Текст книги "Родишься только раз"

Автор книги: Бранка Юрца

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Поездом к отцу

Во время войны Антанта заключила союз с Италией, заплатив ей за это Приморьем, Горицей и Триестом вместе с Крапивой. Наша судьба была решена.

Папа не мог дождаться, когда мы приедем к нему в Марибор. Трудно ему было без жены, без дочурки и без сына Кирилла.

Он долго искал квартиру для своей молодой семьи. Будь у него побольше денег, он бы ее давно нашел, но вот дешевую квартиру найти было не так-то просто. А пока он написал маме, чтоб сходила к фотографу и снялась вместе с детьми – пусть у него будет хоть наша фотография. Мама тут же поехала с нами в Триест к фотографу. Так у нас появилась первая семейная фотография, фотография без отца, фотография, которую мы до сих пор храним как семейную реликвию.

Фотограф посадил маму в кресло. Она и сейчас сидит в нем, молодая и красивая. На ней отделанная кружевами кофта с широкими рукавами, собранными у запястья, и широкая юбка до пят. Талия тонкая, совсем осиная. Правая рука покоится на спинке плетеного кресла, левая – на коленях. Она горда собой и детьми – единственным своим достоянием.

Так маму посадил фотограф. По одну сторону стоит Кирилл, этакий сорванец в штанишках чуть ниже колен и с обручем, которого у него никогда не было. По другую руку стою я в длинном просторном платье с пышными рукавами. Сзади кулиса с изображенными на ней кустами и птицами.

Фотографию мама сразу же послала отцу в далекий Марибор.

Вскоре отец написал, что снял для нас квартиру. Правда, она недорогая, небольшая и скромная, но все же она ждет нас, и мы должны приехать. Ехать надо поездом. В такой-то день и час он встретит нас на вокзале.

Мама без конца повторяла: „Уезжаем к отцу!“

Мы покидали Крас с таким чувством, будто отправлялись в очень далекое путешествие.

От Краса до Марибора двести пятьдесят километров. Чтобы добраться до него на машине, нужно три часа, на вертолете – пятнадцать минут, на самолете – всего-навсего пять. Это теперь, а тогда…

Тогда мы ехали по знаменитой Южной железной дороге на старом, добром, скором, самом скором поезде, какие мы только видели.

Впереди шел паровоз, который приводила в движение паровая машина, с шипением пускавшая вверх белый пар.

Мы взобрались в вагон и сразу побежали к окну. Мама спустила стекло, помогла нам влезть на скамьи, и мы дружно замахали бабушке и тете Франце, провожавшим нас в дальнюю дорогу.

Поезд тронулся. Бабушка и тетя Франца становились все меньше и меньше и наконец совсем скрылись из виду.

Мы сели на скамейку. Мама – посередке, мы с братом – по бокам. Долгожданное путешествие к отцу, которому было очень трудно без нас, началось.

– Мама, куда мы едем? – спросил Кирилл.

– К отцу.

– Куда к отцу?

– Далеко-далеко.

– Куда далеко?

– К отцу.

Мы с братом были в восхищении и без устали повторяли свои вопросы.

Потом нам это надоело.

Колеса, бежавшие по светлым рельсам, пели свою песню. Услышала ее первой мама.

– Тише, тише, – сказала она. – Послушайте!

– Что послушать? – спросил брат.

– Послушайте! Услышите, как колеса поют. О чем говорят колеса?

Мы притихли и стали прислушиваться. Поезд спешил, и торопливые колеса все вертелись и вертелись. Только зачем они вертелись? Чтоб поскорей привезти нас к отцу!

Мама сказала:

– Колеса говорят: „Поезд спешит!“

– Куда спешит?

– К отцу!

Тут она нас обняла и звонко рассмеялась.

– Ну, слышали, как говорят колеса?

Мы снова прислушались, и мама опять сказала:

– Поезд спешит.

– Куда спешит?

– К отцу!

Мы уловили ритм колес и вместе с ними напевали песенку, которую пел поезд.

Дорога была долгой. На редкость долгой. Ей просто не было конца.

Вскоре и песня колес нам наскучила.

Теперь мама показывала мелькавшие за окном деревья, ручейки и речки, стада коров на лугах, дома и людей на дороге.

Станции шли одна за другой. Но нашей все не было.

– Мама, куда мы едем? – в который раз спрашивала я.

– Ты же знаешь, к отцу!

– А куда к отцу?

– Далеко-далеко!

Игра, которая нас так забавляла, неожиданно прекратилась.

– Мама, мама, мы не едем далеко, мы едем в Марибор! – веско заявил брат.

Я навострила уши:

– А где Марибор?

– Еще одна остановка, и еще одна…

Но маме больше не удавалось успокоить меня.

Когда поезд останавливался, я хватала ее за руку и тащила к выходу, на перрон, к отцу.

– Уже Марибор!

На каждой остановке мне хотелось выйти из вагона. В Марибор. К отцу.

– Нет, нет, еще не Марибор! – говорила мама.

– Уже, уже, уже…

– Тогда ступай одна!

Я пошла по вагону к выходу.

Мама догнала меня, взяла на руки и понесла назад. Теперь уж я смирно сидела на своем месте.

В Марибор мы приехали очень усталые.

Там нас встречал отец.

Мама помахала ему в окошко. И мы с братом, встав на скамейку, тоже.

– Папа здесь! – кричала мама. – Видите его?

Папа стоял на путях и тоже махал нам. Прямо по рельсам подбежал он к нашему поезду.

Наконец мы все трое были в тамбуре вагона, а внизу, у ступенек, стоял наш папа.

Я протянула руки, и папа подхватил меня. Он поднял меня, как пушинку, обнял, поцеловал в обе щеки и поставил на землю рядом с собой.

Потом он взял Кирилла и поднял его так высоко, что мне показалось, будто он вот-вот взлетит. Еще мгновение – и брат уже стоял на земле рядом с ним.

Затем он подал руку маме, и она спустилась на перрон. Они обнялись, и отец растроганным голосом проговорил:

– Я так вас ждал!..

– Теперь мы все вместе, – сказала мама.

С Похорья задул холодный ветер.

– Ой, как здесь холодно! – воскликнула мама.

– Это тебе не Крас, – сказал отец, – зимой здесь ходят в пальто…

В Крапиве у мамы не было никакого пальто. Первое пальто она себе завела перед отъездом в Марибор.

На тележку, которую отец одолжил у хозяина дома, родители сложили весь наш скарб, впряглись в дышло и двинулись в путь.

Кирилл спокойно шагал рядом с ними, а я все время хныкала и капризничала, и отцу пришлось взять меня на руки. Я тут же крепко заснула.

Так мы оказались на другом конце нашей родины.

Отец снял квартиру в старом, приземистом одноэтажном доме на берегу Дравы, у самого железнодорожного полотна. Неподалеку был огромный мост, по которому ходили поезда в Марибор и обратно.

За нашим домом находилась конюшня, где громко ржали и били копытами скаковые лошади, принадлежавшие господину Тралину. Мы часто видели, как он вместе с женой катил по нашей улице в экипаже, запряженном парой бойких, породистых рысаков.

По соседству с нами жили Центнеры. Отец Центнер был точильщик. Он возил на тележке свое точило, кричал под окнами: „Точим ножи и ножницы!“ – и точил все, что ему давали. Никогда у нас не было таких острых ножей, как в то время, когда мы жили у Дравы.

Итак, мы жили в Мариборе, в который после войны понаехало много народу с Адриатики.

Сколько раз я слышала, что Марибор лучшее место на земле, что это прямо-таки штирийский[1]1
  Штирия – область на северо-востоке Словении.


[Закрыть] Меран.

Я тогда не понимала, что хотят сказать люди этим сравнением, но угадывала, что в нем высшая похвала Марибору, и всю жизнь гордилась Марибором и его жителями.

Весной нас, ребят, охватывало какое-то особенное нетерпение в этом штирийском Меране. Мы просто не могли дождаться, когда наконец сбросим башмаки и будем бегать босиком по мягкой траве, по дороге, по двору.

Много лет спустя мне довелось побывать в настоящем знаменитом Меране, который одолжил Марибору частицу своего славного имени. Меран – это альпийский городок в Италии, угнездившийся высоко в горах, обвеваемых теплыми морскими ветрами.

– Откуда вы? – спрашивали нас погонщики мулов.

– Откуда? Из штирийского Мерана!

– Значит, из Марибора!

– Вы, возможно, из Марибора, а мы из штирийского Мерана. – заметили мы и так припустили вперед, что только искры полетели.

Панамка осталась на поле боя

Не помню, какой был день – будни или воскресенье.

Помню только, что мама стояла на пороге.

Мы жили на Драве, в низеньком, покосившемся, приземистом домишке.

Папа, брат и я собирались в дорогу.

Мама, в завязанном сзади платке, стояла в дверях и скорее для очистки совести молила:

– Пожалейте меня, не ходите!

Лицо ее выражало тревогу.

– Я пойду с папой! – решительно заявил брат и, помахав словенским флажком, выжидательно воззрился на отца.

– Ну, ребятки, пошли! – бодро сказал папа, пропуская мимо ушей мамины просьбы.

– Не бери детей! – опять простонала мама.

Она просила и умоляла, но отец был не из тех, кого можно переупрямить.

Мы с братом прижались к отцу, взяли его за руки и зашагали с ним в сторону Заречной улицы. Я спешила изо всех сил, боясь, как бы мама не передумала и не вернула нас домой.

Я оглянулась: мама все еще стояла у порога и смотрела нам вслед.

Итак, победа за нами! Мы шли в город! Шли по Заречной улице, которая спускалась вниз, под железнодорожный мост, а потом снова поднималась наверх.

Драва была такая широкая, что я едва видела другой берег. Мутная и быстрая, она яростно билась о бетонные сваи моста.

Мы шли по берегу Дравы в ту сторону, откуда она текла.

– Чья Драва? – спросил брат и глянул на отца.

– Драва наша! – ответил он.

– Наша! – подтвердила я.

– А чья Сава? – погромче спросил Кирилл.

– И Сава наша! – ответил папа.

– Наша! – словно эхо, повторила я.

– А Соча? – спросил Кирилл еще громче.

– Наша! – ответил отец.

– Наша! – присоединилась к нему я.

Эти слова мы повторяли снова и снова, утром, в постели, за обедом и ужином – всегда, когда папа был дома. Они стали нашим гимном, нашей любимой игрой. Я участвовала в этой игре, даже не подозревая, что тем самым мы осуждаем захватчиков, посягнувших на нашу словенскую землю вдоль реки Сочи.[2]2
  Словенская территория вдоль реки Сочи после первой мировой войны отошла к Италии.


[Закрыть] А теперь кое-кто зарился на наш город Марибор.[3]3
  После распада Австро-Венгрии в 1918 году австрийские националисты хотели присоединить к Австрии словенскую территорию вдоль реки Дравы с городом Марибором.


[Закрыть]

Дома об этом постоянно говорили, и я себе живо представляла каравай пшеничного хлеба, от которого другие хотят отломить по куску. А я бы никого не подпустила к нашему караваю.

Папа посмотрел на меня и потянул за руку:

– Шагай, дочка, шагай!

Я поглядела вверх, чтобы увидеть его лицо, и моя панамка слетела на землю. Папа нагнулся, поднял ее и нахлобучил мне на голову:

– Смотри, больше не теряй!

Через некоторое время я пощупала затылок – панамка была на месте. Успокоенная, я снова залюбовалась отцом, который казался мне просто великаном.

Иногда, когда у него было хорошее настроение, он сажал меня на колени и снимал майку, показывая след от раны, полученной в Галиции. Я водила пальцем по шраму, а папа говорил:

– Знаешь, дочка, если б пуля вошла на миллиметр ниже, то у тебя с Кириллом уже давно бы не было отца.

Но сейчас мы все трое были вместе. Мы шли по широкой ухабистой улице мимо особняков зажиточных горожан. Ставни везде были закрыты, но мы все равно чувствовали на себе враждебные взгляды обитателей этих особняков. На улице была толчея – это простой люд спешил на Главную площадь, где должен был состояться митинг.

Мы подошли к мосту. Над нами распростерлось ясное небо, слева темнел зеленый хребет Похорья, который представлялся мне могучим зверем, охранявшим город.

Мост уже кишмя кишел людьми. Мы слились в единый поток, пересекавший бурливую Драву.

На Главной площади стояла украшенная цветами трибуна. На нее один за другим поднимались ораторы. Папа хлопал всем подряд, я, глядя на него, тоже хлопала своими маленькими ладонями.

Сквозь толпу протискивался парень с флажками. Получив, как и все, два флажка, словенский и югославский, я тотчас замахала ими.

Вдруг я почувствовала неимоверную усталость и принялась с ожесточением дергать отца за штанину, требуя, чтобы он взял меня на руки.

– Ну, что с тобой делать, плакса-вакса, – вздохнул отец и посадил меня на плечи.

Я сразу стала выше всех. С высоты своего пьедестала размахивала я флажками и смотрела, как участники митинга строятся в колонну.

– Кирилл! Идем!

Папа должен был идти в ногу с остальными, и брату приходилось бежать вприпрыжку.

– Кирилл, не отставай, – поминутно подгонял его отец. – А ты, дочка, еще наверху?

– Да, да, да! – кричала я, болтая ногами и молотя отца в грудь.

Колонна повернула на Ветринскую улицу.

– Чей Марибор? – громко спросил папа.

– Наш! – так же громко ответил Кирилл.

– Наш! – закричали демонстранты.

– Чья Драва? – опять спросил отец.

– Драва наша! – закричали в колонне.

– Наша! – закричала я вместе со всеми.

В эту минуту из боковой улицы вынырнула толпа живущих в нашем городе австрияков и их приспешников. В руках у них были дубинки.

Они хотели, чтоб Марибор стал австрийским, хотели откусить от нашего каравая.

– Убирайтесь туда, откуда пришли! – до хрипоты орали нападающие.

– Мы словенцы и Марибор словенский! – прокричал мой отец.

– Австрийский! – ревела толпа с дубинками.

Папа поставил меня на землю – ему приходилось отбиваться от разъяренной толпы. Началось настоящее побоище и давка. Я уже собиралась заплакать и позвать отца, но в эту самую минуту у меня вырвали флажки, изломали их, изодрали в клочья, швырнули на землю и стали топтать ногами.

Я нагнулась, чтоб подобрать то, что осталось от флажков, и панамка, которой я так гордилась, опять упала. Только я подняла затоптанный флажок, как отец потянул меня за руку. Следом за тем он взял за руку брата и вместе с нами вошел в колонну. На лбу у него красовалась огромная шишка.

Вслед нам неслась враждебная песня. Песня повторялась снова и снова, и с каждым разом все враждебнее. Я чувствовала, эти осипшие горланы так и норовят уничтожить нас своей гнусной песенкой.

– Что они кричат? – спросила я у отца.

– Оскорбляют нас, словенцев.

Весь день шли схватки между австрияками и патриотами, не желавшими отдавать чужим свой Марибор.

Солнце уже осветило полмира, когда мы вернулись домой. У двери нас поджидала мама. Казалось, она вообще от нее не отходила.

Увидев всех троих, она облегченно вздохнула, а потом, заметив на лбу у отца шишку, сказала:

– Лучше б дома сидел!

Отец притворился, что не слышал ее слов.

– А ведь мы сегодня помогли Марибору! Не так ли, ребятки!

Для Кирилла этого было вполне достаточно. Словно в ответ, он прокричал на всю кухню:

– Чья Драва?

– Что с тобой? – удивилась мама.

Мы с отцом подхватили:

– Драва наша!

– Чей Марибор?

– Марибор наш!

– Наш, наш, наш! – с азартом бубнила я.

Мама взяла меня на руки и только тут обнаружила, что я без панамки. Она тотчас принялась выяснять, куда делась моя панамка. Я пощупала голову – панамки на ней больше не было!

Отец глянул на меня и весело рассмеялся.

– Панамки нет! Панамка осталась на поле брани!

Его звонкий смех заполнил собой всю кухню. Мы – мама, брат и я – тоже засмеялись. На поле боя, где текла кровь и где валялись изломанные флажки, лежала и моя панамка.

Старания мамы, стремившейся во что бы то ни стало оградить нас от всякого зла, были напрасны.

Дразнилку, высмеивающую словенцев, я много раз слышала в Мариборе.

Мы с братом гуляли во дворе, бегали по нашей улице и говорили по-немецки.

Тогда нам было все равно, лишь бы понимать друг друга.

Прошел год. Мы подросли и уже понимали, что мы словенцы, что австрийцы нас не любят. Теперь мы играли только со словенскими ребятами и говорили только по-словенски.

– Проклятые чичи! – дразнили нас. – Ступайте туда, откуда пришли!

А мы в ответ кричали, что мы не чичи, а приморцы, словенцы и что Марибор словенский.

Румяное яблочко

Кто не любит яблоки, да еще румяные? Они такие вкусные, сочные, ароматные, и у каждого свой особый запах, свой вкус.

В детстве я редко ела фрукты, хотя и жили мы в Мариборе, среди садов, где поспевали чудесные сортовые яблоки, сладкие груши и сочные персики, не говоря уж про черешню и вишню – сладкую и с кислинкой, при виде которой у нас тоже текли слюнки.

Помню, какими жадными глазами смотрела я на горы фруктов на базарной площади. Яблоки были дешевые, но мы все равно не могли их купить.

И тем не менее мое первое воспоминание о яблоках связано именно с Марибором.

Может быть, я бы про них давно забыла, если б не одно-единственное яблочко.

Послушайте, что случилось с этим злополучным яблоком.

Нам трудно было прожить на жалование, которое отец приносил в дом по первым числам, и потому в те дни, когда он был свободен от службы, родители помогали одному крестьянину.

Крестьянин заплатил им за работу румяными яблоками.

Той осенью яблоки уродились на славу, их было так много, что приходилось колышками подпирать ветки, гнувшиеся под тяжестью плодов.

Родители очень обрадовались, когда получили яблоки. Ведь дома их ждали дети, которым так хотелось поесть вволю яблок!

Они привезли их на тележке. Дома развязали мешки и высыпали яблоки на пол прямо посреди комнаты. Мы с братом словно зачарованные смотрели, как растет гора ядреных душистых яблок.

Осенью к нам приехала погостить тетя Луиза. Она приехала из Крапивы, из нашей родной деревни. Она была с ног до головы в черном. Даже платок на голове был черный. Тетя Луиза привезла нам привет от бабушки и от маминых сестер, моих теток, а еще – ветку терпко пахнущего розмарина с Краса. Из дорожной сумки она достала узелок с гостинцами, развязала его, и глазам моим представился сладкий пирог, который испекли для нас Тышлеры. Тетя Луиза испекла сдобный хлеб.

– Отведайте-ка моего хлеба! – говорила она, подвигая к нам огромный каравай.

Я жадно заталкивала в рот пышный, сдобный, божественно вкусный хлеб, а глазами пожирала тонкие ломтики копченого мяса, которое тоже привезла тетя.

Тетя Луиза посадила меня на колени и стала ласкать.

Папа вспомнил про наши яблоки. Он знал, что в Крапиве их мало. Там родится инжир, персики и виноград, но таких вкусных яблок, как здесь, и в таком изобилии в Приморье вообще не бывает.

– Пойдем, я покажу тебе, сколько у нас яблок! И каких! На всем Красе не наберешь столько, сколько их вот в этой самой комнате!

Мама открыла дверь. Тетя ссадила меня с колен, встала и пошла в комнату. В дверях она застыла от изумления. Она еще никогда не видела сразу столько яблок и восхищалась ими, как маленькая.

– Съешь яблочко, вкусное! – предложила мама.

Тетя наклонилась, чтоб взять яблоко. Но не тут-то было. Я мигом подскочила к ней, схватила ее за юбку и стала изо всех сил оттаскивать от яблок.

– Нельзя, нельзя! – кричала я не своим голосом.

Тетя Луиза с удивлением посмотрела на меня.

– Нельзя, нельзя, нельзя! – вопила я, глядя то на отца, то на маму, то на брата, но они стояли как истуканы, не желая помочь мне ни словом, ни делом.

– Ну и жадюга же ты! – бросил мне отец.

– Как ты себя ведешь? – поддержала его мама.

Мама, папа и брат вспыхнули до корней волос. Вообразите, какая жадная девчонка! И откуда только такая взялась!

Тетя Луиза взяла яблоко и вонзила свои здоровые зубы в белую сочную мякоть. Я заплакала и опять потянула ее за юбку. Глубоко уязвленная тем, что не смогла отстоять яблоки, я вся залилась краской. Мама взяла меня на руки и принялась уговаривать: почему бы тете Луизе не съесть яблочко, ведь у нас их целая гора! Мы должны угостить тетю Луизу – она приехала издалека…

Но никакие увещевания не помогали. Все мамины слова отлетали от меня, как от стенки горох. Тогда она перешла к шлепкам.

Я заревела пуще прежнего. Слезы осенним дождем текли по моим щекам. Я стала утирать глаза кулачками и неожиданно заснула. Голова моя свесилась на грудь, и мама положила меня на кровать.

Тут мои воспоминания меркнут. Как падучая звезда – блеснет на небе, и нет ее.

Воспоминания! Они как сито, через которое просеивают муку, прежде чем замесить хлеб.

Это сито с нами всегда. Оно непрестанно просеивает наши воспоминания, которые то и дело проскакивают сквозь дырочки в бездну забвения.

Воспоминание о горе яблок и об одном-единственном яблочке, которое я хотела отнять у тети Луизы, живет в моей памяти и по сей день.

Вскоре тетя Луиза простилась с нами. Она уезжала далеко на юг, домой. С собой она взяла несколько румяных яблок. Я вместе со всеми с упоением отбирала наливные, спелые яблоки и, кладя их в дорожную сумку, приговаривала: „Для бабушки… Для тети Францы… Для тети Марии… Для Тончека (моего двоюродного брата)… Для ребят…“

Потом мы провожали тетю Луизу. Она стояла у окна вагона и махала нам рукой. Мне она тоже махала – я чувствовала это всем сердцем, а ее большие карие глаза светились улыбкой.

Поезд тронулся. Тетя Луиза все уменьшалась. Уже видна только ее поднятая вверх рука. Наконец поезд исчез. Тетя Луиза везла яблоки для всех своих крапивчан.

Зимой розы не цветут

Папа сидел на табурете и легонько покачивался. Я сидела у него на коленях. В плите потрескивал огонь. Уже смеркалось. На улице шел снег.

Отец раскурил трубку и пустил синий дым прямо мне в лицо и в ухо. Я чуть отстранилась и посмотрела на него: усы под носом стоят торчком, клочковатые брови выгнулись дугой, а темные сияющие глаза улыбаются мне.

– Ну-ка, дочка, скажи, ты меня любишь?

Я опять посмотрела на него – папа меня любит! Счастливая, я прижалась к нему и воскликнула:

– Люблю!

– Сильно?

– Сильнооо!

– Я хочу знать как! Скажи же! Вот на такой волосок? – И он снял с моего плеча волосинку и показал ее мне.

– Нет, нет! Больше!

– Ну так как же? На мой палец?

Он согнул указательный палец и поднес его к моим глазам. Я отстранила от себя палец вместе со всей рукой и сказала:

– Больше, больше, больше!

– Как же, дочка? – допытывался отец. – На пядь?

– А где эта пядь? – спросила я, внимательно оглядывая отца.

Папа раздвинул большой и указательный пальцы и показал мне свою пядь.

Но пядь пядью, а любовь любовью, ее не измеришь ни волоском, ни пальцем, ни пядью.

– Больше!

– Так как же? Я хочу знать!

Я спрыгнула на пол, встала на цыпочки, вытянула вверх руки и закричала:

– До звезд!

Папа на радостях пощекотал меня, и мы оба засмеялись. Я была очень довольна. До звезд!

– Доченька ты моя!

Папа посмотрел в окно. Снег все еще шел.

– Ох-хо-хо! Как же это до звезд? Погляди, какой снег валит, ничего не видно.

Я тоже глянула в окно и увидела снежинки. Они летели тихо-тихо. Но я не сдавалась.

– Все равно до звезд!

Невидимое прядево мрака окутало нас молчанием. Папа качнулся на табурете, словно пробуя его прочность, и посадил на другое колено Кирилла. Оба мы ехали верхом в метель и пургу.

– Давайте споем! – предложил отец.

– А что? – спросила мама.

– Ну хоть бы эту: „Зимой розы не цветут“.

И мы запели:

 
Зимой розы не цветут,
Где же, красная девица, я нарву тебе букет?
 

Мы спели эту песню, потом другую, третью… Все были довольны.