возражала, но слабо; с тем же вялым «нет» принимала она и частые переводы денег на свой счет в банке, и новую «импалу» с мягкой обивкой.

Хотелось опереться на кого-то, или быть как те, кому не нужна опора. Как Кайнене. Оланна назвала телефонистке номер Мухаммеда в Кано, хоть и знала, что Мухаммед за границей; все тот же голос прогнусил: «У вас сегодня слишком много звонков». Трубку никто не брал, но Оланна долго слушала гудки. Потом опустилась на холодный пол и прижалась лицом к стене, чтобы свет не резал глаза.

Приезд матери Оденигбо испугал ее, похитил что-то дорогое. Казалось, она слишком долго не обращала внимания на рассыпанные жемчужины, и вот настало время бережно нанизать их, чтобы сохранить ожерелье. Мысль пришла неожиданно: она хочет от Оденигбо ребенка. Они никогда всерьез не обсуждали детей. Оланна однажды призналась Оденигбо, что не испытывает пресловутой женской потребности во что бы то ни стало родить и за это мать называла ее ненормальной, пока и Кайнене не сказала, что тоже ничего подобного не чувствует. Оденигбо посмеялся: мол, как ни крути, дать жизнь ребенку в нашем несправедливом мире – вопиюще буржуазный поступок. Так и сказал: «вопиюще буржуазный поступок»… Нелепые слова, бесконечно далекие от истины. Но ведь и она до сих пор всерьез не задумывалась о ребенке; новое, доселе не знакомое чувство молнией обожгло ее. Хотелось ощутить внутри живую тяжесть ребенка, его ребенка.

Вечером, услышав звонок, Оланна вылезла из ванны и, завернувшись в полотенце, пошла открывать. Оденигбо держал в руках газетный сверток с суйи; [51]51
  Суйя – жареное мясо на шпажках.


[Закрыть]Оланна с порога учуяла пряный, дымный аромат.

– Все еще злишься? – спросил Оденигбо.

– Да.

– Одевайся, поедем домой. Я поговорю с мамой.

От него пахло бренди. Он вошел в дом, положил на стол сверток, и во взгляде покрасневших глаз мелькнула беззащитность, которая обычно так хорошо пряталась под маской уверенности и многоречивости. Что ж, и ему знаком страх. Он обнял ее, она уткнулась лицом ему в шею и тихо сказала: «Нет, не надо. Останься».

Когда мать Оденигбо уехала, Оланна вернулась к нему. Угву встретил ее словами: «Простите, мэм», как будто и он был в ответе за поступок Матушки. Теребя карман передника, он продолжил:

– Вчера вечером, когда Матушка с Амалой уехали, я видел черную кошку. Возле гаража. – Угву помолчал. – Черная кошка означает зло.

– Неужели.

– Матушка грозилась пойти к дибии в деревне.

– По-твоему, дибиа подослал черную кошку, чтобы та нас покусала? – рассмеялась Оланна.

– Нет, мэм. – Угву скрестил руки на груди и понурился. – У нас в поселке был случай, мэм. Младшая жена пошла к дибии за ядом, чтобы отравить старшую жену, и в ночь, когда та умерла, перед ее домом видели черную кошку.

– Думаешь, Матушка раздобудет у дибии яду и отравит меня?

– Она хочет разлучить вас с Хозяином, мэм.

Серьезность Угву тронула Оланну, но его суевериям она потакать не собиралась.

– Это была просто соседская кошка, Угву. Матери Хозяина никакое зелье не поможет, нас ничто не разлучит.

Угву вернулся на кухню. Посмотрев ему вслед, Оланна задумалась над собственными словами. «Нас ничто не разлучит». В колдовское зелье и прочие бредни она, разумеется, не верила, но боялась за свое будущее с Оденигбо. Ей хотелось надежности. А сейчас она с радостью окунулась в прежнюю жизнь, их жизнь – лекции, теннис, полный дом друзей. Обычно гости собирались по вечерам, и Оланна удивилась, когда однажды, через неделю после ее возвращения, в дверь позвонили в обед. На пороге стоял Ричард.

– Здравствуй, – сказала Оланна, впуская его. Он был очень высок ростом, и, лишь задрав голову, она могла увидеть его лицо и глаза, синие, как море в штиль, и волосы, накрывшие лоб.

– Вот. Это для Оденигбо. – Ричард протянул книгу. Оланне нравилось, как он произносил «Оденигбо», старательно нажимая на ударный слог. Он избегал ее взгляда.

– Присядешь? – предложила Оланна.

– Спешу, к сожалению. Надо успеть на поезд.

– Едешь в Порт-Харкорт, к Кайнене? – Оланна не знала, зачем спросила, ведь и так ясно.

– Да. Каждые выходные к ней езжу.

– Привет ей от меня.

– Хорошо, передам.

– Я ей звонила на той неделе.

– Да, она говорила. – Ричард по-прежнему стоял в дверях. Он метнул на Оланну взгляд, но тут же отвел глаза и залился краской. Оланне был знаком этот взгляд, в котором читалось восхищение ее красотой.

– Как твоя книга?

– Движется. Просто невероятно, до чего сложны некоторые орнаменты, это настоящее искусство… Нет, не буду тебя утомлять.

– Что ты, очень интересно! – Оланна улыбнулась. Застенчивость Ричарда нравилась ей. Хотелось задержать его хоть ненадолго. – Попросить Угву принести чин-чин? [52]52
  Чин-чин – сладкое блюдо из теста, жарится в масле.


[Закрыть]Он с утра приготовил, пальчики оближешь!

– Спасибо, но мне пора. – Однако уходить Ричард не спешил. Откинул волосы, они упрямо вернулись на лоб.

– Ладно. Тогда счастливого пути.

– Спасибо. – Ричард мялся на пороге.

– Ты на машине? Ах да, вспомнила, на поезде!

– Да, на поезде.

– Счастливо добраться.

– Спасибо. Ну, я пошел.

Посмотрев вслед его машине, Оланна долго еще стояла в дверях, глядя на красногрудую птаху, опустившуюся на газон.

Утром Оденигбо разбудил ее, взяв в рот ее палец. Оланна открыла глаза. Дымные лучи рассвета лились сквозь занавеску.

– Если не хочешь за меня замуж, нкем, тогда давай родим ребенка, – сказал он.

Высвободив палец, Оланна села на кровати и внимательно посмотрела на Оденигбо – широкая грудь, припухшие со сна глаза, – чтобы убедиться, что не ослышалась.

– Родим ребенка, – повторил он. – Девочку, похожую на тебя. Назовем ее Обиануджу – наше продолжение.

Оланна хотела выждать, пока исчезнет осадок от приезда его матери, но Оденигбо будто угадал ее желание. Оланна смотрела на него изумленно. Вот что значит любовь – цепочка чудесных совпадений.

– Или мальчика… – сказала она.

Оденигбо притянул ее к себе, и они легли рядом, не касаясь друг друга. В саду хрипло кричали черные дрозды, объедавшие папайю.

– Пусть Угву принесет нам завтрак в постель, – предложил Оденигбо. – Или у тебя сегодня воскресная служба?

Он улыбался нежно, чуть снисходительно; Оланна провела пальцем вдоль его нижней губы, там, где мягкий пушок. Оденигбо всегда шутил, что она путает веру со светской жизнью, потому что в церкви она бывала лишь на благотворительных собраниях, после которых, взяв с собой Угву, ездила немощеными дорогами по окрестным деревушкам раздавать ямс, рис, старую одежду.

– Сегодня никуда не иду, – ответила Оланна.

– Вот и славно. Нам предстоит большое дело.

Оланна прикрыла глаза, потому что он оказался на ней и, двигаясь сначала размеренно, потом все неистовей, шептал: «У нас будет чудное дитя, нкем, чудное дитя». «Да, да, да», – шептала в ответ Оланна. Ей было радостно при мысли, что на ее теле – его пот, а на его теле – ее пот. Когда он выскользнул из нее, она, скрестив ноги, глубоко задышала, словно движение легких могло ускорить зачатие. Но Оланна знала, что дитя они не зачали. Внезапная мысль, что с ней может быть что-то не так, сковала ее, наполнила страхом.

6

Ричард медленно ел перцовую похлебку. Выловив ложкой кусочки потрохов, поднес стеклянную миску к губам и стал пить бульон. Из носа текло, кровь прилила к щекам.

– Надо же, Ричард съел и не поморщился! – удивился сидевший рядом Океома.

– Ха! А я-то думал, наш перец не для вас, Ричард! – крикнул с другого конца стола Оденигбо.

– Даже я его есть не могу, – вставил еще один гость, преподаватель экономики из Ганы, чье имя Ричард никак не мог запомнить.

– В прошлой жизни Ричард определенно был африканцем, – сказала мисс Адебайо и высморкалась в салфетку.

Гости захохотали. Засмеялся и Ричард, но с трудом – во рту горело. Он откинулся на спинку кресла и соврал:

– Очень вкусно. Освежает.

– Отбивные тоже чудесные, Ричард, – отозвалась Оланна, подавшись вперед, улыбнулась Ричарду. – Спасибо, что принес. – Сидела она рядом с Оденигбо, на другом конце стола.

– Вот это, как я понял, сосиски в тесте, ну а это что такое? – Оденигбо тыкал пальцем в поднос, который принес с собой Ричард; Харрисон аккуратно завернул каждое блюдо в серебристую фольгу.

– Фаршированные баклажаны, да? – попыталась угадать Оланна.

– Верно. Харрисон большой затейник. Он вынул мякоть и набил их, кажется, сыром с приправами.

– А знаете, что европейцы вынули внутренности из африканки, сделали чучело и возили по Европе всем напоказ? – спросил Оденигбо.

– Оденигбо, здесь люди едят! – возмутилась мисс Адебайо, но тут же прыснула.

Давились от смеха и остальные. Все, кроме Оденигбо.

– Суть одна, – продолжал он. – Что еду фаршировать, что людей. Не нравится, что внутри, – оставь в покое, а не набивай всякой дрянью. По мне, так просто испортили баклажаны.

Даже Угву, когда зашел убрать со стола, и тот развеселился.

– Мистер Ричард, сложить вам еду в коробку?

– Не надо, оставь или выбрось, – ответил Ричард. Он никогда не забирал с собой остатки; Харрисону он приносил лишь похвалы от гостей и умалчивал, что те пренебрегли его изящными канапе, предпочтя им стряпню Угву – перцовую похлебку, мой-мой и курицу с горькими травами.

Все мало-помалу перебрались в гостиную. Скоро Оланна выключит свет, Угву принесет еще выпить, и пойдут разговоры, смех и музыка, отсветы лампы из коридора будут играть на стенах. Наступало любимое время Ричарда, хоть он и спрашивал себя иногда, ласкают ли Оланна с Оденигбо друг друга в полумраке. Ричард гнал от себя эти мысли – не его это дело, – но безуспешно. Он замечал, как Оденигбо поглядывает на Оланну в пылу спора – не затем, чтобы заручиться ее поддержкой, в сторонниках Оденигбо не нуждался, а просто чтобы чувствовать ее рядом. Замечал он и то, как Оланна подмигивала Оденигбо, намекая на что-то свое, о чем он, Ричард, никогда не узнает.

Поставив бокал пива на маленький столик, Ричард пристроился рядом с мисс Адебайо и Океомой. От перца до сих пор пощипывало язык.

Оланна встала, чтобы сменить пластинку.

– Сейчас – мой любимый Рекс Лоусон, а потом садебе, – сказала она.

– Рекс Лоусон слегка вторичен, согласны? – заметил профессор Эзека. – Уваифо и Даиро превосходят его как музыканты.

– Вся музыка вторична, профессор, – поддразнила Оланна.

– Рекс Лоусон – истинный нигериец. Он не замыкается на своем народе калабари, а поет на всех наших основных языках. В этом его своеобразие, и за одно это его стоит любить.

– Как раз таки за это его стоит не любить, – возразил Оденигбо. – Во имя культуры страны забывать о культуре своего народа – глупость.

– Не спрашивайте Оденигбо о музыке хайлайф, не тратьте время. Он никогда ее не понимал, – засмеялась Оланна. – Он любит классику, но ни за что не сознается в столь вопиющем западничестве.

– Музыка не признает границ, – сказал профессор Эзека.

– Но музыка – часть культуры, а культура у каждого народа своя, верно? – спросил Океома. – Следовательно, Оденигбо – ценитель западной культуры, породившей классическую музыку?

Все засмеялись, а Оденигбо посмотрел на Оланну теплым взглядом. Мисс Адебайо вернула разговор к французскому послу: французы, конечно же, не правы, что устроили ядерные испытания в Алжире, но разве это повод для Балевы разрывать дипломатические отношения с Францией? В голосе мисс Адебайо звучало сомнение, ей не свойственное.

– Ясно, что Балева хотел отвлечь внимание от договора с Британией, – сказал Оденигбо. – Вдобавок он понимает, что задеть французов – значит угодить его Хозяевам-британцам. Он их ставленник. Они его посадили, указывают ему, что делать, а он выполняет. Вестминстерская парламентская модель в действии.

– Довольно о Вестминстерской модели, – прервал его доктор Патель. – Океома обещал прочесть стихи.

– Говорю же, Балева сделал это в угоду Северной Африке, – сказал профессор Эзека.

– Северной Африке? Думаете, ему есть дело до остальной Африки? Он признает лишь одних хозяев, белых, – возразил Оденигбо. – Разве не он сказал, что черные не готовы управлять Родезией? Если Британия прикажет, он назовется хоть павианом-кастратом! Мы живем во времена великой белой чумы. Белые низводят черных в ЮАР и Родезии до положения животных, развязали войну в Конго, запрещают голосовать черным американцам и аборигенам Австралии. Нами управляют из-за кулис.

Океома наклонился к Ричарду:

– Эта парочка не даст мне прочесть стихи. Кстати, как ваша книга?

– Движется потихоньку.

– Роман из жизни эмигрантов?

– Не совсем.

– Но все-таки роман?

Даже любопытно, что подумал бы Океома, знай он правду: Ричард сам понятия не имеет, роман он пишет или нет.

– Я интересуюсь искусством Игбо-Укву, и вокруг него будут разворачиваться события книги, – сказал Ричард.

– В смысле?

– Меня потрясли бронзовые изделия, как только я прочитал о них. Необыкновенно тонкая работа. Невероятно, что еще во времена набегов викингов здешние мастера довели до совершенства литье по выплавляемым моделям, такое сложное искусство. Просто невероятно!

– Вам как будто не верится, что «здешние мастера» способны на такое.

Ричард с удивлением взглянул на Океому. Тот, сдвинув брови, ответил ему взглядом, полным молчаливого презрения, и повернулся к остальным:

– Хватит, Оденигбо и профессор! У меня для вас стихотворение.

Ричард с трудом дослушал странное стихотворение Океомы – о том, как африканцы зарабатывают сыпь на задах, справляя нужду в импортные жестяные ведра, – и собрался уходить.

– Ты точно не против, Оденигбо, если на будущей неделе я свожу Угву домой? – спросил он.

Оденигбо переглянулся с Оланной.

– Конечно, мы не возражаем, – улыбнулась она. – Надеюсь, праздник ори-окпа тебе понравится.

– Еще пива, Ричард? – предложил Оденигбо.

– Мне завтра с утра ехать в Порт-Харкорт, надо выспаться, – ответил Ричард, но Оденигбо уже обратился к профессору Эзеке:

– А что скажешь о тупицах депутатах Западной палаты, которых полиция травила слезоточивым газом? Слезоточивым газом, только представить! А их помощники разносили бесчувственные тела по машинам!

Когда Ричард добрался до дома, Харрисон встретил его поклоном:

– Добрый вечер, сэр. Понравилась еда, сэр?

– Да, да. Я пошел спать, – буркнул Ричард. Он не был настроен беседовать с Харрисоном: тот, как обычно, начнет предлагать научить слуг его друзей божественным рецептам бисквитного торта с хересом.

Ричард зашел в кабинет, разложил на полу листы рукописи: начало повести из провинциальной жизни, глава романа об археологе, несколько страниц восторженных описаний бронзы… Скоро в корзине для бумаг выросла бесформенная мятая груда.

Спал он в ту ночь урывками, и вот уже слышно, как Харрисон хлопочет на кухне, а Джомо возится в саду. Ричард пошатывался от слабости. Хотелось выспаться как следует, чувствуя на себе худенькую руку Кайнене.

На завтрак Харрисон подал яичницу с гренками.

– Сэр? Я видеть много-много листок в кабинете? – спросил он с тревогой.

– Пусть лежат.

– Да, сэр. – Харрисон беспокойно хрустел пальцами. – Вы брать свой рукписон? Уложить вам все листок?

– Нет, в эти выходные я работать не буду.

У Харрисона разочарованно вытянулось лицо, но Ричард, против обыкновения, не улыбнулся про себя. Садясь в поезд, он пытался представить, как проводит выходные Харрисон. Готовит себе микроскопические, но изысканные обеды? Ладно, нечего язвить, Харрисон не виноват, что Океома заподозрил его, Ричарда, в высокомерии. Океома был несправедлив. Ричард не из тех англичан, кто не считает африканцев равными себе. Он искренне удивлялся мастерству творцов бронзового сосуда, но точно так же он удивлялся бы подобному открытию, будь оно сделано в Англии или где угодно.

Вокруг толпились уличные торговцы. «Арахис!» «Апельсины!» «Бананы!»

Ричард подозвал молодую женщину с вареным арахисом, хоть и не чувствовал голода. Та протянула поднос, Ричард взял орех и, раздавив скорлупу, попробовал, а потом попросил два стакана. Женщину удивило, что он пробует, прежде чем покупать, – совсем как местные. Океома тоже удивился бы, хмуро подумал Ричард. И до самого Порт-Харкорта жевал орехи – мягкие, ярко-розовые, сморщенные, разглядывая каждый и стараясь не вспоминать о смятых страницах у себя в кабинете.

– Маду ждет нас завтра к ужину, – сказала Кайнене, когда везла его с вокзала в длинном американском автомобиле. – Его жена только что вернулась из-за границы.

– Вот как, – отозвался Ричард и почти всю дорогу молчал, глядя на уличных торговцев, как те кричали, махали руками, бегали за машинами, собирая деньги.

Наутро его разбудил стук дождя в оконное стекло. Кайнене лежала рядом, полуприкрыв глаза, – так бывало, когда она крепко спала. Полюбовавшись ее темно – шоколадной кожей, лоснившейся от масла, Ричард склонился над ней. Он не поцеловал ее, не коснулся ее лица, а лишь наклонился близко-близко, уловив ее влажное, чуть кисловатое дыхание. Затем встал и подошел к окну. Дожди здесь, в Порт-Харкорте, шли косые, барабанили не по крышам, а по стенам и стеклам, – может быть, оттого, что море рядом, а воздух так насыщен водой, Что она не удерживалась в тучах, а сразу проливалась на землю. Дождь на миг усилился, застучал громче, будто кто-то горстями швырял камешки в окно. Ричард потянулся. Внезапно дождь прекратился, запотели окна. Кайнене заворочалась, забормотала во сне.

– Кайнене? – шепотом окликнул Ричард.

Глаза ее оставались полуприкрыты, дышала она все так же мерно.

– Схожу прогуляюсь, – сказал Ричард, хоть и был уверен, что Кайнене не слышит.

Икеджиде в саду собирал апельсины; его форменная куртка задиралась, когда он сбивал их палкой.

– Доброе утро, сэр, – поздоровался Икеджиде.

–  Kedu? – спросил Ричард. Он не стеснялся говорить на игбо со слугами Кайнене, настолько бесстрастными, что можно было не следить за оттенками речи.

– Хорошо, сэр.

–  Jisie ike. [53]53
  Удачи!


[Закрыть]

– Спасибо, сэр.

Ричард ушел в глубь сада, где сквозь гущу ветвей белели гребни волн, вернулся к дому, прошелся немного вдоль грязной заброшенной дороги и повернул назад. Кайнене, лежа в постели, читала газету. Ричард забрался к ней под одеяло. Кайнене нежно провела ладонью по его волосам.

– Что с тобой? Ты со вчерашнего дня сам не свой.

Ричард пересказал ей разговор с Океомой и, не дождавшись ответа, добавил:

– Помню, в той статье, откуда я узнал об искусстве Игбо-Укву, оксфордский профессор писал: «Изысканность рококо, виртуозность, достойная Фаберже». Я запомнил слово в слово, так и написано. Я влюбился в одну эту фразу.

Кайнене свернула газету и положила на тумбочку у кровати.

– Не все ли тебе равно, что думает Океома?

– Я люблю и ценю ваше искусство. Это несправедливо – обвинять меня в чванстве.

– Ты тоже не прав. По-твоему, любовь не оставляет места другим чувствам? Любовь не мешает смотреть свысока.

Ричард вынужден был согласиться.

– Я сам не знаю, что делаю. Не знаю даже, писатель я или нет.

– И не узнаешь, пока не начнешь писать, верно? – Кайнене встала с постели, ее худенькие плечи отливали металлом, как у статуэтки. – Вижу, тебе сегодня не до гостей. Позвоню Маду и скажу, что мы не придем.

После звонка Маду она вернулась, села на кровать, и Ричард, несмотря на разделившее их молчание, ощутил прилив благодарности за ее прямоту, которая не оставляла ему места для жалости к себе, для самооправданий.