Текст книги "Там, где кончается река"

Автор книги: Чарльз (Чарлз) Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 17

Между прочим, я действительно спросил у него разрешения. Ключевое слово – «спросил». Рабочий график сенатора всегда был плотным – трудно добиться аудиенции хотя бы на пять минут. Он редко оставался один.

Это случилось в День благодарения. Он приехал домой, чтобы лично разрезать индейку. Эбби по уши ушла в работу, порой отсутствовала неделями. Я получил диплом и занимался двумя делами сразу. Чтобы платить за аренду, возил желающих на рыбалку. Если клев был хороший, в день я зарабатывал до двухсот фунтов. Если клева не было, я рисовал.

Портрет Розалии висел дома у Колмэнов, в прихожей. Когда их спрашивали, они говорили, что это «работа местного художника». Эбби приходила в ярость, но тот факт, что портрет сразу попадался на глаза входящему, свидетельствовал о том, что Колмэны были не в состоянии отрицать его силу. Когда Эбби была дома, она подслушивала обеденные разговоры и дожидалась удобного момента, чтобы переиграть родителей. Она заглядывала в столовую, здоровалась с гостями и беззаботно говорила:

– Между прочим, если вы хотите, чтобы этот художник имел вас в виду… я с ним знакома. Он очень занят, принимает всего несколько человек в год, но… – Эбби улыбалась, – я могу договориться.

Несмотря на протесты родителей, Эбби устраивала мне встречи с потенциальными клиентами. Мы приезжали к ним домой, я соглашался писать портрет, обговаривал детали и расписание сеансов.

Однажды муж заказчицы, нефтяной воротила, поинтересовался:

– И какие у вас расценки?

Я уже собирался попросить тысячу долларов, когда Эбби сказала:

– Обычно он берет десять тысяч, но из уважения ко мне согласился на семь с половиной.

Мужчина кивнул, будто всего-навсего попросил счет в ресторане.

Меньше чем за год я расплатился со старыми долгами и купил машину. Но, по правде говоря, я рисовал бы и бесплатно, поскольку впервые в жизни почувствовал, что меня ценят. Сидящий передо мной человек, натурщик, доверял мне самое ценное – свое лицо.

Я был счастлив как никогда, родители Эбби, наоборот, недовольны. Из них двоих разговорчивее оказалась мачеха. Утром в День благодарения я поднялся на веранду и уже собирался постучать в дверь, когда услышал:

– Вы просто мошенничаете. Когда люди это поймут, Доссу больше не видать заказов в Чарлстоне.

Я опустился на скамейку рядом с Розалией, лущившей горох.

– Мама…

– И не пытайся меня уговорить.

– Ты видела его картины? Не считая портрета Розалии.

Пауза.

– Да.

– И что?

Кэтрин Колмэн перевернула страницу газеты.

– Они… неплохи.

– Неплохи?

Мачеха отложила газету.

– Мне не нравится, что ты встречаешься с этим парнем.

– Я знаю.

– Эбби, он вырос в трейлере.

– И что?

– Он не нашего поля ягода.

– То есть не моего?

– Он никогда не будет одним из нас.

– Мама, он и не старается стать одним из нас.

– Вот именно.

– Но в этом что-то есть, ведь так?

Эбби отправилась наверх; я услышал, как она включила душ. Розалия подалась ко мне, прислонившись мясистым плечом, похлопала меня по коленке и кивком указала в сторону двери. Я поцеловал ее в лоб, легонько постучался и вошел.

– Доброе утро, миссис Колмэн.

– А, здравствуй, Досс. Заходи. Ты проголодался? Хочешь перекусить?

Занятия живописью кое-чему меня научили. У всех людей по два лица. С одним они живут, а другое хотят видеть на портрете. Кэтрин Колмэн не исключение.

Вечером, когда дом опустел, сенатор удалился в кабинет. Я заглянул к нему. Он бесстрастно посмотрел на меня:

– Привет, Досс. Ищешь Эбби?

– Нет, сэр. Хочу с вами поговорить.

Он откинулся на спинку кресла.

– О чем?

– О вашей дочери, сэр.

Он слегка качнулся, прижав к подбородку карандаш.

– Пожалуй, перейду сразу к делу. – Я не знал, куда девать руки, поэтому просто сунул их в карманы. – Сенатор Колмэн, я прошу у вас разрешения жениться на Эбби.

Он перестал раскачиваться и положил карандаш. В комнате был свободный стул, но сенатор не предложил мне сесть. За несколько секунд передо мной промелькнула вся жизнь. Наконец сенатор покачал головой и ответил:

– Нет.

Я не знал, что сказать и что сделать.

– Могу ли я надеяться, что мне удастся вас переубедить?

Отработанная улыбка.

– Нет.

Я многое хотел сказать в ту минуту, но сомневался, что от этого будет прок. В представлении сенатора я был молодым, бедным и чересчур нетерпеливым художником. Он составил впечатление обо мне задолго до того, как я зашел к нему в кабинет.

Я развернулся, вышел и тихонько закрыл за собой дверь.

Я был уязвлен, а Эбби – в ярости. Никогда еще не видел ее в таком гневе. Примерно через час она остыла. Мы стояли на набережной. Точнее, я стоял, а она расхаживала туда-сюда.

– Кем он себя возомнил?

– Он твой отец.

– Но не Господь Бог!

– Он считает иначе.

Мы смотрели на воду, униженные и сердитые.

– Возможно, если бы я чего-нибудь добился и пришел к нему лет через пять, он бы передумал.

Но я слышал, как он это произнес. Нет, значит, нет. Никогда.

Эбби качала головой. Я знал, что это молчание сродни объявлению войны. Я не хотел ссорить Эбби с семьей. То, что я решил сделать, было ужасно, но я знал, что так будет лучше. Нужно ее отпустить.

Я притянул Эбби к себе.

– Пожалуйста, прости меня за то, что я сейчас скажу…

Она замотала головой.

– Эбигейл, твой отец прав. – Я отступил на шаг. – Я вырос в трейлере. А ты принадлежишь к сливкам южного общества. Я мечтатель и нелюдим, не умею выражать свои мысли словами. Мне скорее подобает прислуживать на вечеринках, чем веселиться на них. – Я увидел, что ее глаза наполнились слезами. – Ты – чудо, потому что умеешь разговаривать с королями и с корзинщицами.

– Досс…

– Я умею только рисовать. А ты обращаешь в золото все, к чему прикасаешься.

– Не смей так говорить со мной! – закричала Эбби. – Не стоит из-за него…

– Эбигейл, твоя мать права. Я не вашего поля ягода.

Она коснулась пальцем моих губ.

– Я всего лишь влюбленная девушка.

Послышался гудок корабля. На реке показалась моторка. Внизу, на улице, по булыжнику тащилась конная повозка. Наверху в полночной темноте кричали чайки, а в парке у нас за спиной в свете уличного фонаря девушка бросала теннисный мячик Лабрадору. Я взял Эбби за руки.

– Ты выйдешь за меня?

Это было в пятницу после Дня благодарения. Она топнула ногой.

– Досс Майклз! Ты меня до смерти напугал!

– Эбигейл… ты выйдешь за меня?

Она стукнула меня в грудь.

– Нет, пока ты не извинишься.

– Извини.

– Звучит неискренне.

Я опустился на колени.

– Эбби, я не могу дать тебе такую жизнь, какую дают твои родители. Я не знаю, что будет со мной дальше, и ничего не стану обещать. Лишь одно: я отдам тебе всего себя. Никаких претензий, никаких преград, никакой лжи. На свете никогда не было и не будет человека, который любил бы тебя так, как я. Когда мы порознь, мне больно. Когда мы вместе, мне тоже больно, потому что следующие несколько часов нам предстоит провести врозь. Большую часть жизни я страдал, и больше этого не хочу. Пожалуйста, возьми меня… и соедини обломки моей души.

Эбби искоса взглянула на меня.

– Если ты еще хоть один раз сделаешь такое…

– Эбби?

Она прикусила губу.

– Я должна кое в чем признаться… У меня родинка на заднице.

– Жду не дождусь ее увидеть. Это будет наш маленький секрет.

Она покачала головой:

– Досс, я не девушка с обложки. И никто не в силах ею быть. Она – просто плод воображения…

– А я люблю не ее.

– Да, но… я – всего лишь контур. Меня помещают в компьютер, стирают морщинки, выправляют нос, подтягивают подбородок, – она сделала характерный жест, – увеличивают грудь…

Я покачал головой.

– Я люблю Эбби, которая стоит сейчас передо мной.

Эбби опустилась на колени, чтобы посмотреть мне в глаза.

– А когда я стану старой и уродливой?

– Эбигейл Колмэн, я женюсь не на твоей фотографии. Не на воспоминании. Я женюсь на тебе самой. Поэтому не задумывайся о том, какой ты можешь стать. Я всегда буду тебя любить. Даже еще сильнее. Я приму плохое, ведь это значит, что мы доживем до лучших времен.

Она прильнула к моей груди и тихонько заплакала. Когда рыдания стали слишком сильными, чтобы можно было их удержать, Эбби обняла меня за шею и разревелась от всей души, а потом прижалась к моему лицу мокрой от слез щекой.

– Да.

Глава 18

3 июня

Около полудня на третий день мы проплыли под мостом у шоссе № 121. Итого мы проделали путь в тридцать пять километров. Еще шесть до Стокбриджа – и четверть маршрута пройдена.

Здесь, в верховьях, мало туристов, не то что к югу, у Трейдерс-Ферри. Это значит, что сначала река будет для нас укрытием, но затем расширится, и мы начнем натыкаться на рыбаков и офицеров речного патруля, которые разъезжают в своих шикарных катерах, оснащенных рациями, спутниковыми телефонами и моторами в двести лошадиных сил. Если нас заметят, мы, вероятно, сможем скрыться от катера, но не от радио.

Река снова сузилась, из воды выглядывало песчаное дно, глубина достигала всего лишь тридцати сантиметров. Слева открылся длинный широкий пляж. Жаркое полуденное солнце припекало плечи, вгоняло в сон, поэтому я тихонько завел каноэ под дерево, стараясь не разбудить Эбби. Над нами на берегу стоял гигантский недостроенный особняк. Владельцы, судя по всему, хорошо знали, что делают, потому что выбрали самое высокое место на всей реке. Дом был недосягаем для любого паводка, за исключением разве что всемирного потопа. Впереди река круто сворачивала влево. Я узнавал каждый дюйм берега. Неподалеку висели остатки веревочных качелей – там я учился делать сальто назад. Веревка обтрепалась и позеленела, она медленно покачивалась на ветру. Внизу виднелись остатки скамейки.

Я причалил к берегу и потряс Эбби. Она приподняла веки.

– Мы уже на месте?

Я кивнул. Она с трудом встала.

– Отлично, А то я думала, впереди еще километров сто.

Прочь от воды вели бетонные ступеньки – вверх по склону, на огромный задний двор дома. Островерхая крыша нависала над просторной верандой, где могло поместиться пятьдесят кресел-качалок и откуда открывался потрясающий вид на реку.

Я отнес Эбби наверх и миновал поросший травой двор. Стены были полностью возведены, крыша обшита дранкой, облицовка закончена, но не было ни окон, ни внутренней отделки. Судя по всему, дом только начали отделывать изнутри – на лужайке лежали несколько рам. Неподалеку от веранды я обнаружил переносной туалет, помог Эбби устроиться на сиденье и поддерживал жену, пока ее организм освобождался от яда.

Двери были заперты, но я забрался через окно и втащил Эбби следом. Высота потолка в комнате достигала почти шести метров, а камин занимал целую стеку. В камине лежала горка холодного пепла. Я проверил вытяжку, порылся в груде щепок и развел небольшой огонь. Эбби, лежа на полу, повернулась к теплу. В прачечной я нашел немного сухой одежды и раковину. Я принес жене воды, а потом обыскал дом. Второй этаж оказался не меньше первого, и вид на реку оттуда был не хуже. В доме было прибрано, а значит, никакой добычи. Вернувшись в прачечную, я обнаружил банку кофе и кофеварку. Я подключил ее при помощи удлинителя, который тянулся из гаража; вспыхнула красная лампочка. Пока кофе варился, я притащил обитый фольгой изоляционный щит, положил его на пол перед камином и накрыл брезентом. А потом мы улеглись и принялись слушать, как гудит кофеварка.

Эбби опустила голову мне на грудь и вздохнула:

– А ты что-то неразговорчив.

– Не хочешь прогуляться?

– Думаешь, где-нибудь здесь найдется тачка?

– Возможно.

Я нашел тачку, прислоненную к стене дома, – большую, пластмассовую, с двумя колесами спереди – то есть устойчивую. Я вымыл ее из шланга и усадил Эбби лицом вперед.

– Ваша карета, мадам.

Я вручил ей бутылку с водой. Чем больше жидкости попадало в организм Эбби, тем лучше она себя чувствовала. От этого у нее повышалось кровяное давление и быстрее удалялись токсины, которыми мы ее пичкали.

Эбби пристроила бутылку между ног, ухватилась за борта тачки и взмахнула рукой.

– Пошел!..

– Мило. Очень мило.

Я катил тачку вдоль края утеса – слева текла река, справа буйствовала трава. Я толкал ее, наверное, с километр, останавливаясь каждые несколько минут, чтобы ухватиться поудобнее. Свежий воздух и вода, судя по всему, пошли Эбби на пользу: на щеках появился румянец.

Мы свернули возле того места, где висели качели. Дальше, справа, примерно метрах в тридцати, стояли трейлеры. Давным-давно заброшенные, сплошь увитые виноградными лозами, похожими на длинные пряди мокрых волос.

Мы пробрались сквозь заросли – папоротники щекотали мне колени – на открытое место. Двенадцать потрепанных трейлеров кружком, вплотную друг к другу, точно сошедшие с рельсов вагоны. В середине жгли костер, парковались, сваливали мусор, курили и распивали спиртное. Довольно нездоровая атмосфера. В те годы все трейлеры принадлежали одному хозяину, своего рода домовладельцу, который совсем не заботился о том, чтобы поддерживать их в пристойном виде. Я вкатил тачку в центр и медленно описал круг. Я чувствовал себя так, будто мне наступили на грудь.

Деревья выросли с тех пор и теперь возвышались над трейлерами. Получился своего рода полог, который давал много тени и почти не пропускал солнечный свет, отчего внизу было прохладно и сыро. Эбби отхлебнула из бутылки.

– В котором жил ты?

Я показал. Трейлер со всех сторон обвивали лозы ядовитого плюща. Три листика и красный стебель – разок притронешься, и будешь потом две недели чесаться. Настоящая паутина. То, что не заросло плющом, покрылись грибком и черной плесенью. Все стекла были разбиты, входная дверь пропала, лесенка в три ступеньки – тоже. И, как, большинство соседних, наш трейлер изрешетили дробью.

– Где была твоя комната?

Я обогнул трейлер и уставился на оконный проем, где некогда висел мой кондиционер. Зияющая дыра свидетельствовала о том, что кто-то его стащил.

– Здесь был кондиционер. Он плохо работал и сильно шумел. Я подвесил его повыше, чтобы он заглушал звуки изнутри и снаружи.

Эбби кивнула:

– А скамейка?

Тропинка густо заросла сорняками, ее перегораживали поваленные деревья, по которым бегали пауки размером с ладонь. Я взял длинную палку и намотал на нее паутину, похожую на сахарную вату. Эбби смотрела на пауков, подтянув колени к груди. Мы прорвались через заросли; дважды мне пришлось переносить Эбби через упавший ствол. Жена нервно обмахивала веткой края тачки, пока я не выкатил ее на прогалинку на верху песчаного утеса.

Сделанная из распиленного пополам бревна и водруженная на два пенька, длинная скамейка стояла под раскидистой дубовой ветвью, которая нависала над рекой. Опоры давно сгнили, черви съели большую часть сиденья. Я поставил на нее ногу, и скамейка, слишком мягкая и пропитанная влагой, треснула.

Я стоял и смотрел на этот обломок эпохи. Эбби выбралась из тачки, обняла меня за талию и, положив голову мне на плечо, рассматривала то, что некогда было скамейкой. Она собиралась что-то сказать, когда я услышал…

В здешних местах это называют «таран». Можно подумать, что на тебя издалека, визжа тормозами, несется машина. Ну, знаете, этот пронзительный звук, от которого мурашки по коже. Дело в том, что здесь москиты откладывают яйца. В верховьях, где река течет медленно и много спокойных заводей, их личинки в безопасности. А потом, сделав свои дела, москиты сбиваются в стаю, десятками тысяч особей поднимаются в воздух и летят на поиски пропитания – с характерным звуком, который умеют издавать только они. Обычно человек его не слышит, если только москит не вьется у него над ухом, но стая в пятьдесят тысяч – совсем другое дело. Шум можно услышать издалека. Это знак того, что москиты проголодались. А питаются они, в общем, только одним.

Эбби тоже услышала.

– Где-то поблизости шоссе?

Я покачал головой, обдумывая наилучший путь к бегству.

– Тогда что это за звук?

И тут они на нас накинулись. Моя кожа мгновенно почернела. Я схватил Эбби, затолкал ее в тачку и покатил вниз. С каждым вдохом в гортань проникали насекомые. Эбби визжала и шлепала себя; москиты забивались в нос, в уши, в глаза, жалили в открытые места и сквозь одежду. Через несколько секунд мое тело пылало. Мы спустились с холма, миновали заросли и лужайку перед домом и влетели в недостроенный гараж. Большая часть москитов отстала, но некоторые продолжали нас преследовать, так что, когда мы достигли убежища, вокруг по-прежнему вилось целое облако. Я поднял Эбби на руки, внес в дом, усадил перед камином и принялся растирать ноги, а она убивала москитов у меня на плечах и на лице. Она залепила мне несколько оплеух, с каждым разом все сильнее. Эбби терпеть не могла москитов. Она снова размахнулась, но я перехватил ее руку.

– Дорогая, лучше не надо.

На губах, в том месте, где она меня ударила, показалась кровь.

– Ох… прости.

И тогда Эбби начала смеяться. Я смахнул с ее правой ноги последних москитов и сел. Поскольку те парни на реке швырнули в огонь почти все, что у нас было, я остался без антигистамина и подозревал, что меня ждут проблемы, если Эбби начнет опухать. Я осмотрел ее руки, ноги, лицо и шею в поисках вздувающихся волдырей, но ничего не обнаружил. Ни единого укуса. Я же, напротив, весь распух и выглядел так, будто меня накачали велосипедным насосом. Я снял рубашку, и Эбби принялась считать красные шишки на моем теле, начиная от пояса. Она остановилась, дойдя до сотни, а потом прикусила ноготь.

– Досс… Тебе больно? Выглядит просто ужасно.

Уровень адреналина у нее повысился, и она говорила быстро. Я закрыл глаза и лег на бетонный пол. В моей крови плавало достаточно яда, чтобы убить небольшое животное. Я чихнул, избавляясь от последних москитов.

– Нет, милая.

Губы у меня распухли и онемели.

– Мне хорошо.

– Что ж, я всегда хотела узнать, как ты выглядел, когда был младенцем. Теперь я знаю… – Эбби рассматривала свои руки и ноги, удивляясь отсутствию укусов. – Наверное, москиты чуют разницу.

– Какую?

– Между чистой кровью… и отравленной.

Визиту в родные места пришел конец. Лицо у меня горело, левый глаз закрылся, а левым ухом я почти ничего не слышал. Пальцы так распухли, что весло казалось вдвое толще. Если бы я мог выскочить из собственной шкуры, я бы это сделал. Я сложил вещи в каноэ, оттолкнулся от берега и покачал головой.

Картина изменилась, но рамка осталась прежней. Деревья, поросшие испанским мхом, стали выше и тоньше, но поворот по-прежнему уходил вправо изящной дугой, которая через четыреста метров скрывалась из виду, а горизонт представлял собой сплошную чащу. Сломанная скамейка осталась справа. Я не смотрел на нее. Еще два гребка, и я сделал глубокий вдох, задержав дыхание. Я посмотрел вперед, закрыл глаза и сосредоточился на том единственном, без чего не мог жить.

Эбби удержала меня здесь надолго. На целых три минуты. Когда я выдохнул, то уже ничего не чувствовал.

Глава 19

Солнце показалось над Форт-Самтером, а мы все разговаривали, мечтали и пытались решить, что сказать ее родителям. К большой чарлстонской свадьбе я был равнодушен – меня бы устроило все, что нравилось Эбби. Но даже дураку было ясно: Эбби и ее мачехе потребуется посредник, чтобы обговорить все детали свадьбы. Особенно той, на которую родители не дали согласия. Дело наверняка дойдет со ссоры. И да хранят нас небеса, если вмешается сенатор.

Позади нас остановился автобус, заскрежетали тормоза; в салон поднялись молодая женщина и девочка с косичками, в розовых туфельках и с розовым рюкзачком. Автобус с шипением тронулся, и Эбби коснулась ладонью моего лица.

– Давай уедем прямо сейчас.

– Сегодня?

– Сию же секунду.

– Ты не хочешь ничего планировать?

– Досс, я хотела за тебя замуж с той минуты, как мы познакомились. Поэтому давай поженимся немедленно.

– Милая, ни один священник в здравом уме не обвенчает нас немедленно.

– Досс, мне не обязательно венчаться в церкви. Мои чувства ведомы Господу. – Эбби улыбнулась. – Наверное, Бог уже устал меня слушать, ведь я столько лет просила даровать мне тебя.

Я был поражен.

– Правда?

– Я полюбила тебя задолго до того, как встретила.

Вот оно. Такова моя жена.

– Куда же нам пойти? К кому?

– Не знаю, но лучше подхлестни-ка свое воображение. – Эбби постучала себя по запястью. – Время идет.

– Но, милая, у меня даже нет колец.

– Да уж, нужно было позаботиться об этом заранее. – Она прикусила губу. – Зато у меня их много. Давай воспользуемся одним из моих.

– Я не собираюсь надевать тебе на палец твое же собственное кольцо.

– Есть другие предложения?

– Ну… это Чарлстон. И сегодня праздник. Самый подходящий день для покупок.

– Если мы отправимся за покупками, поползут слухи. Мы не успеем выйти из магазина, как нас перехватят мои родители.

– По-моему, есть такое место, где мы можем купить кольца, не будучи замеченными.

– О чем ты?

– Рабский рынок.

– Отлично.

Мы отправились на старый рынок, где корзинщицы уже взялись за работу. Это место занимает несколько кварталов – что-то вроде торгового центра под открытым небом. Торговцы распаковывают ящики и раскладывают товары на столах. Комбинация блошиного рынка, антикварного магазина и сувенирника. И меньше всего на свете здесь подобало отовариваться такой девушке, как Эбби.

Кирпичные стены, огораживающие рынок, были усеяны брешами, сквозь которые пробивался морской ветерок. Мы шли, держась за руки.

– Знаешь, – сказала Эбби, – на самом деле здесь никогда не продавали рабов.

– Тогда почему он называется рабским рынком?

– Потому что привезенных рабов собирали тут, прежде чем вести на аукцион. Потом им разрешили продавать здесь свои изделия. – Эбби ненадолго задумалась. – Хотя, наверное, с точки зрения раба, это всего лишь вопрос семантики. Перенос смысла.

– Откуда ты все это знаешь?

Она обернулась вокруг своей оси и негромко пропела:

– Я в Чарлстоне рождена и в Чарлстоне умру…

– Помню, помню.

Она потянула меня за руку и повела туда, где сидела женщина, продающая столовое серебро. В том числе у нее была коробочка, где лежали десятка полтора простых старых серебряных колец. Эбби надела солнцезащитные очки и стала выбирать.

– Могу я вам помочь? – спросила женщина.

– Это серебро? – спросила Эбби. Та покачала головой.

– Платина.

– Можно посмотреть?

Женщина кивнула и протянула ей коробку. Эбби померила несколько колец, прежде чем нашла подходящее. «$280» – увидел я на ярлычке.

Эбби спросила:

– А мужские размеры у вас есть?

Женщина улыбнулась и протянула другую коробочку, а потом взглянула на меня:

– Какой размер вы носите?

Я пожал плечами. Она посмотрела на мой палец.

– Наверное, одиннадцатый. Померяйте вот это. Женщина сама надела мне кольцо. Оно с трудом проскочило через фалангу, зато снять его я уже не мог.

Я повернулся к Эбби.

– Сойдет, пока не куплю тебе настоящее. Прошу прощения, мэм, – добавил я, обернувшись к женщине.

Она засмеялась.

– Ничего.

Эбби повертела старое кольцо у себя на пальце.

– Досс, мне не нужны бриллианты.

– Каждая девушка заслуживает бриллиант.

– В таком случае до тех пор я буду носить это кольцо. А потом – оба сразу.

– Сколько с меня за два кольца? – спросил я.

– С вас четыреста долларов. Но сегодня у нас скидка – двадцать пять процентов.

– Договорились.

– Завернуть их вам?

Конечно, она не собиралась упаковывать кольца – просто ей было любопытно, и мы это прекрасно понимали.

– Нет, спасибо. Мы не будем хранить их в обертке.

Я протянул женщине чек, подписал свое имя, сунул оба кольца в карман и повел Эбби к зданию суда.

Была пятница после Дня благодарения. Национальный праздник. Это значило, что суды закрыты, а судьи отправились рыбачить или играть в гольф. Окруженный в Чарлстоне сплошной историей, я вспомнил некогда слышанное в школе. Согласно Великой хартии вольностей, всякий арестованный имеет право увидеться с судьей в течение суток после своего ареста. Чарлстон трудно назвать колыбелью преступности, но, разумеется, хотя бы один человек обязан совершить глупость в День благодарения.

Мы заглянули через окно в зал, где его честь Арчибальд Голкомб Флетчер Третий правил суд.

Эбби хитро улыбнулась.

– Иди за мной. У меня все схвачено.

Мы ждали, пока судья Флетчер общался с тремя мальчишками, которые зачем-то выкрасили лошадь синей краской, а потом – с двумя любителями покататься в нетрезвом виде. Когда зал суда опустел, он взглянул поверх очков на Эбби.

– Эбигейл, что привело тебя сюда с этим молодым человеком?

Мне показалось, что ответ он знает.

– Мы собираемся пожениться.

Судья засмеялся.

– Только не здесь. Твой отец шкуру с меня снимет. И весь Чарлстон его поддержит.

– Ваша честь, я упрощу вам задачу. Вы можете поженить нас… – она подмигнула, – или нет.

Он помолчал, еще не зная, какую карту Эбби собирается разыграть. Судя по голосу, она знала о нем что-то, не известное остальным, но судья не собирался уточнять и тем самым показывать, будто ему есть что скрывать.

– У вас есть разрешение?

Эбби покачала головой:

– Нет.

– Тогда придется подождать до понедельника, пока откроется контора. В половине девятого. Вы подаете прошение и получаете сутки на… раздумья. – Он помахал рукой в воздухе. – Это делается затем, чтобы нетерпеливые молодые люди не натворили глупостей. – Судья уставился на меня. – Тем временем я позвоню твоему отцу и удостоверюсь, что он согласен.

– Судья Флетчер, разве мой отец не был к вам добр? Разве не способствовал пару раз вашему переизбранию?

Судья кивнул.

– Именно поэтому я не собираюсь сочетать вас браком в этих стенах.

– Мне плевать на эти стены. Сочетайте нас браком вон под тем деревцем.

Судья встал.

– Эбби, девочка… Это же черт знает что! Тебе нужна настоящая свадьба. Церковь, белое платье, волынки, священник…

Эбби разглядывала ногти. Потом посмотрела на судью:

– Во-первых, где бы я ни выходила замуж, Бог будет меня видеть, поэтому я не боюсь остаться без его благословения. Во-вторых, ваша честь, за эти годы я завела много знакомств среди журналистов. В том числе местных. Я знаю, они не желают с вами ссориться и, возможно, посмотрят сквозь пальцы на ваш полуночный покер по четвергам. Хотя, полагаю, Южная Каролина охотно бы об этом послушала. А еще интереснее всем будет узнать про ваши долгие поездки домой. Сколько времени нужно на то, чтобы проехать милю? Прислуга в доме у миссис Кэзер утверждает, что четыре, а то и пять часов. Даже дольше, если мистера Кэзера нет в городе. – Эбби широко улыбнулась. – Только представьте, что он вернется в ту самую минуту, когда вы будете шнырять вокруг его дома. Я, конечно, не репортер, но не сомневаюсь: это будет сенсацией во всем штате.

Я шепнул:

– Напомни мне, чтобы я никогда не играл с тобой в карты.

Судья взглянул на меня:

– Как тебя зовут, сынок?

– Досс Майклз, ваша честь.

– Ты понимаешь, что ее отец сдерет с тебя шкуру, четвертует, повесит, а потом отрубит голову и выставит ее над городскими воротами?

Великолепный финал.

– Да, сэр.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать один год.

– А Эбби?

– Тоже, сэр.

Судья отложил свой молоток.

– Идите за мной.

Его каблуки цокали по кафельному полу. Мы достигли двери, на которой значилось «Зал бракосочетаний», и судья сказал:

– Подождите у окна.

Я протянул ему наши водительские права и свидетельства о рождении. Судья сказал:

– С вас семьдесят долларов. Кредитки и чеки не принимаем.

Я заплатил семьдесят долларов наличными, и судья сам заполнил заявления. Через пять минут мы уже стояли под деревцем, усеянным искусственными шелковыми цветами, в углу небольшой комнаты. Обстановку составляли две скамейки и рама, увитая лентами и старыми рождественскими гирляндами. Огоньки тихонько мерцали. Эбби посмотрела по сторонам и засмеялась. Судья Флетчер взял распечатку с текстом клятвы и посмотрел на Эбби поверх очков:

– Ты понимаешь, что будет с твоей матерью?

Эбби взяла меня под руку.

– Судья Флетчер, при всем к вам уважении… но ведь не она сейчас выходит замуж.

– Мне бы не следовало это делать, сама знаешь.

Судья имел в виду, что делает это не из чувства вины, хотя, конечно, так оно и было. Фраза получилась двусмысленной. Эбби вытащила из кармана мобильник и улыбнулась. Судья обернулся ко мне:

– Она вся в отца.

– Да, сэр.

– Ты, кажется, толковый парень. Ну так подумай хорошенько. Отвези ее домой, оставь у двери, а сам удирай в противоположную сторону.

Эбби уперлась руками в бока.

– Кто бы говорил – вы, образец благоразумия!.. Ваша честь, это единственный парень, который не трясется за свою шкуру. Вы бы могли у него поучиться.

Я снова шепнул:

– Ну, на самом деле мне немного страшно.

Эбби шепнула в ответ:

– Немного – это нормально.

Судья кашлянул.

– Мы собрались сегодня, чтобы соединить этого мужчину и эту женщину священными узами брака, который, как заявил святой Павел, у всех да будет честен. Посему никто, – он посмотрел на нас поверх очков и нахмурился, – не должен приступать к этому необдуманно или легкомысленно, но с почтением, рассудительно, здраво и благоразумно, в каковом состоянии и пребывают сейчас эти двое, стоящие перед нами. Досс Майклз и Эбигейл Колмэн, таково ли ваше намерение – делить друг с другом скорби и радости, согласно данному обещанию, и любить друг друга, как подобает мужу и жене?

Я слышал, как он говорит «скорби и радости», но понятия не имел, о чем речь.

– Досс…

– Да, сэр.

– Берешь ли ты Эбигейл Грейс Колмэн в законные жены?

– Да, сэр.

– Подожди, сынок. Не спеши.

Я кивнул.

– Берешь ли ты Эбигейл Грейс Колмэн в законные жены? Обещаешь ли ты уважать и любить ее, и беречь ее в болезни и здравии, и оставить всех остальных, и хранить себя только для нее одной, пока вы оба живы?

– Да.

– Эбби, берешь ли ты Досса в законные мужья? Обещаешь ли ты любить, уважать и беречь его в болезни и здравии, и оставить всех остальных, и хранить себя только для него одного, пока вы оба живы?

Эбби ответила:

– Да.

В голове у меня по-прежнему звучали слова «пока вы оба живы».

– Эбби, повторяй за мной.

Глаза у нее увлажнились, и мне вдруг захотелось увести ее в церковь и устроить настоящую свадьбу. Эбби следовало выходить замуж в белом платье, а не в рубашке и джинсах. Платье со шлейфом, пятнадцать заплаканных подружек, готовых исполнить любую прихоть невесты, церковь, орган, певец, волынщик, священник в длинном одеянии, девочка с цветами, мальчик с кольцами… Но какой бы сценарий ни возникал в моем воображении, там неизбежно присутствовали ее родители – и счастливая улыбка Эбби исчезала. Она пережила бы пышную церемонию из чувства долга, но, вспоминая о ней, мы не испытывали бы радости. Улыбка на ее лице, обрамленном искусственными цветами и освещенном старыми лампочками, была бы невозможна, если бы в происходящем участвовали сенатор и Кэтрин.

Иногда, оглядываясь назад, думаю, что, возможно, мне следовало сделать первый шаг и предложить мир, но тогда я был недостаточно силен, чтобы встретиться с ее родными лицом к лицу. Я не знал, как это сделать, и, честно говоря, плевать хотел на их спокойствие. Главное – мир в душе Эбби.