Текст книги "Виртуозы общения. Секрет успешного взаимодействия с людьми"

Автор книги: Чарлз Дахигг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Это великодушие, которое переходит в сопереживание. Так легче обсуждать, что мы чувствуем.

Большой (эмоциональный) взрыв

Когда Чак Лорри и Билл Прэди узнали, что у них появился второй шанс переписать и переснять пилотный эпизод, после записи первого прошло несколько месяцев. «Я был готов позвонить и сказать, что я пас», – признался Лорри.

Но они чувствовали, что должны попробовать еще раз. Актеры уже начали интересоваться другими проектами, так что Прэди и Лорри нужно было действовать быстро. И они приняли несколько важных решений: от Кэти, потрепанной жизнью соседки, безжалостно избавились. Как и от Джильды, сексуально озабоченной фанатки «Звездного пути». Вместо этого они представили новую героиню: Пенни, приветливую начинающую актрису, которая работает официанткой, ожидая, когда ее заметят кинопродюсеры. «Мы пошли в другом направлении и сделали Пенни веселой и жизнерадостной, – сказал мне Прэди. – Пусть она и не разбирается в книгах, зато разбирается в людях».

Весь вопрос был в том, как упрочить отношения между Пенни и нелепыми физиками. Головоломка никуда не делась: зрителям должно быть понятно, какие эмоции испытывают персонажи, при этом нужно сохранить фишку сериала – полную некомпетентность Шелдона и Леонарда в эмоциональном общении.

Работая над новым пилотным эпизодом, Лорри с Прэди неоднократно переписывали сцену, в которой физики знакомятся с Пенни. Они решили, что это произойдет, когда она переедет в квартиру напротив. Но как должны выглядеть при этом Шелдон и Леонард? Суматошными и нервными? Или подавленными и отчужденными? Ни то ни другое не казалось правильным.

Наконец возникла другая идея: вместо того чтобы расписывать конкретные эмоции Шелдона и Леонарда, каждому актеру велели твердить одно и то же слово («Привет!») с одинаковым настроением и уровнем энергии. По крайней мере это смешно. И может быть, зрители поймут, что все пытаются наладить контакт, даже если слишком неуклюжи и не знают как. Авторы, конечно, не рассматривали сцену именно с точки зрения настроения и энергии. Телевизионные сценаристы «так не мыслят, – объяснил мне Прэди, – ведь большую часть того, что нам известно о психологии, мы вынесли из сеансов с психотерапевтом». Однако их подход совпадал с тем, что мы знаем об эмоциональном общении: покуда персонажи недвусмысленно показывали, что хотят наладить контакт, зрители интуитивно понимали, что они чувствуют, даже если сами персонажи совершенно не умели выражать эти чувства.

Окончательная версия, когда ее отсняли, выглядела так:

ШЕЛДОН И ЛЕОНАРД ВИДЯТ КРАСИВУЮ ДЕВУШКУ ПЕННИ ЧЕРЕЗ ОТКРЫТУЮ ДВЕРЬ.

ЛЕОНАРД

(ШЕЛДОНУ)

Новая соседка?

ШЕЛДОН

(ОБРАЩАЯСЬ К ЛЕОНАРДУ)

Очевидно.

ЛЕОНАРД

Значительно лучше предыдущей.

ПЕННИ замечает ИХ В КОРИДОРЕ И УЛЫБАЕТСЯ.

ПЕННИ

(ВЕСЕЛО И ЖИЗНЕРАДОСТНО)

О, привет!

ЛЕОНАРД

(С ТОЙ ЖЕ ГРОМКОСТЬЮ И СКОРОСТЬЮ, НО ВЗВОЛНОВАННО)

Привет.

ШЕЛДОН

(ТА ЖЕ ГРОМКОСТЬ И СКОРОСТЬ, НО В НЕРЕШИТЕЛЬНОСТИ)

Привет.

ЛЕОНАРД

(ТЕПЕРЬ В ПАНИКЕ)

Привет.

ШЕЛДОН

(В ЗАМЕШАТЕЛЬСТВЕ)

Привет.

ПЕННИ

(НЕДОУМЕВАЯ, ЧТО ПРОИСХОДИТ)

Привет?

Минуту спустя Шелдон с Леонардом готовы вернуться к Пенни, чтобы пригласить ее на обед:

ЛЕОНАРД

Я ее приглашу в гости. Приятно поедим, значит, побеседуем.

ШЕЛДОН

Беседа? Мы же не беседуем, по крайней мере, из офлайна.

ЛЕОНАРД СТУЧИТ В ДВЕРЬ ПЕННИ.

ЛЕОНАРД

(НЕУВЕРЕННО)

Привет… еще раз.

ПЕННИ

(ТА ЖЕ ГРОМКОСТЬ И СКОРОСТЬ, НО РАДОСТНО)

Привет!

ШЕЛДОН

(С СОЖАЛЕНИЕМ)

Привет.

ЛЕОНАРД

(В ПАНИКЕ)

Привет.

ПЕННИ

(РАЗДРАЖЕННО)

Привеееет.

Когда эту сцену снимали перед живой аудиторией, все умирали со смеху. Актеры сопровождали каждое «привет» голосовыми модуляциями, жестами и гримасами, которые ясно показывали их замешательство, неуверенность и нетерпение и делали очевидным, как отчаянно им хочется подружиться. Поскольку актеры согласовывали свое настроение и уровень энергии, зрители понимали: все пытаются сблизиться друг с другом, но слишком эмоционально неуклюжи, чтобы понять, как это сделать. «Очень похоже на настоящий разговор, – поделился со мной Прэди. В итоге сцену снимали несколько раз, и с каждым разом зрители смеялись все громче. – Мы сразу увидели – получилось! Зрители точно понимали, что должны чувствовать».

Секрет, по словам режиссера эпизода Джеймса Берроуза, заключался в том, что «при одинаковой интонации они произносили одно и то же слово совершенно по-разному, и вам все равно было ясно, что они друг другу нравятся. Если бы кто-нибудь сказал “здорово” вместо “привет” или если бы один из ребят говорил слишком громко, а Пенни слишком тихо, вся сцена развалилась бы». Зритель бы запутался: она боится и хочет уйти? Или относится к ним с презрением?

Это также сработало и в обратную сторону. Через пару минут после того, как Шелдон и Леонард познакомились с Пенни, используется противоположная тактика, чтобы показать: персонажи не способны установить контакт.

ПЕННИ САДИТСЯ НА ДИВАН В КВАРТИРЕ ШЕЛДОНА И ЛЕОНАРДА.

ШЕЛДОН

(ГРОМКО И БЕСЦЕРЕМОННО)

Пенни, там я сижу!

пенни

(ТИХО И КОКЕТЛИВО)

Садись со мной рядом.

ШЕЛДОН

(ГРОМКО И БЫСТРО, УКАЗЫВАЯ НА МЕСТО)

Нет, я присяду там.

пенни

(МЕДЛЕННО И ТИХО)

А в чем разница?

ШЕЛДОН

(ОЧЕНЬ БЫСТРО)

В чем разница? Зимой там достаточно близко к батарее, поэтому там тепло, но не настолько близко, чтобы заставить меня потеть. Летом же как раз на этом месте пересекаются воздушные потоки из открытых окон там и там. А также отсюда удобно смотреть телевизор – картинка не искажается. Я мог бы продолжить, но, думаю, суть ясна.

ПЕННИ

(СДЕРЖАННО)

Хочешь, чтобы я подвинулась?

ШЕЛДОН

(ВСЕ ЕЩЕ ВЗБУДОРАЖЕННЫЙ)

Ну…

ЛЕОНАРД

(С ДОСАДОЙ)

Просто сядь где-нибудь еще!

Когда снимали эту сцену, «зрители сходили с ума, – вспоминал Лорри. – Они буквально влюбились в одержимость Шелдона. Я стою на площадке и смотрю на Джимми Берроуза, режиссера обоих наших пилотов, Джимми смотрит на меня, и мы оба улыбаемся до ушей! Мы сразу увидели – получается! У нас просто мурашки бежали по коже».

Сценаристам наконец удалось взломать код: персонажи могут быть нелепыми и социально некомпетентными, лишь бы пытались подстраиваться под настроение и уровень энергии друг друга (или намеренно не пытались), ведь тогда ясно, что они сближаются или расходятся. Зрители понимают, что они чувствуют, и могут за них переживать, радоваться, когда они сближаются, чувствовать себя хорошо, когда в конце концов все налаживается (в том числе, когда – осторожно, спойлер! – через несколько сезонов Леонард с Пенни поженятся).

После бума

Премьера «Теории Большого взрыва» состоялась на канале CBS 24 сентября 2007 года, ее посмотрели более девяти миллионов зрителей. Критики, которые обычно относятся к подобным сериалам пренебрежительно, проявили необычайный энтузиазм. The Washington Post назвала его «самым смешным ситкомом сезона». Другой критик сообщил Associated Press, что шоу получилось благодаря «персонажам, которые нравятся и в которых веришь, которые способны быть уморительными, не будучи бессердечными, и внятными, не будучи шаблонными».

К третьему сезону за каждой серией следили четырнадцать миллионов зрителей. К девятому сезону – двадцать миллионов. В конечном итоге сериал номинировался на пятьдесят пять номинаций премии «Эмми» и стал одной из самых продолжительных программ в истории телевидения – длиннее, чем «Веселая компания», «Друзья», «Военно-полевой госпиталь» и «Американская семейка». В 2019 году финальный эпизод посмотрели двадцать пять миллионов человек.

Все это время Чак Лорри и Билл Прэди продолжали участвовать в создании сериала.

Когда я спросил Лорри, говорил ли он с актерами о важности соответствия настроению и энергии друг друга, он ответил, что в этом не было необходимости. Хорошие актеры и так все понимают: они знают, как произносить реплики, используя язык телодвижений, голосовые модуляции, мимику и жесты, чтобы передать то, чего не выразить словами. Они знают, как сделать так, чтобы зрители услышали все, включая невысказанные эмоции. По той же причине во время импровизации актерам дается указание подстраиваться друг под друга, отвечая «Да, и…». Так действуют хорошие политики, когда говорят толпе: «Я чувствую вашу боль».

«Думаю, шоу имело успех потому, что персонажи получились привлекательными, – предположил Лорри. – Их полюбили и сценаристы, и зрители. Любить таких персонажей вовсе не казалось зазорным».

Если мы даем понять другим, что стараемся услышать их эмоции, искренне пытаемся им соответствовать или замечаем настроение и уровень энергии, то начинаем отвечать взаимностью и увлекать их за собой. Мы сближаемся.

Но как насчет того, если вы с кем-нибудь ссоритесь или придерживаетесь совершенно разных жизненных ценностей? Что, если мы занимаем противоположные идеологические позиции? Как вести разговор «Что мы чувствуем?», если обсуждать свои эмоции – последнее, чего мы хотим?

Как ни парадоксально, раскрывать свои чувства в такие моменты еще важнее, о чем мы узнаем в следующей главе.

Глава 5

Общий язык в условиях конфликта

Разговор об оружии с врагом

В одиннадцатом классе Мелани Джеффкоут стояла в коридоре своей школы в Лас-Вегасе, штат Невада, и вдруг услышала шум – какие-то хлопки, – доносившийся из соседней аудитории. Наверное, кто-то уронил стопку книг. Потом мимо нее пробежал школьник, за ним другой, третий. Они мчались с вытаращенными от страха глазами.

Внезапно все с криками выбежали в коридор и бросились в актовый зал, толком не понимая, что происходит: «Пистолет… мистера Пигготта застрелили… у меня кроссовки в крови». Это был 1982 год, за много лет до трагедий в Колумбайне и других местах, до того, как фразы «стрелок в здании» и «учебная тревога» прочно вошли в школьный обиход.

Долгие годы Джеффкоут ломала голову над тем, что произошло: недовольный ученик стрелял из пистолета в учителя истории и двух одноклассников. Учитель погиб, ученики выжили. По прошествии времени это казалось невероятным, словно случилось с кем-то другим, а не с ней. Однако в течение следующих десятилетий, по мере того как список школ с подобными инцидентами рос и рос – средняя школа Херитейдж, начальная школа Бьюэлл, Виргинский политехнический институт, начальная школа Сэнди Хук, – Мелани постепенно осознала, что это явление вовсе не уникальное.

Затем у Джеффкоут появились дети, и в 2014 году ее одиннадцатилетняя дочь внезапно прислала ей сообщение. В школе объявили тревогу из-за предполагаемого стрелка в здании. Девочка была на уроке физкультуры, и ученики вооружились бейсбольными битами, чтобы защититься. «А мне досталась клюшка для гольфа», – сообщила она матери.

Сообщение застало Джеффкоут в кабинете врача, и все старые чувства – ужас, паника и беспомощность – нахлынули вновь. Она бросилась к машине и поехала в школу. К тому времени оцепление сняли – выяснилось, что тревога ложная, но Джеффкоут все равно отыскала дочь и забрала домой вместе с ее тремя подругами. В машине она прислушивалась к их болтовне: «Мы бы точно погибли, ведь учительница сказала: мы должны оставаться в классе». «Учительница открыла окно и велела нам прыгать». «Мы спрятались в шкафу». Джеффкоут пришла в ужас. «У меня сердце разрывалась, когда я слушала, как они обсуждают это между делом, – призналась она мне. – Разве такое можно вынести?»

Несколько месяцев спустя, отправившись с дочерями в кино, Джеффкоут постоянно присматривалась к выходам из кинотеатра, прикидывая пути отступления, если в здание войдет стрелок. Позже она не смогла вспомнить, о чем был фильм.

Джеффкоут решила, что обязана действовать. «Я не могла сидеть сложа руки, – вздохнула она. – Если бы не начала действовать, страх бы меня уничтожил». Поэтому она примкнула к местной группе протестующих против насилия с применением огнестрельного оружия. Джеффкоут знала, что взялась за трудное дело. «Мы живем на юге, – пояснила она. – Оружие есть у большинства моих соседей». По выходным Мелани стала посещать собрания и митинги, затем возглавила местную группу, потом включилась в деятельность региональных организаций и в конечном итоге национальных ассоциаций. Она стала общественной фигурой в борьбе за ужесточение контроля над оружием, ее цитировали в СМИ и направляли лоббировать законодателей. «Я этим жила», – сказала она. Поэтому ее не удивило приглашение от группы общественных организаций присоединиться к дискуссии об оружии в Вашингтоне, округ Колумбия. В мероприятии собирались принять участие и сторонники, и противники оружия. Цель, значилось в приглашении, вовсе не в дебатах. Они даже не обязаны найти точки соприкосновения. Скорее, это эксперимент, чтобы увидеть, способны ли люди, питающие отвращение к убеждениям друг друга, вести цивилизованный диалог.

Джеффкоут засомневалась. Как может разговор с такими людьми – фанатиками, любящими оружие, борьбе с которым она посвятила жизнь, – быть цивилизованным? С другой стороны, она работала над этим вопросом в течение многих лет, а стрельба в школах не прекратилась; на самом деле даже стала более распространенной. По крайней мере, мероприятие могло бы ей помочь лучше понять аргументы другой стороны, которые можно использовать в лоббистской деятельности. И она приняла приглашение.

Разговор в условиях конфликта

За последние пару месяцев у вас наверняка состоялся хотя бы один трудный разговор. Возможно, вы обсуждали низкую продуктивность своего сотрудника или поссорились с мужем или женой. Вы могли поспорить о политике или разругаться с братьями и сестрами из-за того, у кого будет гостить мама на каникулах. Возможно, вы повздорили с незнакомым человеком онлайн, где обменялись колкостями о вакцинах, спорте, воспитании детей, религии, или о том, хорош ли финальный сезон «Остаться в живых» или плох. В каждом случае имел место конфликт – противоположных убеждений, жизненных приоритетов, взглядов, – и обе стороны пытались озвучить свои разногласия и, возможно, найти решение (или просто потроллить друг друга).

Как развивался разговор? Вы c супругом по очереди спокойно излагали факты и предложения, а затем внимательно слушали? Признал ли ваш коллега свои недостатки, и вы любезно сделали то же самое? Вы беспристрастно прислушивались к мнению братьев и сестер и намекам, что предаете мать? После обмена оскорблениями в «Твиттере» все ли изменили свое мнение?

Или – что, конечно, более вероятно – разговор превратился в беспорядочную свару со вспышками обиды, гнева, защитной реакции и серьезными разногласиями?

Ни для кого не новость, что наше общество переживает глубокий раскол. За последнее десятилетие число американцев, которые утверждают, что они «крайне недовольны» другой политической партией, резко возросло, достигнув почти семидесяти процентов электората. Примерно половина страны считает людей с иными политическими убеждениями «аморальными», «ленивыми», «нечестными» и «неразумными». Примерно четверо из десяти считающих себя либералами и трое из десяти консерваторов удалили кого-нибудь из друзей или заблокировали в социальных сетях из-за их высказываний. Более восьмидесяти процентов американских работников утверждают, что сталкиваются с конфликтами на рабочем месте.

Конечно, конфликты случаются. Мы спорим с супругами и друзьями, на работе и с детьми. Дискуссии и разногласия – неотъемлемая часть демократии, семейной жизни и любых других значимых отношений. Как выразилась правозащитница Дороти Томас, «мир – это не отсутствие конфликтов, а способность с ними справляться». Однако сегодня создается впечатление, что мы позабыли, как общаться друг с другом во время спора. Иной раз мы просто не в силах подняться над своим гневом и преодолеть раскол. Как показано в предыдущих главах, хороший способ выбраться из этой трясины – задавать вопросы и прислушиваться к эмоциям собеседника. Но порой, если дело доходит до обсуждения серьезных конфликтов, просто спрашивать и слушать недостаточно.

Так как же наладить контакт, когда различия кажутся непреодолимыми?

* * *

Мероприятие, которое Джеффкоут согласилась посетить в Вашингтоне, округ Колумбия, спонсировала одна из крупнейших в стране медиакомпаний Advance Local в сотрудничестве с журналистами и правозащитными группами, в надежде отыскать более удачный способ ведения сложных дискуссий.

Организаторы мероприятия хотели провести эксперимент: если собрать вместе людей с разными мнениями и обучить их определенным навыкам общения, смогут ли они обсуждать свои разногласия без злобы и ожесточения? Поможет ли правильный разговор, проведенный правильным образом, преодолеть разделяющую их пропасть?

Какую актуальную тему лучше взять для эксперимента? Пока организаторы пытались принять решение, произошел очередной инцидент: девятнадцатилетний парень, бывший ученик средней школы «Марджори Стоунман Дуглас» в Паркленде, штат Флорида, вошел с винтовкой AR‑15, открыл огонь и убил четырнадцать учеников и троих взрослых. После этого нападения организаторы эксперимента решили сосредоточиться на дискуссии об оружии, «классическом примере бесплодного разговора», как выразился Джон Сарруф, помогавший разрабатывать проект. Сарруф руководит организацией Essen-tial Partners, которая стремится уменьшить раскол в обществе, и уже много лет следит за дискуссиями об огнестрельном оружии. «Многочисленные исследования показывают, что сколько людей – столько мнений об оружии», – считает он. Например, подавляющее большинство американцев поддерживает тщательную проверку биографии человека при покупке оружия. Значительное большинство поддерживает запреты на магазины большой емкости и штурмовое оружие. Но даже несмотря на этот консенсус, заставить демократов и республиканцев, не говоря уже о таких группах, как Национальная стрелковая ассоциация и «Все города за оружейную безопасность», совместно работать или хотя бы усадить их за стол переговоров практически невозможно. «Все слишком увлечены отстаиванием своих позиций, – заметил Сарруф. – Вот мы и подумали: если пригласить обе стороны и научить их вести другой разговор, это послужит хорошим примером».

Организаторы разместили приглашения на веб-сайтах и связались с активистами по борьбе с огнестрельным оружием вроде Мелани Джеффкоут, а также с защитниками права на ношение оружия. Откликнулось более тысячи человек. Несколько десятков пригласили в Вашингтон, округ Колумбия, для участия в тренингах и дискуссиях. Позже обсуждения перешли в онлайн-режим, и еще более сотни человек приняло участие на Facebook^[6].

«Сначала идея показалась мне безумной», – признался Джон Годфри, узнавший об эксперименте из онлайн-рекламы. Годфри двадцать лет прослужил в армии, затем сделал карьеру в правоохранительных органах. У него дома от тридцати до сорока экземпляров оружия (давно не пересчитывал, сказал он мне, поэтому точное число не знает). Разговаривая с организаторами эксперимента, он сообщил, что они вряд ли заинтересованы в его участии в дискуссии, ведь он не особо готов расстаться со своим оружием. Более того, он подозревал, что там соберется кучка либералов, задавшихся целью поставить консерваторов в неловкое положение.

Организаторы выразили надежду, что он приедет в округ Колумбия, и обещали оплатить все расходы. «Честно говоря, многого я не ожидал, – признался он мне. – Впрочем, планов на выходные у меня не было, поэтому я согласился, и в итоге это стало одним из самых судьбоносных событий в моей жизни».

Как вырастить непревзойденного мастера коммуникации

Когда организаторы разрабатывали эксперимент, они отчасти ориентировались на наработки таких исследователей, как профессор Гарвардской школы права Шейла Хин, которая всю жизнь пыталась разобраться, как именно люди общаются в условиях конфликта.

Отец Хин был юристом и с юных лет обучал ее искусству ведения споров. В результате ей приходилось вести переговоры о чем угодно: о рожке мороженого, о лошади, о нахождении вне дома в вечернее время, о прощении, когда возвращалась позже условленного часа. Поэтому к моменту поступления в колледж она превратилась в настоящего мастера споров, чем успешно пользовалась в студенческом общежитии. Затем Шейла поступила на юридический факультет Гарварда и разыскала Роджера Фишера, который незадолго до того написал «Переговоры без поражения. Гарвардский метод», и начала изучать все – от конкуренции, лежащей в основе гражданских войн, до споров внутри компаний. В конце концов она и сама присоединилась к профессорско-преподавательскому составу Гарварда.

Вскоре Хин приняла участие в развитии диалога на Кипре и среди коренного населения Аляски. Она обучала сотрудников Белого дома и судей Верховного суда Сингапура, а также консультировала Pixar, Национальную баскетбольную ассоциацию и Федеральную резервную систему. Перемещаясь между столь разными мирами, Шейла поняла: в дни своей юности она совершала весьма распространенную ошибку, полагая, будто цель в обсуждении конфликта и участии в дебатах – достижение победы, полный разгром другой стороны. Но это неверно. Главная цель скорее в том, чтобы выяснить, почему конфликт вообще возник.

Участники спора – будь то ссорящиеся супруги или сослуживцы – должны определить, почему возникло столкновение и что его подпитывает, а также озвучить обоснования, почему конфликт продолжается. Им нужно взаимодействовать, чтобы определить, существуют ли «области общих интересов», и прийти к взаимному пониманию того, почему спор так важен и что необходимо для его прекращения. Понимание само по себе не гарантирует мира, но без него мир вообще невозможен.

Каким же образом достичь взаимопонимания? Первый шаг – признать, что в каждой ссоре есть не один конфликт, а минимум два: поверхностная проблема, из-за которой мы друг с другом не согласны, и скрывающийся за ней эмоциональный конфликт. «Допустим, муж с женой спорят о том, стоит ли заводить еще одного ребенка, – объясняла мне Хин. – У нас конфликт верхнего уровня – ты хочешь ребенка, я нет – и на первый взгляд вполне ясно, почему они ссорятся. Но есть и более глубокая эмоциональная проблема: я злюсь, поскольку ты ставишь ребенка выше моей карьеры, или боюсь, что еще один ребенок нас разорит, или расстроен, поскольку тебе явно все равно, чего хочу я». Порой эмоциональные конфликты весьма расплывчаты, их трудно конкретизировать, зато они невероятно мощны – в них столько гнева и разочарования, что спор выходит за рамки возможности компромисса. «И мы знаем, что эмоции зашкаливают, – заметила Хин, – ведь всякий раз, когда пара ссорится, независимо от того, сколько разумных вещей они говорят, прийти к разрешению конфликта им не удается».

Иногда Хин присутствовала на переговорах между политиками или спорах внутри компаний и слушала, как люди описывают проблемы с относительно простыми решениями. Затем она наблюдала, как эмоции брали верх и в результате принятие решения становилось невозможным. Людей захлестывали ярость, недоверие, они чувствовали себя обманутыми, но редко признавались в этом оппоненту, а иногда даже самим себе. Они уже не пытались понять, почему возник конфликт, и начинали планировать месть. И больше всего на свете каждому хотелось победить, обыграть другую сторону, утвердиться в своей правоте.

Так часто бывает. Любая конфронтация сопряжена с целой гаммой чувств – тревога, огорчение, жажда возмездия, – которые вполне естественны. Однако из-за этих страстей продуктивное обсуждение проблемы становится невозможным. «И если вы не признаете свои эмоции, то не поймете, почему поругались, – сказала Хин. – Вы так и не определите, из-за чего на самом деле разгорелась борьба».

Как выяснила Хин, ключ к тому, чтобы заставить людей выражать эмоции, – создать свою версию разговора «Что мы чувствуем?», которая позволила бы обеим сторонам выразить обиду и подозрения, питающие ссору. Проблема в том, что во время разногласий для нас просто немыслимо говорить о своих чувствах. «Люди обожают притворяться, что могут быть роботами-аналитиками, – заметила Хин. – Но, конечно, это им не по силам. Рано или поздно эмоции прорываются наружу». Или люди способны распознавать собственные эмоции, однако не хотят их раскрывать. Они думают, что тогда другая сторона получит преимущество или расценит это как слабость. Они боятся показать свою уязвимость, которую враг использует в качестве оружия. Не говоря уже о том, что в пылу ссоры мы особенно подвержены стрессу, и это не лучшая обстановка для обсуждения наших чувств.

Именно поэтому столько конфликтов затягивается: не из-за отсутствия решений или нежелания людей идти на компромисс, а потому, что воюющим сторонам совершенно невдомек, из-за чего они воюют. Они не обсудили более глубокие темы (эмоциональные проблемы), из-за которых вспыхивает спор. И люди уклоняются от эмоционального обсуждения, поскольку не хотят признавать, что испытывают ярость, уныние и тревогу. Другими словами, они не хотят говорить о том, «что мы чувствуем», хотя это самый важный для них разговор.

Обсуждение эмоций, конечно, не решит всего. Иногда один человек хочет ребенка, другой – нет, и никакой обмен эмоциями не заставит его согласиться. «Но если вы не заговорите о своих эмоциях, – предупреждает Хин, – то просто будете возвращаться к этому спору вновь и вновь».

Как же создать у человека ощущение безопасности, чтобы он мог заговорить о своих чувствах? Задача трудная, особенно если люди обсуждают тему (например, оружие), из-за которой сражаются десятилетиями, и все уверены, что только они олицетворяют праведность, а другая сторона лишена всяких моральных устоев и совершенно неправа.

Нешуточные страсти в Вашингтоне, округ Колумбия

Теплым мартовским днем 2018 года Мелани Джеффкоут и ее соратники-активисты контроля над оружием, а также равное количество защитников права на оружие прибыли в Вашингтон, округ Колумбия, и собрались в Музее журналистики и новостей на Капитолийском холме. В те же дни проходила демонстрация «Марш за наши жизни», организованная выжившими после стрельбы в школе «Марджори Стоунман Дуглас». Прямо за дверями – и в более восьмистах городах по всей территории Соединенных Штатов – учащиеся и родители вышли на демонстрации, протестуя против насилия с применением огнестрельного оружия. В свою очередь сотни групп, выступающих в защиту прав на владение оружием, организовали встречные протесты. В общей сложности на улицы вышло два миллиона человек, чтобы осудить или поддержать сравнительно легкий доступ к огнестрельному оружию в Америке.

Входя в музей, участники слышали, как снаружи скандируют сто тысяч человек. «Это было прекрасно, – поделилась со мной Джеффкоут. – Действительно впечатляет, сколько людей борются за лучший мир! А потом я прошла в конференц-зал и села рядом с человеком, который владел сорока экземплярами оружия и заявил, что ему нужна AR‑15 для охоты на оленей».

Все расселись, и организаторы объяснили свою цель: «Согласны вы или нет с тем, что происходит снаружи, я думаю, всем очевидно, что в данный момент наша страна пытается провести одну из самых сложных дискуссий в нашей истории, – обратился к присутствующим Джон Сарруф. – Это дискуссия об оружии и безопасности, которую Америка пытается вести более двухсот лет, и почти столько же времени у нее ничего не получается». Такие обсуждения, по его словам, часто перерастают в перебранки и взаимные нападки. Или, что еще хуже, они вообще не происходят, потому что люди общаются лишь внутри групп единомышленников. «В демократическом государстве это опасно, – заявил Сарруф участникам. – Если мы не способны говорить о наших различиях, то не сможем принимать совместные решения». Итак, целью встречи было устроить честную дискуссию об оружии и «продемонстрировать, что мы способны вести разговор по-другому. Мы надеемся доказать, что можно обсуждать этот вопрос вдумчиво, вежливо и учиться друг у друга, даже если мы расходимся во мнениях».

Но для начала, отметил Сарруф, нужно кое-чему научиться.

Предварительная подготовка имела большое значение, потому что организаторы преследовали и другую, не менее важную цель. Почти все присутствующие весьма поднаторели в разговорах об оружии. Каждый припас факты и тезисы для выступления. Все знали любые аргументы и контраргументы, знали, как вывести из себя противников и расставить риторические ловушки.

Организаторам хотелось, чтобы этот разговор прошел иначе. Они решили выяснить, удастся ли заставить присутствующих делиться личными историями об оружии и контроле над ним, эмоциями и принципами, лежащими в основе их убеждений, и посмотреть, сможет ли это изменить направление дискуссии. Другими словами, им хотелось поощрить разговор на тему «Что мы чувствуем?» в надежде, что это нейтрализует яд, который обычно отравляет подобные дискуссии.

Организаторы не могли просто приказать участникам раскрыть свои самые сокровенные чувства. Такое требование показалось бы весьма странным, особенно людям, которые считают, что по другую сторону – враги. Вместо этого организаторы выбрали иной подход: научить каждого технике слушания, делающей раскрытие эмоций более безопасным. Секрет заключался в том, чтобы доказать: вы друг друга слушаете.

Эмоциональный интеллект проявляется, когда мы показываем собеседнику, что услышали его эмоции. Но если мы находимся в конфликте или ссоре, простого проявления недостаточно. В такие моменты все настроены скептически и не доверяют друг другу: слушают ли их или просто выжидают, готовясь возразить? Тут необходимо нечто большее, нужен дополнительный шаг. Чтобы убедить другого в своем внимании, мы должны доказать, что услышали, усердно пытаемся понять и хотим взглянуть на ситуацию его глазами.

Как говорится в исследовании 2018 года, если человек доказывает, что слушает, это создает «чувство психологической безопасности, поскольку [слушатель] вселяет уверенность в говорящего, что его аргументы полностью рассмотрят и оценят, исходя из их реальных достоинств». Если человек верит, что другой пытается понять его точку зрения, то становится более отзывчивым и готовым свободно «выражать свои мысли и идеи». «Чувство безопасности, значимости и принятия», которое проистекает из веры в то, что собеседник искренне слушает, заставляет нас раскрываться и проявлять свои ранимость и неуверенность. Если хотите, чтобы собеседник обнаружил свои эмоции, самый важный шаг – убедить его, что вы внимательно слушаете то, что он говорит.

К сожалению, большинство людей не знают, как доказать, что слушают. Они пытаются установить зрительный контакт или кивают в знак согласия и надеются, что собеседник заметит. Но обычно этого не происходит. «Во время разговора нам трудно обращать внимание на других людей», – объяснил Майкл Йоманс, профессор Имперского колледжа Лондона. Когда мы говорим, то сосредотачиваемся на том, что говорим, и не замечаем, как себя ведут наши слушатели. Мы упускаем сигналы, которыми слушатели пытаются показать, что следят за нашей мыслью.