Текст книги "Код Онегина"

Автор книги: Брэйн Даун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

VII

– Передай мне соль, Жорж.

– Пожалуйста, барон.

– Я не барон.

– Ну так и я не Жорж. Чего ты злишься? – спросил Дантес. – Случилось что?

– Жене звонил, – сказал Геккерн. – Эта дура опять сбежала с каким-то армянином. – Он говорил о старшей дочери. – Институт бросила… Третий курс, и даже академку не потрудилась оформить. Все для них, все им, а они… Не женись, Жорж.

– Я не Жорж.

– Не женись, Вася.

– Я и не собираюсь, – сказал Дантес, чтобы сделать Геккерну приятное. Вообще-то он собирался жениться, хотя еще и не решил, на ком именно: много было на примете милых девушек. (Геккерн уже давно не надеялся, что Дантес женится на его непутевой дочери, слишком был он хорош для нее, бедняжки.) – Ну что? Пообедаем – и в Торжок?

Разговор их происходил в ресторане, в Твери. Беглецов они там не обнаружили, но, расспрашивая и вынюхивая, обнаружили их след. Дерзкие беглецы были замечены не только на вокзале, но и около музея Пушкина, и рядом с бывшей гостиницей Гальони. У агентов почти не оставалось сомнений в том, что беглецы совершают в своем запутанном беге некий ритуал. Что ж, теперь по крайней мере было ясно, в каких именно районах Торжка они появятся. Если, конечно, агенты не опоздали.

Но агенты ничуть не теряли уверенности в конечном успехе. Они были целеустремленны и смертоносны, как осы, и умели жалить без промаха. Нет, Лева Белкин не ошибался, говоря, что гнаться и преследовать труднее, чем убегать. Но он не сказал другого: в конечном счете в выигрыше всегда казино, а не клиент.

VIII

– Она почему на него позарилась? Потому что начальник… Эти твари…

– Многие люди, Володя, от баб пострадали, – сказал Саша, пытаясь сделать сочувственное лицо.

– Да уж. Пушкина, великого нашего поэта, шлюха гнусная погубила…

Саша чертыхнулся про себя и сказал:

– Давайте лучше жрать, котлеты подгорят. И расскажи, Володя, про незаконную приватизацию.

Саша был раньше – и надеялся быть снова, когда хождения по мукам завершатся, – человеком деловым, и такие вещи, как приватизация, его действительно занимали.

Но Миронов не хотел говорить о приватизации. Он хотел говорить о гнусной твари, погубившей Пушкина.

Чувствовалось, что он много размышлял на эту тему, возможно, даже читал кое-что… Он, по-видимому, находил горькую приятность в схожести судеб своей и бедного Пушкина.

– Сейчас, мужики, я вам раскрою глаза…

Лева сидел со скучающим видом, брюзгливо распустив нижнюю губу, и теребил свои бакенбарды. Он хоть и не читал о Пушкине никогда и ничего, кроме тоненькой книжки из «Букберри», но много смотрел телеканал «Культура», пролистывал газеты и иногда болтал с гуманитариями, а также характер Миронова поневоле изучил; он знал наперед, в каком направлении Миронов будет раскрывать им глаза. Он скажет, что Наталья Гончарова с детских лет сожительствовала с царем: и в самом деле, с чего вдруг юная красотка, к некрасивому, нищему и неблагонадежному поэту совершенно равнодушная, что признавал и сам поэт, вдруг соглашается пойти за него? И мать – сперва отказала, а потом, ни с того ни с сего, передумала? Отказала потому, что дочка могла рассчитывать на жениха получше; согласилась – когда узнала о связи дочки с Николаем. Грех покрыть… После свадьбы связь, разумеется, продолжалась… Друг поэта Нащокин вспоминал, что царь ухаживал за Натальей Николаевной «как офицеришка». А друг – всегда находятся такие фальшивые друзья! – Жуковский выполнял роль сводника. Вот записка Жуковского Наталье:

«Я, кажется, ясно написал ему о нынешнем бале, почему он не зван и почему Вам непременно надобно поехать… Вам надо быть непременно».

«Непременно»! А Пушкин – не зван! На ужинах царь всегда садился рядом с Натальей… В сущности, ради лучшей возможности видаться с нею Николай и сделал Пушкина камер-юнкером, что открывало поэту с супругой путь на интимные царские вечера в Аничковом дворце… Пушкин в своих письмах просил жену «не кокетничать с царем» – да что толку… Роль дурака Дантеса была – глаза отводить; Дантес влюбился в Наталью – Наталье и царю это было выгодно, ибо отвлекало ревность Пушкина на другого человека. (Так и жена Миронова незадолго до своего подлого побега нарочито строила глазки ничтожному молокососу из юридического отдела; Миронов уже раз двадцать рассказывал об этом своим новым друзьям.)

Но потом какие-то добрые люди своим анонимным письмом открыли Пушкину глаза, и Пушкин все понял. Но он не мог вызвать на дуэль царя и вызвал Дантеса, чтобы хоть как-то спасти репутацию жены, которая этого не стоила. А жена не захотела спасти мужа: ведь она могла, например, попросить своего любовника Николая послать жандармов, остановить дуэль… А она даже в самый день дуэли как ни в чем ни бывало промчалась в своем экипаже мимо мужа, ехавшего на Черную речку, навстречу гибели… Ну, жалко Пушкина, конечно, но… Все это так давно было и так далеко от Левиных несчастий… Рассуждения озлобленного женоненавистника Миронова будут банальны – а чего еще можно ожидать от такого банального человека… Миронов еще толком рта открыть не успел, а Лева уж умирал со скуки…

– Сейчас я вам раскрою глаза, – сказал Миронов. – Дантес был женщиной!

Саша подавился котлетой. А Лева, до смерти испугавшись – вдруг у Миронова начинается белая горячка и что тогда делать? – пролепетал:

– Что-что?!

– Жоржетта д'Антес, авантюристка французская, шлюха… Соратница барона Геккерна. Потому она и жила у него в доме.

– Володя, ты это… – сказал Саша, – ты уж это… загнул. Он же был гусар!

Саша прочел это в тоненькой книжке про Пушкина. Видать, не очень внимательно прочел. Лева и Миронов хором его поправили:

– Кавалергард.

– Ну, короче, военнослужащий. Как можно в армии скрыть, что ты баба?!

– А как наша кавалерист-девица, Дурова эта, скрыла? Тогда армия была не как наша армия – ни тебе медосмотров, ни казарм общих… Усы приклеить – долго ли! Конечно, матерого мужика она б не смогла изобразить, а мальчишку двадцатилетнего, смазливого – да за милую душу…

Саша и Лева никогда не интересовались Дантесом, не знали, сколько ему было лет и как он выглядел, так что по большому счету возразить им было нечего. И действительно, кавалерист-девица Дурова…

– Но зачем Геккерну было выдавать Жоржетту за кавалергарда?!

– А затем, что все знали, что Геккерн извращенец, и удивились бы, если б он бабу у себя поселил.

– Так на кой же черт он ее у себя поселил?

– Так ведь он был шпионом! Он не просто так всюду шнырял и нос совал в чужие дела. Он собирал информацию. А Жоржетта была его агентка. Ему надо было внедрить человечка к кавалергардам – вот он и велел ей мужика изображать.

– М-м-м… А для чего эта Жоржетта прикидывалась, что ухаживает за женой Пушкина?

– Для своих шпионских целей, – объяснил Миронов.

– А-а-а…

– Жена Пушкина тоже была шпионка. И сестры ее. Они работали на Бенкендорфа. Они опутали нашего Пушкина шпионской сетью: три сеструхи и Жоржетта. Эти две сучки – Наталья и Жоржетта – делали вид, что флиртуют. А потом Катерина сделала вид, будто вышла за Дантеса. А сами обменивались информацией. Думаете, почему не сохранилось ни одного письма Натальи к Пушкину?!

– А они не сохранились? – удивился Саша.

– Ни единого! – с торжествующим видом сказал Миронов. – Разумеется, их уничтожили по приказу Бенкендорфа.

– Чтобы не было образцов ее почерка?

Миронов метнул в Сашу раздраженный взгляд:

– При чем тут почерк! Ясно же, что она в своих письмах задавала мужу разные провокационные вопросы, чтоб выведать его настроения и взгляды. А потом несла его ответы к Бенкендорфу – показывать.

– Погоди, погоди! – взмолился Саша. – Так сестры Гончаровы и Жоржетта работали на одного и того же хозяина?

– Ну да. Беккерн, Генкендорф – это все едино. Деструктивные силы. Заговор против России.

– Жидомасонский? – спросил Лева.

Голос у него сделался опять старушечий, противный, и Саша испугался, что Лева сейчас учинит Миронову скандал: Лева всякие такие слова воспринимал уж очень болезненно. Но Лева вроде бы не собирался ничего учинять. Он слушал Миронова даже не без любопытства.

– Ничего подобного, – живо возразил Миронов, – не надо делать из меня антисемита, и масоны – чепуха, игрушки детские… Нет, тут уши совсем из другого местра (тонкий каламбур пропал втуне, ни Саша, ни Лева его не оценили) растут. Это был заговор всемирного папства, католический заговор. Геккерны были католики, и Бенкендорф тоже. Только Бенкендорф скрывал это чуть не до самой смерти.

– Гончаровы-то русские были, – сказал Саша.

– Как же, русские! Держи карман шире, – сказал Миронов с торжествующим видом. – Открой любую книжку и прочти: теща Пушкина была – француженка… А потом царю раскрыли глаза… И царь позвал к себе Пушкина и сказал: ты, Пушкин, великий наш поэт и должен послужить отечеству и уничтожить это осиное гнездо.

– А царь-то раскрыл Пушкину глаза? Пушкин знал, что будет стреляться с женщиной-шпионкой?

– Вот этого я не знаю, – признался Миронов. – Наверное, нет. Пушкин – он же был опутан не только сетью, но и дворянскими предрассудками. Он бы не согласился стреляться с бабой. Он только знал, что будет стреляться со шпионом, ради России.

– Почему царь не мог просто арестовать шпионов и выслать их?

– Запада боялся… Что, мол, скажут на Западе… Мы и до сих пор все Запада боимся…

– Бр-р-р! – сказал Лева и передернулся, как от холода. – Ну ладно, царь хотел, чтобы Пушкин послужил России и убил Жоржетту… А вышло наоборот…

– Ничего не наоборот, – возразил Миронов. – Пушкин выполнил свою миссию. Он пожертвовал собой ради нас всех. Его смерть послужила предлогом, чтобы выдворить шпионов из России. Он погиб как герой…

От волнения Миронов не мог дальше говорить; он вскочил и забегал нервно по комнате, всякий раз ударяясь лбом в оконное стекло, как подбегал к окну, – Саша даже испугался, что он расшибет себе голову. Вдруг он рванул на себя раму, схватил со стола тарелку с недоеденною котлетой и, высунувшись по пояс, запустил тарелкой куда-то в кусты.

– Что там такое, Володя?!

– Кошки, заразы… Что такое – не пойму… Уж третьи сутки стаями так и бродят, так и бродят. И все как на подбор – черные. Это они небось к вашему лезут…

До сих пор Миронов ни разу не выражал недовольства по поводу пребывания чужого кота в своей квартире. Он почти не замечал кота: Черномырдин был тих и чистоты не нарушал. Лева прижал к себе Черномырдина, готовый выдержать баталию. Но Миронов уже забыл о кошках – он, кажется, что-то еще интересное увидал на улице,

Саша подошел к окну и встал рядом с Мироновым. Кошек он не увидел – ни черных, ни других. И вообще ничего интересного. Разные люди шли по улице. Средь них два негра шли. Один был длинный, весь в косичках, а другой – маленький и вкрадчивый. Длинный лопотал с кем-то по мобильнику. Маленький нес в кошелке арбуз. Миронов сплюнул на тротуар, покачнулся и обнял Сашу за плечи.

– Они убили его, – дрожащим голосом проговорил Миронов, – и потом им уже никто не мешал губить Россию…

– А почему царь не уволил Бенкендорфа? – спросил Лева.

– Потому что царю раскрыли только один глаз. На Геккернов. Сам Бенкендорф и раскрыл. Когда он увидел, что их всех вот-вот разоблачат, он сдал одну свою сеть и спас остальные. Так всегда делается. А потом он приказал Наталье соблазнить царя. Она приехала в Петербург и подкараулила его, когда он пришел в магазин…

– Царь ходил по магазинам? – изумился Саша.

– Ходил… а еще говорят, что нынче у нас демократия… Как простой человек – по магазинам… И опутала она его… – Миронов приблизил свое пьяное лицо к самому лицу Саши, и Саша отстранился как можно деликатнее. – Выдал ее за Ланского… Посаженым отцом на свадьбе был… детишек крестил… Мужа по службе продвигал… А она…

– Богатая у тебя, Володя, фантазия, – пробормотал Лева.

– Это не фантазия, – возразил Миронов. – Я основывался на фактах. Во-первых, я прочел Щеголева и эту… Анну Ахматову. У них написано, что Наталья была пособницей Геккерна.

Лева скорчил гримасу, но кивнул: он ничего этого не читал, и научная добросовестность не позволяла ему опровергать Миронова.

– Но главное – пуговица! – сказал Миронов.

– Какая еще пуговица?!

И тут Миронов в очередной раз удивил Леву, обнаружив и светлый ум, и начитанность, и способность к логическому мышлению. Ведь Пушкин был не какой-нибудь там размазня; он стрелял хорошо… Конечно, с профессиональной киллершей не сравнить, но уж не хуже других… Жоржетта выстрелила первой, до барьера не дойдя – ну, это по-бабьи, подленько, но дуэльному закону вроде не противоречит… Пушкин упал, но хотел стрелять. И Жоржетте пришлось стать на барьер и ждать, пока он в нее выстрелит. Расстояние было маленькое, она обязана была стоять неподвижно. И он долго целился. И он попал куда надо, попал! Но пуля рикошетировала. Пуговица на мундире, мол! А не было на мундирах в том месте пуговиц! Они были – однобортные! Не от чего было рикошетировать! Отсюда и появилась впоследствии версия о том, что на Дантесе было под мундиром что-то – кольчуга, специальный жилет… Но это вздор: кольчуги еще в семнадцатом веке из употребления вышли, да если б и была кольчуга – осколки от нее сделали б рану еще опасней. Пуленепробиваемых жилетов тогда не изобрели еще. И потом, мундиры были – в обтяжечку, как перчатка; заметно было б и жилет, и кольчугу… Так обо что ж ударилась честная пушкинская пуля? Разумеется о корсетную планку! Жоржетта была всегда туго затянута в корсет, чтобы… ну, это понятно… А для чего бы мужчине носить корсет? И выходит – не был Дантес мужчиною, а совсем наоборот… Убила поэта баба подлая.

– Чушь собачья, – сказал Саша. – Мало ли какие там у них были пуговицы. Может, у него был двубортный мундир.

Но Лева совершенно неожиданно для Саши заявил:

– Концепция как концепция, не хуже всякой другой. Внутренне непротиворечивая. Всякий исследователь подходят к предмету, заранее вооружившись своей субъективной исследовательской мифологемой; все факты, противоречащие теории, хладнокровно игнорируются. Уж если некоторые псевдоученые всерьез рассуждают о моногамности хомяка, то… – Лева пренебрежительно и устало махнул рукой. – А в этих ваших гуманитарных науках и вообще все бездоказательно и надуманно. Ни тебе опытов, ни наблюдений. Второсортная область знания… Ну, мужики, пора на боковую. И хоть раз кто-нибудь вымойте сковородку. Я вам в прислуги не нанимался.

IX. 1830

«Он написал Акулине письмо самым четким почерком и бешеным слогом, объявлял ей о грозящей им погибели и тут же предлагал ей свою руку. Тотчас отнес он письмо на почту, в дупло, и лег спать весьма довольный собою».

Все было спокойно, ясно. Погода отвратительная, то есть прекрасная. Каждый день – перед обедом – и еще вечером (в темноте, ветки хлещут по лицу, луна летит следом) – прогулки верхами в Лучинник или в Казаринскую рощу… Никогда еще не чувствовал себя таким бодрым. Даже нашел в себе силы взяться за Онегина – Онегин, сказать по правде, осточертел, но из самолюбия, из упрямства он все ж докончил его.

 
Ответа нет. Он вновь посланье:
Второму, третьему письму
Ответа нет.
 

И весьма кстати: она в письме своем требовала, чтобы приезжал срочно.

 
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем…
 

Не выпустили. Холера – мерзость. За себя не боялся ни минуты; холера была не страшней турецких пуль. Не страшней – ему, мужчине…

 
...................... на высокий дом
Глядел я косо. Если в эту пору
Пожар его бы обхватил кругом,
То моему озлобленному взору
Приятно было б пламя.
 

Ну да ничего… Ничего? Все из рук валилось. Так…

 
Грустный вой
Песнь русская. Известная примета!
 

X

В один из вечеров – обычно Миронов в это время уже приходил с работы и приносил с собой купленную по дороге выпивку, но тут почему-то задержался, – в дверь его квартиры позвонили. Саша и Лева, разумеется, не собирались открывать, об этом у них была договоренность с хозяином: не открывать никому и ни под каким видом и на звонки телефонные тоже не отвечать. За те дни, что они прожили у Миронова, в дверь звонили несколько раз, но не настойчиво, сразу уходили. А этот звонок был настойчив. Саша и Лева вмиг почувствовали себя совсем беззащитными. Саша как раз только закончил красить волосы (это надо было делать часто, чтобы шевелюра выглядела естественно), и он был по пояс раздет, а голова у него была взъерошенная и мокрая. Лева варил макароны, а Черномырдин увивался вокруг него. Звонок был очень настойчив. Потом дверь задергалась так, что цепочка чуть не выскочила из гнезда. Саша и Лева очень испугались: это могла быть беглая жена Миронова, которая обругает их и выставит восвояси. Саша кое-как вытерся полотенцем. Они стали поспешно хватать свои шмотки и заталкивать в дорожную сумку. Дверь вновь дернулась, и, парализованные ужасом, они услыхали:

– Откройте! Милиция.

Выход был только один.

– Алло? – сказал Большой, с неохотою отрываясь от ноутбука.

– Я хотел поинтересоваться, – сказал Издатель довольно робко, – как там у вас продвигается со стихами…

Большой понял, что Мелкий гнусно, по-бабьи, нажаловался на него Издателю. Ему захотелось дать Мелкому в глаз. Но что-то его останавливало – быть может, то, что кулак его был в полтора раза больше, чем голова Мелкого?

– Со стихами у нас все в порядке, – ответил Большой. – У нас вообще все в порядке.

Завершив разговор, он повернулся к Мелкому и хотел сказать, что он о нем думает, но Мелкий дернул его за руку.

– Они опять здесь! Те двое… Ты же дал им автографы. Двое вошли и сели за соседний столик. Они были такие… с налетом чего-то классического в глазах…

– Не смотри на них. Делай вид, что ты их не замечаешь.

– Нет, ради бога! Это слишком страшно. Сотри это. Их нет.

– Я сотру. Но они есть.

Двое поднялись и подошли. Один из двоих робко протягивал Большому книгу.

– Простите, пожалуйста, – сказал он, – можно еще один автограф? Для моей жены.

XI

– Плохо. Очень плохо. Твои все Подмосковье усеяли трупами, как хорьки в курятнике, а где результат?

– Будет.

– Я тебе дал трое суток, а прошло больше двух недель. Очень плохо.

– Профессор очень умен, а Спортсмен дерзок. Я их недооценил.

– А я, похоже, тебя переоценил… Ладно, успокойся. Коней на переправе не меняют… Что твои докладывают? Контакт был?

– Не было. (Агенты не делились своими предположениями и подозрениями с высшим начальством, а, как водится, докладывали, что все под контролем и операция идет по плану.) Я убежден – они ничего не поняли.

– Кто ничего не понял? Твои агенты или Спортсмен с Профессором?

– Те и другие.

– Ну-ну… А ты сам как думаешь – кто он?

– Выбор-то не так уж велик…

– Но ведь он может оказаться каким-нибудь совершенно неизвестным, рядовым жителем какой-нибудь глухой деревушки!

– Не может. Ты пойми: если пророчество сбывается – значит, он уже давно идет предначертанным ему путем. Если мы не остановим его – катастрофа неминуема, Россия погибнет.

– Мы не дадим России погибнуть. Мы позаботимся о ней… Слушай, а ты не допускаешь, что он – это…

– Не-ет… Этот – наш с потрохами… И тем менее он как минимум – депутат.

– Тогда – чего проще? Пусть террористы взорвут Думу во время пленарного заседания. (Смеются.)

– Если б они все ходили на все заседания! Прогульщики, бездельники чертовы… И потом, он может быть каким-нибудь мэром или губернатором…

– Ну, против губернаторов уже приняты меры.

– Не разделяю твоего оптимизма. И назначенный губернатор может оказаться им. Узнает – головка закружится…

– Губернаторов в России не так уж много. Можно позаботиться.

– С губернаторами-то можно. Мэров больно много. Обо всех не позаботишься.

– Так когда твои возьмут их?

– Скоро, скоро, клянусь. По прогнозам, они должны сейчас быть в Торжке.

– А ведь мэр Торжка-то…

– Да, да.

– Скажи… Когда пишешь – сбывается?

– По-разному бывает. Но чаще всего – да.

– Тогда почему пишут плохое? Ведь оно сбудется. Писали бы все хорошее… Или хорошее не сбывается?

– Редко, – сказал Большой. – Как бы тебе объяснить… Иногда пишешь и знаешь: сбудется. Иногда – наоборот. Нарочно пишешь, чтоб не сбылось. А иногда не хочешь и боишься, что сбудется, а все равно пишешь. Просто не можешь написать по-другому.

– Зачем вообще пишут? Ведь все давным-давно написано.

– Я не знаю.

XII

Квартира инженера Миронова была на третьем этаже, окнами на улицу, а подъезд был со двора. Выход был один, но и его, скорей всего, уже не было: на улице их ждали, они были окружены.

Саша распахнул окно, перелез через подоконник, глянул вниз: под ногами у него ходили люди. Водосточная труба была далеко. Он повис на руках, потом усилием воли заставил себя оторвать руки от подоконника и спрыгнут; асфальт сильно ударил его, но он удержался на ногах и затем поймал брошенную Левой сумку. Он уже чувствовал лопатками холодное и твердое дуло. Но это только казалось. Никто не схватил его. Прохожие шарахались от него, но никто вроде бы не собирался кричать и звать милицию.

Лева сидел на подоконнике, держа на руках Черномырдина, лицо у Левы было перекошенное, жалкое: он боялся прыгать, а Черномырдин царапался и рвался из рук. Нужно было посадить Черномырдина в сумку, плотно застегнуть ее и сбросить, как вещи, но у них не было другой сумки, а корзина, в которой они привезли Черномырдина в Торжок, сверху была открытая. А прыгать с третьего этажа с котом в руках было очень неудобно и опасно: при таком прыжке руки должны быть свободны.

– Бросай! – крикнул Саша. – Это же кошка!

Лева оглянулся: похоже, стук в дверь и грозные крики продолжались. Он наконец решился: поднял Черномырдина на вытянутых руках и разжал руки. Саша пытался снизу подхватить орущий клубок, но попробуй-ка поймай живую кошку в полете! Кот только в кровь ободрал Саше руки… Он приземлился мягко на все четыре лапы, как положено, но, напуганный и обиженный, не остался сидеть под окном, а кинулся наутек. А Лева все не прыгал, а сидел на подоконнике… Он даже прислонился головой к оконной раме, словно собирался подремать…

– Прыгай!

– Я не могу.

Саша заметался в отчаянии. Его отчаяние, возможно, было б еще сильней, если б он обратил внимание на мемориальную доску, украшавшую соседний дом и сообщавшую всем интересующимся, что в доме когда-то была гостиница Пожарского, того самого, у кого Пушкин ел котлеты. Проклятый Пушкин все время что-нибудь ел, и все города заполонил, и не оставлял беглецам свободного пространства.

– Во обнаглели, да? – громко сказала проходившая мимо женщина. – Средь бела дня вещи выносят…

– И не говори, – отозвалась ее спутница. – Куда милиция смотрит?!

– А этот весь в крови… Убили кого, что ль?

И добрые женщины спокойно прошли дальше по своим делам. Саша закричал:

– Прыгай!

Лева не прыгал. Он сидел и трясся. Губы его побелели и что-то шептали беззвучно. Под окном начали собираться зеваки.

– Прыгай же, дубина! Баба! Идиот!

И Лева наконец собрался с духом. Он закрыл глаза, перекрестился и прыгнул, сильно оттолкнувшись от подоконника. Он упал не на две лапы, как Саша, а на четыре, как Черномырдин, но быстро поднялся, и они, прихрамывая, побежали в ту сторону, куда ускользнул кот. Нет, у них не было в тот момент мысли о том, что кота надо изловить во что бы то ни стало и ценой собственной жизни; но они не знали, куда бежать, никакого плана придумать не успели, им было все равно, и потому они бросились за тем, кто уже выбрал хоть какое-нибудь направление.

А милиционеры вовсе и не собирались взламывать двери, окружать квартиру и брать ее штурмом. Там, за дверью, строго говоря, не было «милиционеров», а был всего один милиционер, участковый. Ему поручили провести воспитательно-разъяснительную беседу с кляузником Мироновым, который своими анонимками и телефонным хулиганством не дает житья приличным людям. Участковый слышал, что в квартире кто-то есть, и сердился, но не более того. Он еще несколько раз постучался, потом пожал плечами, что-то записал в своем блокнотике и ушел.

Глупый Черномырдин потерялся. Лева был очень угнетен и мрачен, почти в прострации, но он был реалистом и понимал, что они не могут наплевать на опасность и разыскивать Черномырдина. Они шли дальше все в том же направлении просто по инерции. Город им не понравился, показался мрачным, жалким и облезлым. Вероятней всего, они были к Торжку несправедливы, но нужно войти в их положение, ведь это была их первая и единственная экскурсия по Торжку, если можно очумелое от ужаса бегство назвать экскурсией.

Вскоре они вышли на окраину города. Оттуда начиналась какая-то старая, полуразбитая дорога. Они пошли по ней. Очень скоро дорога вывела их на Ленинградское шоссе. Они посмотрели на указатели и стали решать, куда идти или ехать дальше.

– Тверь там. Горюхино там.

– Народ в Твери какой-то подозрительный. А болтаться близко от Горюхина опасно. На нас уже могли донести.

– Но ведь нам по-любому придется ехать в Горюхино, когда Мельник вернется, – сказал Саша.

– Вот когда вернется, тогда и поедем. А пока лучше двигать в обратную сторону. Что там написано? Вышний Волочек?

– Далековато…

– Ну, пойдем просто в том направлении. Какой город или деревня попадется – туда и свернем.

Они пошли по обочине. Через десять минут они увидели указатель поворота налево: «Митино-Прутня». Они пошли налево. Еще минут через двадцать по обеим сторонам дороги показались красивые металлические решетки и надпись: «Санаторий „Митино“. Они продолжали идти не сворачивая. В санаторий было нельзя, а жаль. Они очень устали.

– Смотри, – сказал Саша, – церковь… С погостом – старая, значит…

– И что?

– Белкин, я тебя хотел спросить… Зачем ты крестился, когда прыгал? Ты же неверующий.

– А я крестился? – удивился Лева.

– Угу.

– Это, наверное, бессознательная атавистическая реакция.

– Ты и молился, кажется: шептал, шептал…

– Не мог я молиться, – сказал Лева. – Я молитв не знаю… Что-то там иже еси на небеси… И избави нас от лукавого… Хлеб наш насущный даждь нам днесь… Все, больше ничего не знаю, ни словечка.

– А еврейские знаешь?

– Откуда?! Никаких я не знаю.

– Лева, пойдем в церковь, а?

– Свечку ставить?

– Попросимся на ночлег. Деревенские батюшки добрые. Они не испорчены цивилизацией, как и все деревенские люди. (Так говорил Олег; впрочем, опыт деревенской жизни Олега, насколько знал Саша, ограничивался роскошным коттеджным поселком в Новоподрезкове, где люди были цивилизованы даже сильней, чем в Москве.)

– У тебя какие-то лубочные представления о деревне, – сказал Лева. Но он не протестовал против того, чтобы пойти в церковь.

Они вошли в церковную ограду. Там было несколько старушек. Лева сдернул с головы бейсболку, и Лева, помявшись, тоже снял свою. Саша несколько раз перекрестился, глядя на церковь. А Лева стоял столбом и неприлично глазел по сторонам. Вдруг он схватил Сашу за руку.

– Ты чего?!

– Могила… – прошептал Лева. В глазах его был неописуемый ужас.

– Ну, могила. И что? Это погост, я же тебе говорил – при старых церквах бывают. Тебе ли могил бояться? Уж мы копали-копали…

– Да ты прочти, чья это могила…

Саша посмотрел влево, куда указывал Лева. На мраморном надгробии было написано:

 
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье…
 

– Это же она, – тихо сказал Лева. – Это та, которая…

– Да знаю я!

Они бросились прочь. Они не видели, что на порог церкви вышел батюшка и с недоумением глядит им вслед. Лицо его было симпатичное и умное. Возможно, они вернулись бы, если б увидели это лицо. Но они не оглядывались. Они улепетывали сломя голову, как будто сама Анна Керн гналась за ними, восстав из гроба.