Текст книги "Земля обетованная"

Автор книги: Брайан Майкл Стэблфорд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Мерседа вытянулась на камнях, а Майкл подле нее тихо наигрывал на флейте. Музыка, видимо, имела целью снова ввести ее в такое же состояние транса, в каком она бродила всю ночь.

Мы ели молча. Мясо было жестким и ужасным на вкус. Из-за моего ничтожного шеф-поварского опыта оно было обильно приправлено углями, но я был так рад хоть что-нибудь получить на зубок, что не обращал внимания на этот недостаток.

Майкл протянул Мерседе мою фляжку и поднялся. – Как ваши дела? спросил я.

– Плохо, – сообщил он. Я был слегка удивлен. Он все время так легко переносил свою болезнь.

– А у Мерседы?

– Она немного отдохнула. Мне кажется, ей надо дать немного поспать. В ближайшее время нам нет смысла идти дальше. Здесь мы хорошо устроились.

– Вы думаете, они вернутся?

– Возможно. – Его голос звучал нейтрально. Значит, это вообще было возможно.

– Значит, мы можем отдыхать, – сказал я. – Будем здесь ждать, пока вы не решите отправиться снова.

– Спасибо, – сказал Майкл.

– Не стоит благодарности. Вы в этом больше разбираетесь. Не хотите тоже попытаться заснуть?

– Я не знаю, что будет лучше, – ответил Майкл. – В последнее время я больше полагался на музыку. Я уже почти боюсь, что мое сердце остановится, если я буду требовать большего от своего тела.

Я подумал про себя, нужно ли мне выразить ему сочувствие. Это непременно прозвучало бы снисходительно, а я не знал, достаточно ли он узнал меня, чтобы поверить в мою искренность. Я вообще не представлял, за кого он меня принимал. Поэтому я опустил глаза и промолчал.

– Мне надо дать моей болезни паузу, – продолжал Майкл. – Если я буду продолжать сдерживать ее в себе, то потом, когда я дам ей волю, она меня разорвет на куски.

– И что для этого вам нужно?

– Я буду сидеть совсем тихо. Мне нужно самому с ней справиться.

– Без музыки?

– Без музыки.

Я не сомневался, что он знал, о чем говорил, но мне не хотелось расспрашивать его об этом. Будет лучше, если он поскорее начнет свои мероприятия. Иногда приходится удовлетворяться тем, что чего-то недопонимаешь. То, что происходило, может быть, важнее, чем то, что об этом думаешь.

Майкл сел прямо, а потом вдруг застыл в полусидячем-полулежачем положении. Его глаза уставились на что-то позади меня. Я отчетливо различал его лицо. Каждая черточка в нем заострилась – они, одна за другой, как будто замерзали, и каждая казалась мне острее, так как эта завеса нагнала на меня страху. По спине пробежал холодок. Я начал поворачиваться – очень медленно – уже зная, что находится сзади.

– Не двигаться! – прошипел Майкл. Хотя он говорил по-английски, голос его звучал по-анакаонски. Я не стал поворачивать голову дальше, хотя еще ничего не видел.

– Оставайтесь на месте, – добавил Майкл. – Расслабьтесь, чтобы сидеть спокойно.

Гротескно медленными движениями он взял с колен флейту и поднял ее к губам.

Он заиграл печальную, пронизывающую позвоночник и ноги мелодию, похожую на втрое или вчетверо замедленную танцевальную музыку. Воздух наполнили жалобные звуки. Они поднимались и опускались, как приливы и отливы.

Я не осмеливался повернуть голову, так как он приказал мне не двигаться. Но несколькими минутами позднее уже не было необходимости смотреть назад. Меж деревьев за Майклом появился второй. Потом слева еще один, следом за которым еще один.

Наконец, я видел уже четверых, и, вероятно, там были и другие, которых я не мог видеть, не обернувшись. Может, их привлек запах крови животного или дым костра? Теперь это было безразлично. Они были здесь.

Наконец.

Кроме моего ножа, у нас не было никакого оружия. Флейта Майкла держала их на своего рода орбите, но я не знал, как сильна она была и что могло ее прорвать. Я также не знал, как долго он сможет играть в своем состоянии, и очень живо представлял себе, что произойдет, если он прекратит играть.

Криптоарахниды были размером примерно с черного медведя, только их ноги были длиннее и имели больший охват. У них и мех был как у черного медведя. Но двигались они как пауки. Эти волнообразные, порывистые движения многочисленных ног я знал очень хорошо, но вид этого никогда не доставлял мне радости. Рты их были тоже волосатыми и снабжены множеством отростков, которыми они разрывали добычу перед тем, как проглотить, и измельчали ее. У них не было глазных стебельков, как у некоторых земных пауков, но в их мехе могла скрываться масса сенсорных органов. Установить это у меня не было возможности. Может быть, у них были настоящие глаза, которые, как у крота, были мелкими и глубоко посаженными. В пурпурных джунглях они не могли особенно полагаться на оптические ощущения, но все они должны были замечать движение, иначе Майкл не настаивал бы на том, чтобы я вел себя тихо.

Я был в совершенно беспомощном положении. У Майкла просто не было времени сказать мне, что я мог делать, а чего не мог. Я даже не знал, было ли вообще что-нибудь, что я мог делать. Я пытался вспомнить, что я слышал о квазиритуальных методах Данеля при охоте на пауков. Майкл их гипнотизировал. Данель убивал – это было все, что я знал. Данель должен был передвигаться, если убивал пауков – но как быстро? Или, соответственно, как медленно? В чем состояла опасность, и что он делал, чтобы избежать ее?

Мог ли я просто встать, выйти на расчищенную площадку – которая стала своего рода ареной – и начать убивать пауков ножом?

Что мне делать? – мысленно закричал я.

– Прежде всего – спокойно, сказал ветер. Двигайся очень медленно и в такт музыке.

Это кажется разумным. На такой основе я могу отважиться на попытку. Но музыка слишком медленная, а ритм ее слишком принужденный. Невозможно привести мои движения в соответствие ей.

– Ну, тогда просто двигайся медленно. Все, что ты делаешь, делай совсем-совсем медленно. Я тебе помогу.

Думать медленно я не мог. Мои мысли неслись. Что, черт побери, я могу сделать? Только не делай попытки заколоть их ножом, уговаривал я себя. Ты не сможешь сделать больше одной попытки. Данелю нужно было только один раз ударить. Гипнотическое воздействие музыки не может быть настолько сильным, чтобы остановить их после первого удара. Ударь чем-нибудь большим. Большим камнем.

Мой взгляд кинулся туда, где мы развели костер. Там были разные большие камни. Мне нужно выбрать один, который я смог бы поднять и нести и с которым не было бы сомнения в том, что он потушит свет жизни в одном из пауков весом в две тонны. Это казалось бессмысленным. Но существо весом в две тонны с экзоскелетом должно быть намного более хрупким, чем большое млекопитающее или рептилия. Еще важнее был вопрос: можно ли вытащить подходящий камень, чтобы не рухнула вся куча и не вызвала цепную реакцию движений?

Но не было ли чего другого, что я мог бы сделать?

– Ты можешь спросить, сказал ветер.

Майкл не может ответить.

– А Мерседа?

Она еще несколько часов будет без сознания и, думаю, она так и так не смогла бы мне помочь.

– Если ты сомневаешься, сказал ветер, подожди.

Я и так жду, заверил я его. Я медлю. Но это же как огонь под крышей. Я не знаю, будет ли у меня еще время.

Было ясно, что я могу разрушить все одним неверным движением, но заранее исключить все неверные движения не было никакой возможности. Я мог только тщательно рассчитывать все, что собирался делать, и подготовиться душевно к тому, что я намеревался сделать, если по ходу выяснится, что что-то не выходит.

Но делать что-то надо, иначе мы были уже почти мертвы.

Я посмотрел на Майкла. Он впал в транс от своей музыки и не мог меня видеть. Он даже не мог показать свой страх. На его лице была пугающая решимость, в то время как рот его скользил на отверстиями дудочки.

Парень серьезно болен, сказал я себе. И десяти минут не прошло, как он сказал, что должен дать покой своей болезни, так как если он будет продолжать сдерживать ее в себе, она разорвет его на куски, как только он ее выпустит. Может ли он продержаться еще какое-то время? И та ли это музыка? Придавала ли она ему силы, пока он гипнотизировал пауков, или он сейчас свалится от истощения?

Как долго это будет продолжаться? – спрашивал я себя. Часы? Минуты? Или всю ночь?

Хорошо, согласился с созревшим во мне решением ветер. Вставай.

Я дал своей голове закончить движение, которое начал несколько минут назад. Криптоарахнид за мной был только в пяти метрах. Он сидел на куче голых камней, через которую пробился корень дерева. Длинная нога его была причудливо вытянута. Паук впал в транс, не закончив шага, который привел бы его сюда, с кучи камней на место, где я сидел.

Там было еще трое, которых раньше я видеть не мог.

Всего их было восемь.

Я опять сосредоточил свое внимание на самом ближнем. Самый подходящий камень лежал прямо перед его ногами. Но если я его возьму, то окажусь достаточно близко к его челюстям, чтобы поцеловать его.

Я для пробы поднялся на ноги.

Ветер ничего не нашептывал мне на ухо, так как когда я бывал занят, он никогда не мешал мне, но я знал о его присутствии – не только в моих мыслях, но и в моих движениях. Я контролировал свои движения с чрезвычайной сосредоточенностью. И все-таки меня грызло искушение отбросить чрезмерную медлительность ради панической спешки.

Я не выпрямился полностью, а остался в полусогнутом положении и пополз, как краб, к пауку. Мне казалось легче подтягивать сначала руку и ногу с ближней к пауку стороны, а потом руку и ногу с обратной стороны. Возможно, так чудовищу будет не так заметно, что я двигаюсь.

Хотя я действительно делал все очень и очень медленно, казалось, не прошло и мгновения, как я оказался на одной высоте с вытянутой передней ногой паука. Я посмотрел на нее. Она была такой толстой, как моя нога. У нее была волосатая кривая ступня. Хитиновый панцирь под жесткими волосами пурпурно блестел.

Нога двинулась.

Я – нет.

Несомненно, я был обязан своей жизнью факту, что застыл от ужаса. Паук опять впал в оцепенение.

Я еще осторожнее – сантиметр за сантиметром – начал заползать в тень чудовища. Можно было слышать его дыхание. Оно было тяжелым и сладковатым и вовсе не неприятным. Я мог разглядеть мириады мизерных движений составных частей его рта. Они совершались автоматически и вне его контроля, но были все же пугающими и угрожающими. Я почти ощущал, как сводило его мышцы от неестественной, застывшей позы.

Мои руки обхватили камень, и я начал тянуть его назад, молясь о том, чтобы не переоценить или не недооценить его вес. Когда я потащил его по земле, раздался тонкий скребущий звук, и паук подтянул свою вытянутую ногу к себе. Мне опять удалось остаться спокойным и, поскольку я не двигался, паук опять застыл. Но у меня не было другой возможности, кроме как вытащить камень. Он оказался не настолько тяжелым, чтобы я не смог его поднять, но для меня подъем был очень большим напряжением, и необходимо было какое-то время, чтобы одним плавным движением рвануть камень и обрушить его на паука. И совсем невозможно было поднять его в земли, прежде чем я не вытяну его из-под тела чудовища.

Когда скребущий звук появился снова, паук очнулся от своей застывшей позы. Но его движения были такими же медленными, как и мои. Скрежет камня так мало нарушал музыку, что паук лишь в ничтожной степени овладел собой. Его движения были почти совершенно рефлекторными.

Наконец, я вытянул камень из-под тела паука на то место, где незадолго до этого покоилась его вытянутая нога. Я крепко обхватил его руками и оценил расстояние до туловища и головы, чтобы обеспечить нужную траекторию полета.

А потом начал поднимать камень. Какое-то ужасное мгновения я боялся, что моим утомленным мышцам не справиться с этой задачей. Но мне требовалось только собрать свои поддерживаемые ветром силы. Я поднял камень до пояса, на высоту груди и, наконец, над головой. Его вес заставлял меня немного покачиваться, и заболела грудь, когда я подготовил себя выпрямить руки и сменить захват для броска. Поэтому движение получилось не таким гладким, как планировалось, и когда я швырнул снаряд, паук двинулся. Одним-единственным движением все восемь его ног придвинулись ко мне на целый метр. Камень упал не на сочленение головы и туловища, как было моим намерением, а на заднюю часть тела. Он попал ребром, экзоскелет лопнул с отчетливым треском, камень отскочил и сбил голову паука наземь лишь в сантиметре от пальцев моих ног. Я вынужден был отодвинуться назад. Паук подох мгновенно, но его рефлексы нет. Его ноги конвульсивно дергались еще самое малое десять секунд. Одна даже оторвалась от тела.

За шумом упавшего камня наступила абсолютная тишина, в которой слышна была только музыка флейты. Но конвульсии криптоарахнида, мой шаг назад и падение камня вызвали целу массу движений, хоть и в ограниченном пространстве.

Когда я – медленно! – обернулся, чтобы посмотреть, что делают другие пауки, они уже продвинулись на несколько шагов. Они снова уже были в трансе, но все получили выигрыш в расстоянии.

Ближайший был лишь в шести-семи метрах от Майкла, а последний не далее, чем в тридцати. Нужен был бы математический гений, чтобы рассчитать, насколько приблизится каждый, если я убью еще одного. Очень экономичными движениями я, возможно, и сумел бы это сделать. Но, к сожалению, у меня не было монополии на движение. Всегда, когда умирала одна из тварей, она своим трепыханием вносила вклад в нашу коллективную гибель.

Когда я присмотрелся и отыскал камень среди останков туловища убитого паука, он отреагировал на мое прикосновение чисто автоматическим вздрагиванием. Я заметил, что другой паук сделал полшага, приблизившие его еще сантиметров на тридцать.

Я знал также, что камень будет казаться мне тем тяжелее, чем дальше мне придется его тащить, и что это скажется на плавности моих движений.

В это мгновение музыка флейты сбилась с ритма.

Ужас пришел совершенно неожиданно и был таким страшно зловещим, что я не смог его подавить. Я выронил камень. Упади он мне на ноги – это было бы моей смертью, но я держал ноги расставленными, и он упал между ними.

Пауки придвинулись еще на шаг.

Положение было безнадежным.

Я уже опять стоял совершенно неподвижно, но теперь от этого не было никакой пользы. Майкл потерял нить мелодии. Он смертельно устал. Болезнь его пересиливала. Он не мог сосредоточиться.

Майкл собрался с силами еще раз, но мне было ясно, что теперь убивать пауков стало невозможно.

Для меня оставалась еще возможность бегства. Я мог уйти, очень медленно, через кольцо нападающих, к краю леса. Я мог исчезнуть среди деревьев, а потом унестись прочь, как будто за мной гонится черт. Даже если они побегут за мной, у меня были бы неплохие шансы уйти от них. Я мог пересечь реку. А они – нет.

Я не герой. И никогда не утверждал, что герой. Если стартовать немедленно, мне это удалось бы. Но я не стартовал. Не потому, что я герой – скорее, по противоположной причине. Я испугался. Я промедлил. И упустил свой шанс.

Майкл сбился снова, и пауки придвинулись ближе. Они шли очень медленно, но шли. Они не спешили, и я, возможно, еще мог бы убежать. Но я не мог себя заставить. Я посмотрел на пауков и, еще даже не успев найти время для размышлений, оказался подле Майкла.

Я поглядел на него сверху вниз и через его плечо на Мерседу. Он был готов вот-вот свалиться. Она спала, как ребенок, и ничего не подозревала.

Я отнял флейту от губ Майкла. Очень осторожно. Он не сопротивлялся.

Когда первый паук уже собрался обрушиться на нас, я поднес флейту к губам.

Настало твое время, сказал я ветру. Я совсем немузыкален.

16

Ветер был хорошим музыкантом. Хотя мы и не достигли успехов Майкла, но ведь у нас не было его пальцев трюкача. Для пауков, во всяком случае, мы были достаточно хороши. Я полагаю, что они были весьма ограниченными. Мы даже не пытались играть ту же музыку, мы довольствовались чем-то более простым и с множеством повторений. Не было ни времени, ни способностей упорядочить все вариации на эту тему. Когда мы заметили, что наша короткая вещица делает свое дело, мы начали играть ее снова и снова, пытаясь имитировать стиль Майкла и добившись в этом пункте решительных успехов.

Почему-то я казался сам себе безучастным зрителем. Уже не первый раз бывало так, что ветер полностью контролировал мое тело. Когда мы сажали «Дронт» в туманности Альциона, я был без сознания, но в других ситуациях ветер действовал тайно или против моей воли.

Ощущать все это было странно, но вовсе не так плохо, как я себе представлял. Все было почти так, будто я застыл, как пауки – не против своей воли, но просто потому, что чувствовал, что не могу двинуться и даже громко подумать, чтобы не нарушить внутренний контакт ветра при координации моего тела. Я вынужден был стать каким-то душевным зародышем, как можно меньше и незначительнее.

Самым главным при этом было то, что сам я проявлял к этому добрую волю и все это меня не пугало. Я не особенно любил ветер, но это и не было нужно, если знаешь, что находишься с ним по одну сторону баррикады. Во мне все еще не улегся страх, что он сможет «овладеть» мной, но он уже достаточно притерся – ведь мы слишком долго жили вместе, чтобы находиться в состоянии войны.

Я холодно смотрел глазами, движения которых уже не контролировал. Я видел четырех пауков. Один был мертв. Значит, сзади было еще три. Я уже не мог вспомнить, какой из них был ближе всего, но, вероятно, это был один из тех, кого я не мог видеть.

Рядом со мной Майкл сполз на землю. Он лежал совсем тихо; его тело свернулось у моих ног.

Когда я привык к новой ситуации, у меня возникло неуютное чувство, что все, что мы делали, лишь отодвигало неизбежное. Едва ли можно было ожидать, что Майкл или Мерседа в обозримое время отдохнут настолько, чтобы встать и убить пауков, и даже если бы это было возможно, скорее пауки осилили бы нас, чем мы их. Я спрашивал себя, каков галактический рекорд длительности игры на флейте и настолько ли выше, чем моя собственная, способность ветра использовать мое тело, чтобы нам удалось побить этот рекорд.

Вероятно, нет, решил я. У ветра сейчас больше дел, чем просто осторожно управлять моей вегетативной нервной системой. Если он вынужден полностью контролировать мое тело, то его способность была лишь немного выше моей. Но ведь должна же быть возможность, чтобы я взял его роль точно так же, как он мою!

Я только не знал, с чего начать.

Нам не оставалось ничего, кроме как ждать помощи, даже если у нас не было никаких причин предполагать, что мы сможем ее получить в ближайшем будущем. Несомненно, местные жители вернутся. Но когда?

Ночная тьма наступила быстро, как обычно, и отняла у нас ничтожное утешение видеть неподвижного врага. Даже матово-красные угли костра погасли, и мы сидели в абсолютной темноте.

Но музыка флейты продолжала звучать.

Я начинал ее ненавидеть.

Во мне снова поднимался страх. Казалось, мое чувство времени нарушилось. Логика подсказывала мне, что, должно быть, прошло больше времени, чем я фактически «пережил», и все же время казалось мне слишком медленным. Было очень неприятно, что темнота украла все мои чувства. Не потому, что я больше ничего не ощущал. Меня беспокоило чувство, что я не мог пользоваться органами чувств. Я был не способен внутри моего тела ни к какому действию – и это добровольно! – и тьма лишь усиливала чувство неуютности. Было чувство, что страх начнет занимать все больше пространства, и я ничего не смогу с ним поделать.

Я знал, что опасность была в страхе. Страх овладевал не только разумом, но и телом. В своей высшей точке он мог отнять сознание, остановить сердце… И тогда ветер уже не сможет контролировать мое тело. И мы оба умрем. В туманности Альциона я должен был потерять сознание, прежде чем ветер мог вмешаться, так как я был парализован ужасом, и ветру было бы не справиться с моим телом, пока мое воображение питало его страхом.

Если я позволю страху овладеть мною, произойдет что-то ужасное.

Я боролся.

Бок о бок с ветром мы боролись против обстоятельств и против нашей собственной слабости. Если ветер и оказывал мне какую-то активную помощь, то я этого не замечал. Если я каким-то образом помогал ветру, то это происходило как бессознательный акт воли. Но даже если каждый из нас боролся сам за себя, влияние одного на другого было большим. Это сплачивало нас теснее, чем мы достигли бы этого когда-либо разумными разговорами. Мы сплавились отчаянием и смертельным страхом.

Когда я раньше размышлял о ветре, было часто появлявшееся логические опасение, что телесная смерть была возможна только для меня. Он же мог бы просто перейти к новому хозяину. Я всегда был обеспокоен тем, что он обращается с моей жизнью легкомысленнее, чем я сам. В ту ночь я понял, что был неправ. Пока он жил в моем мозгу, ему – как и мне – грозила смерть. Он мог иметь девять жизней кошки, но жил всегда только одну. Приспособившись к моему мозгу, чтобы жить в нем, он стал совершенно человечным, если этот процесс не был и обратным. В природе вещей было заложено, что он умрет со мной, если умру я. Это я открыл, когда мы вместе боролись в джунглях.

После этого я долго не мог отделиться от ветра. То мгновение было поворотным пунктом в истории моего собственного отчуждения.

Я знал, что если мы выживем, я уже никогда не стану прежним.

Я победил свой страх.

Музыка продолжала звучать, и у нас было достаточно стойкости и решимости, чтобы играть либо пока не свалимся, либо пока на пауков не перестанут действовать гипнотические чары.

Постепенно мы начали тосковать по утру. Это была осмысленная цель. Мы знали, что завтра будем вынуждены играть целый день и ждать вечера, но это ничего не меняло. Мы могли править только к ближайшей цели, которую сами ставили перед собой. Бессмысленно думать о бесконечном или безграничном. Совершенно определенно, проблема была конечна и ограничена.

Ночь на Чао Фрии, конечно, не такая длинная, как на большинстве других планет, с которыми я познакомился за годы моих странствий с Лапторном, и так как мое чувство времени было нарушено, она прошла для меня даже еще быстрее. Мне кажется, на те другие миры наша коллективная ментальная сила не подействовала бы. Утренние сумерки придали нам новые силы. Благословение снова видеть что-то, даже если мы и до этого знали, что увидим. Наша надежда выросла.

Дополнительный квант надежды мог вполне даже спасти наши жизни.

Через несколько минут после наступления утра Майкл опять пришел в себя и тяжело откатился от моих ног. Он не вставал. Видимо, вспомнил о пауках и остался лежать, открыв глаза. Я был рад, что с ним все хорошо.

Мерседа проснулась тоже. Прежде чем она успела открыть глаза, Майкл схватил ее за руку и что-то сказал. Она поняла и не проявила ни следа паники, но не ответила и осталась спокойно лежать. Криптоарахниды лишь коротко шевельнулись.

Когда Майкл повернул голову, чтобы поговорить с Мерседой, я уже не мог видеть его лица. Поэтому я не знал, каким было его выражение. Что он мог подумать, когда проснулся и узнал, что я наигрываю что-то на его флейте паукам, а они всю ночь находятся в трансе!

Полагаю, Майкл собирался с силами. Конечно, он попытался бы, если бы был в состоянии, что-то сделать. Но что это было бы, не знаю. Он знал пауков лучше меня и, возможно, смог бы убивать их, не позволяя им освобождаться от транса, как они делали это до меня. Нельзя исключить также, что он намеревался убежать с Мерседой в лес, чтобы спасти себя и сестру. Я бы не упрекнул его за это. Вполне могло случиться, что подобным образом повел бы себя и я.

Но Майклу не понадобились его силы.

Как раз, когда я заметил в жалобных каденциях, что наигрывал ветер, первое замедление, сквозь сумрачное пурпурное утро ударил световой луч, и один из пауков был охвачен огнем. Я был ослеплен и не смог отчетливо видеть того, что происходило следом за этим, но заметил, что луч заколебался, и пауки очнулись от своего оцепенения.

Они двинулись вперед, но у них уже не было шансов. Огненный луч лазера прервался только раз, когда Данель направлял его на место позади нас. Потом он сжег троих, что были за нашей спиной.

В течение трех или четырех секунд они все были охвачены пламенем. Это было прекрасное достижение в искусстве стрельбы.

Вдруг мое тело снова стало принадлежать мне, и я обернулся, чтобы убедиться, что никакой опасности больше нет. Потом я опять порывисто повернулся назад, чтобы посмотреть на Данеля.

Все происходило слишком быстро. Я рухнул. В падении я еще успел заметить, что от деревьев к Данелю кто-то бежит.

Это была Элина.

Флейта выскользнула из моих пальцев, и мое тело погребло ее под собой.

Она сломалась.

Я потерял сознание.

17

Когда я опять пришел в себя, наше общество значительно выросло. Повсюду были люди, лесные жители и другие.

Я почти ожидал обнаружить вокруг себя круг озабоченных лиц, но мои отрывочные сны о людях, пауках и флейте заставили время бежать. Мне сразу же пришло в голову, что моя слабость перешла в сон и уже прошло много времени. Сейчас был почти вечер.

Я был привален к куче камней, а под голову мне сунули какую-то скатанную одежду. Майкл и Мерседа лежали справа от меня. Оба спали. Они были закутаны в одеяла и чувствовали себя, очевидно, хорошо. Между ними сидели Линда и Данель и охраняли их.

Надо мной дежурила Эва Лапторн и девочка, с которой я познакомился в холмах под Коринфом.

– Эй, – сказала Эва, когда я сел, выпрямился и попытался расправить затекшие мышцы. У меня все болело.

– Добро пожаловать в нашу компанию, – ответил я. – Как я вижу, ты доставила ребенка домой. Поздравляю.

– Не совсем, – призналась Эва. – Это ребенок доставил меня домой! Я заблудилась в лесу.

– Меня это удивляет! – Конечно, я ни минуты не думал, что все получилось иначе.

Я посмотрел на Элину. Она подтянула колени к подбородку и задумчиво ковыряла пальцы ног. Пальцы на ее ногах – как и на руках – странным образом приспособлены для этого.

– И все вдруг снова здесь, – сказал я про себя. – Не только кавалерия Соединенных Штатов, но и золотистые девушки. Столько везения в один день у меня не было с тех пор, как…

Я остановился, так как мне не припомнилось ни одного примера. Но то, что я пытался шутить, было хорошим признаком.

Все, кажется, было в порядке. Лесные жители проделали отличную работу.

Эва смотрела на меня со смесью растерянности и веселья. Выражения лица девочки я определить не мог.

– С Майклом все в порядке? – спросил я.

Эва кивнула.

Данель покинул брата с сестрой и подошел ко мне. Я поднял в шутливом салюте руку, но сделал это вполне серьезно.

– Большое, большое спасибо, – сказал я. – Вы стреляли классно.

Он помедлил и кивнул. Мне кажется, это было ответом скорее на мое приветствие, чем на мои слова.

– Ты уверен, что с тобой снова все в порядке? – спросила Эва.

– Совершенно уверен. Только я голоден, очень-очень голоден. Кроме того, мне нужен укол, но их у нас нет. Я удовольствуюсь едой.

– Нужно минутку подождать. – Эва встала и пошла прочь. Через несколько шагов она обернулась и сообщила: – Там кто-то хочет с нами поговорить.

– Не Макс?

– Похитительница, – пояснила Эва.

– Пусть подождет! Мы примем ее после главного блюда и ни минутой раньше. – В действительности же все во мне жаждало поговорить с кем-то, кто, вероятно, мог дать объяснение всей этой печальной неразберихе; но протокол должен быть соблюден.

Я опять направил свое внимание на Данеля и девочку. Так как я знал, что никто их них не понимал ни слова из того, что я говорил, то я не особенно обращал внимание на свою речь. Мы втроем сидели рядом, пока не вернулась Эва. Ничего не произошло, и все-таки мне показалось, что это не было потерянным временем. Это что-то означало, что мы сидели вместе. Данель не мог быть благодарен мне за спасение брата и сестры больше, чем я ему за свое спасение. И для того, что мы ощущали, слова были не нужны.

Как я и потребовал, женщина появилась сразу же после главного блюда. Данель ушел, но девочка осталась. Она не проявила никакой реакции на приход женщины. Между ними не было видно ни следа враждебности. С теорией о киднэппинге это как-то не согласовывалось.

– Ваше имя Грейнджер, – сказала она.

– Верно.

– Вы здесь представляете Титуса Чарлота?

– Это она. – Я указал на Эву. – Я только служащий.

Женщина не почувствовала шпильки. Да этого и нельзя было от нее ожидать.

– Вы не беспокойтесь, – успокоил я ее. – Думаю, нет никакой необходимости доставлять вас снова на Нью Александрию, если вы не хотите. Мы должны взять только девочку. Пожалуйста, объясните нам все. Не для Титуса Чарлота. Для меня.

– Что вы знаете о колонии? – спросила она.

– Ничего.

– Элина вас знает.

– Да, я однажды посадил ее в автомобиль на воздушной подушке. Она, кажется, попала тогда в трудное положение. Я боялся, что мне не удастся ее выручить. Ее схватили полицейские.

Она холодно и изучающе посмотрела на меня. Полагаю, ее отталкивало мое поведение. Очевидно, она знала об этом деле намного больше меня, а о моей персоне вообще ничего не знала.

– Послушайте, я хочу сказать вам откровенно, что мне нужно, попытался я снова. – Если Эва рассказала вам что-то другое, это ее дело. Я работаю у Чарлота. Но с колонией я не имею никаких дел и ничего об этом не знаю. Только ради точности: я не ценю ни Чарлота, ни его методы, но это сейчас неважно. Он сообщил мне, что вы подкупили Тайлера и увезли девушку. Он не знал, по какой причине. Он сказал, что вы не мать девушки, и поэтому может быть возбуждено дело по обвинению в похищении ребенка. Я послан сюда, чтобы вернуть девочку, и я намерен это сделать, если вы не назовете мне несколько очень хороших контраргументов, которые подтвердит девочка. Мне нет никакого дела до того, чтобы заставить вас предстать перед судом или что там еще намерен в отношении вас сделать Чарлот. Вы можете остаться, если, конечно, сможете договориться с людьми «Зодиака». О'кэй?

– Элина может вернуться, – спокойно ответила она. – Мы уже готовы. Я взяла ее не против ее воли. Она знала, что я делаю и почему делаю.

– Она поняла? – спросила Эва. – Она же еще ребенок.

– Значение того, что я сделала, она понять не могла, – согласилась женщина. – Верно, она еще ребенок. Но она еще и индрис. Она это знала.

– Хорошо, – вмешался я. – Мы принимаем это. Расскажите нам всю историю.

Она сделала это, и история была следующей:

Все люди, завербованные в колонию, были добровольцами из района, занятого людьми «Зодиака». Нью-александрийцы хотели знать, что они могут показать нам, а мы хотели знать, что могут показать нам они. Мне кажется, большинство из нас намеревались вернуться, не думая, что проведенные на Нью Александрии годы принесут какую-либо пользу. Так оно и получилось. Мы вряд ли могли чему-то научиться от нью-александрийцев, чему бы мы уже давно не научились от людей «Зодиака». В принципе, мы поняли только, что вы не можете нас понять.