Текст книги "Скопа Московская (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Что у нас с нарядом? – спросил я, инспектируя пушечный двор.

– В полном порядке наряд, князь-воевода, – доложил Валуев. – Пушки вычищены. Картузов здешние бабы нашили столько надо и ещё два раза по столько же. А вот пороху и ядер маловато будет. Ежели станем выбивать Жигимонта из стана, так и вовсе, почитай, нет.

– В Смоленске запасы порохового зелья да ядер велики, – встрял Паулинов. – Ежели с городом снестись, так оттуда можно взять.

– Так нам ляхи и дадут провести такой обоз, – усмехнулся я. – Не слепые они и не дураки. Но ежели прижмёт, так и у Шеина будем брать с риском.

– От царя нет вестей? – спросил у меня Елецкий.

– Пока никаких, – кивнул я.

Следующий вопрос так и повис в воздухе, невысказанный. Слишком уж невесёлые перспективы он перед нами рисовал.

* * *

А в то время, когда войско Скопина-Шуйского стояло у Царёва Займища, на Москве шла настоящая битва между его родичами – князьями Шуйскими. Они сидели в личных покоях царя, куда никому кроме братьев его хода не было. Лишь самые доверенные слуги Василия IV прибирались здесь, да расставляли для него и царёвых братьев кушанья да вина на столах. Потому как долго шли у них споры, редко соглашались друг с другом Дмитрий с Иваном. Старший же, царь Василий, предпочитал помалкивать, слушать как братья препираются, а после объявлять им своё решение, с которым оба могли не соглашаться, однако и спорить не смели.

– И пущай побил Мишка ляхов, да не добил их, – хулил князя Скопина Дмитрий Шуйский. – Не стал преследовать Жолкевского, а засел в таборе, да и сидел там, покуда гетман сам не ушёл.

– Доносят, что гетман следующим утром уже ушёл, – напоминал ему Иван Шуйский, прозваньем Пуговка, младший из царёвых братьев. – Куда же за ним по ночи гнаться?

– Жолкевский чай прошёл ночью к самому нашему табору, да и ударил, – настаивал Дмитрий, – а Мишка не решился.

– То после битвы было, – возражал Иван. – Кони приморены, люди уставшие. Не след ему было пускаться в погоню. У ляхов, поди, и кони заводные были, чтоб удирать сподручней.

– Может и так, да не след Мишке так заноситься после победы-то, – зашёл с другой стороны Дмитрий. – Медлит он, стоит под Займищем, шлёт сюда слёзницы, просит людей да припасу. А у нас вор в Калуге сидит, да казаками обрастает, силу набирает, пока Мишка мешкается.

– Вот и надо ему послать людей, да припасу, чтобы поскорее выступал к Смоленску, бить Жигимонта, – настаивал Иван. – Он желает, чтоб я к нему воеводой поехал с тем подкреплением, так и славно. Я с ним не во вражде, как ты, Димитрий, авось, при мне-то он и раскроется, ежели и правда враг он нам.

– Не верю я, что Миша враг, – неожиданно проговорил царь Василий. – Вся Москва была его после того, как он молитвами патриаршими от смерти спасся. Захоти он, и мог бы как я в последний день Гришки-самозванца войти в Кремль, да скинуть меня с престола. А тебя, брат, в подвал, а то и сразу на плаху отправить.

– Хитёр он да ловок… – начал было Дмитрий, но царь остановил его жестом.

– Довольно хулить его, Димитрий, – отрезал Василий. – В злобе своей на него ты обо всём позабыл. Быть может, тебе в Суздаль, в вотчину нашу отправиться, отдохнуть там.

Это была весьма жестокая шутка, потому что из Суздаля лишь недавно ушёл воровской воевода Александр Лисовский, и как доносили оттуда, в городе осталось целыми лишь семьдесят восемь дворов. Отправляться в разорённую вотчину, куда в любой момент могли нагрянуть ляхи, литвины или сторонники засевшего в Калуге самозванца, у князя Дмитрия не было ни малейшего желания. Это была бы даже не опала, а изощрённая казнь, напоминавшая о временах правления недоброй памяти Грозного царя.

– Бери стрельцов три приказа, – велел царь брату Ивану, – да припаса огненного побольше к пушкам и пищалям. И про съестной не забудь. Снаряжай большой обоз в Царёво Займище. Да наказ мой передай Мише, чтобы выступал на Жигимонта со всей поспешностью, как только подкрепление твоё получит.

– А мне при нём остаться или сдав людей да припас к тебе возвращаться? – спросил Иван.

– Оставайся при Мише, – кивнул ему царь. – Прав ты, Ваня, на тебя он зла не держит. И ежели есть у него что дурное на душе, так может и поверит тебе, а ты мне донесёшь.

– Клянусь в том, государь, – заверил брата князь Иван, – и крепкую клятву свою не нарушу. На том и крест целую.

На то царь Василий его благословил, а брат их Дмитрий только зубами скрипел, чувствую, как власть и влияние на старшего брата утекает у него, как вода сквозь пальцы. Да только скоро на Москве ни Мишки-выскочки, ни Ивашки-Пуговки не останется, вот тогда царёвы уши снова будут в полном его, Дмитрия, распоряжении.

* * *

Прибытие обоза войско встретило так, словно все в нём увидели родственника, которого давно считали покойным, а он возьми да и постучись в дверь по утру. Конечно, я и Делагарди с воеводами и старшими офицерами наёмников знали о том, что подкрепление придёт, однако до поры эту весть держали в тайне. Не стоит об этом болтать лишний раз, мало ли что может по дороге произойти. Я слишком хорошо помнил налёт лисовчиков, атаковавших нас ещё до Можайска, хотя там их быть вроде никак не должно. Да и отсюда новость могла раньше уйти к Жигимонту, отчего-то я был уверен, что у польского короля есть наушники в Царёвом Займище. Мы тут торчим уже достаточно долго, и через городок за это время прошло очень много людей, а солдаты нового строя, стрельцы и наёмники, конечно же, не умели держать языки за зубами и выбалтывали в местных кабаках все новости, какие только узнавали.

Кабаков, кстати, для такого невеликого городка, а то и большой деревни, каким было Царёво Займище, здесь оказалось как-то очень уж много. Их открывали все кому ни лень, прямо в заброшенных домах, которые не успел никто занять или купеческих лабазах, стоявших пустыми по военному да и вообще смутному времени. Как только войско уйдёт, закроются почти все, останется, наверное, лишь один – больше местным и не надо. Да и ходить туда почти что некому.

Очень уж многие из местных жителей предпочли пойти в солдаты нового строя, а то и посошную рать, ведь это освобождало из крепости, давало шанс на свободу, несмотря на цену, которую приходится платить своим потом и кровью. Конечно, если у тебя есть семья и какое-никакого хозяйство, то вот так всё бросить и уйти в солдаты мало кто решался, но осада разорила слишком многих жителей Царёва Займища. У них не то что хозяйства не осталось, даже прокормиться многим было нечем. Вот и шли в войско, тут хотя бы кормят, а уж работа не тяжелей, чем в поле.

Вёл обоз ехавший верхом князь Иван Шуйский, прозванный Пуговка. В отличие от брата Дмитрия, самый младший из моих дальних дядьёв предпочитал седло возку. Он ловко спрыгнул с коня передо мной и сделал широкий жест, указывая тянущиеся по дороги телеги и колонны стрельцов.

– Принимай, воевода, от царя подкрепление, – сказал он, широкой улыбаясь. – Три полных приказа московских стрельцов, да обоз с припасом огненным да провиантом для людей и фуражом для коней.

– Благодарность моя царю от всего сердца, – заверил я Ивана. – Идём же ко мне в дом, надо переговорить нам.

Я занимал лучший дом во всём Царёвом Займище, он принадлежал, конечно же, старосте. Да тот умер ещё под самый конец осады, не молод был, и пускай пайку получал солдатскую, но и этого оказалось мало для поддержания сил. Супруга его померла давно, дети выросли, однако пока избу занимали воеводы никто из них и не думал предъявлять своим права на отцово наследство.

– Славно ты тут устроился, Михаил, – усмехнулся князь Иван, усаживаясь за стол. Там уже стояла снедь да квас и пиво. – Прямо врастаешь тут в землю уже.

– Скоро двинемся мы к Смоленску, – заявил я, принимая его упрёк. – Довольно у меня теперь и людей нового строя, и пик для них, чтобы было чем удивить Жигимонта с его ляхами. А вот кое-чего всё же недостаёт.

– Помилосердствуй, Михаил, я же три полных приказа московских стрельцов привёл, – всплеснул руками князь Иван. – Кого же ещё не хватает, воевода?

– Конницы почитай не осталось у меня, – ответил я. – Вот кто нужен. Без неё, одной только пехотой, ляха не побить. Под Клушиным я положил почти половину детей боярских, что была к меня. Многие после разъехались по поместьям, раны лечить да здоровье поправлять. А без конницы ляха не побить. Не выстоит пехота одна против жигимонтовой рати.

– Так ты, Михаил, всех, кого можно из Москвы забрал, – развёл руками князь Иван, – да и с городов окрестных тоже. Неоткуда взять ещё поместной конницы.

– Так не Москвой единой государство наше сильно, – заявил я. – Есть ещё воеводы, что царю верны, они-то и могут дать войску конницу.

– Ох, чуется мне, знаю я о ком ты речь ведёшь, Михаил, – покачал головой князь Иван. – Да только нет веры ему. Пускай и обласкан рязанский воевода царём, а брата его на Москве видали, и слух идёт, что разговоры он говорит такие, что за них в подвалы угодить можно.

– Так отчего не в подвалах он? – приподнял бровь я.

– Скользок и изворотлив, что твой змий, не ухватишь, – ответил князь Иван.

– Так ты от моего имени его воеводой над рязанскими дворянами и поставь, – усмехнулся я. – Пускай послужит Отчизне делом, а не словеса поганые говорит на Москве.

– Ты думаешь, рязанский воевода его из Москвы вызовет? – усомнился князь Иван.

– А я его сам, через тебя, конечно, о том попрошу, – сказал я. – Если даст людей, не откажет в просьбе первой, так и во второй не сможет.

– А как не даст он людей? – прищурился князь Иван.

– Всё одно идти мне на Жигимонта надо, – пожал плечами я. – С рязанскими дворянами или без них.

– А ещё говорят, у тебя в войске убыток, – высказался князь Иван, меняя тему.

Соглашаться на моё предложение он не спешил. Видимо, решил потянуть время и подумать над ним как следует. Скорее всего, сегодня ответа мне ждать не стоит.

– Есть убыток, – кивнул я, мрачнея. Не нравилось мне про то говорить, но ничего скрывать от князя Ивана, который и так всё знает смысла нет. – Воевода Бутурлин сбежал, говорят, прямиком в Калугу, к тамошнему вору.

– И с чего бы ему так делать? – прищурившись глянул на меня князь Иван.

– Разговоры он вёл крамольные да не скрывался вовсе, – ответил я. – Мне-то всё равно, да только как узнал Бутурлин о том, что ты обоз ведёшь, так в ту же ночь и утёк. Взял коня резвого, аргамака, что у ляхов взяли, да ещё одного, заводного, да и был таков.

– А про Калугу откуда знаешь? – быстро спросил у меня князь Иван.

– Да мог и к Жигимонту переметнуться, – пожал плечами я, – Бог ему судья. Но думаю всё же к вору, в Калугу. Не служит в войске жигимонтовом никого из наших перемётчиков. Ни к чему ему слава нового Курбского.

– Ну да, – согласился князь Иван, – а при воре детей боярских да дворян вообще много ещё, не только ляхи да татарва с воровскими казаками.

Как я думал, в тот день князь Иван не дал мне ответа, но отчего-то уверен я был, что согласится. Так оно и вышло. Спустя пару дней, когда войско уже готовилось выступать к Смоленску, князь Иван Шуйский, прозваньем Пуговка, покинул его и с небольшим отрядом гайдуков выехал по дороге на восток, в Рязань. Прямо к тамошнему воеводе Прокопию Ляпунову, тому самому, кто прислал ко мне людей с «воровской грамоткой», в которой открыто именовал меня царём и подбивал на бунт.

Глава четырнадцатая

Опасные маневры

Бутурлин буквально ворвался в Калугу. За пару вёрст до городских стен он пустил гусарского аргамака галопом, пересев предварительно на свежего. Легко промчавшись мимо воровских стрельцов, дежуривших на воротах спустя рукава, он на взмыленном коне помчался по городу прямо к царёву крыльцу. Но конечно же и до стен здешнего деревянного кремля не добрался. Казаки несли службу куда справнее распустившихся стрельцов, и перехватили Бутурлина ещё на торгу. Он не сопротивлялся, когда зверского вида казак схватил его коня под уздцы, а товарищи его подступили со всех сторон. Оружия не обнажали, но руки держали на рукоятках сабель и заткнутых за широкие пояса пистолетов.

– Ты куда рвёсси аки конь борзой? – поинтересовался у Бутурлина старший казак, тот, что держал его аргамака под уздцы.

– Да к Заруцкому-атаману, – нагло заявил тот. – Вести у меня до него.

– Так нам их передавай, – велел ему старший казак, не отпуская пляшущего коня, удерживая его железной рукой. – А мы ужо сами порешим, стоят ли они того, чтоб их боярину передавать.

– А те вести такие, что не всякому знать надо, – свесившись с седла почти к самому лицу казака выдал Бутурлин. – Не то пойдут слухи по городу…

– Мне-то можно, – тем же доверительным тоном сообщил ему казак.

Тогда Бутурлин решил дальше не спорить. Он спрыгнул на землю, едва не задев совсем уж близко подошедших казаков, и шагнул вплотную к их предводителю.

– Скопин-Шуйский побил ляхов под Клушиным, – проговорил Бутурлин так тихо, что слышать его мог только предводитель казаков, – и теперь стоит под Царёвым Займищем, ждёт подкреплений, чтобы на ляхов под Смоленском ударить.

– А нам с того что? – приподнял бровь старший казак. – Мы истинному царю Димитрию служим, а не вору Ваське Шуйскому, что в Кремле московском обманом засел.

– А того, что коли побьёт он и Жигимонта Польского под Смоленском, – ответил Бутурлин, – и куда двинется после, как думаешь, козаче?

Вот тут крепко задумался старший казак. Отпустил переставшего плясать уже аргамака, погладил коня по морде, успокаивая, на деле же сам успокаивался.

– Побил, значит, в поле ляхов Скопин-Шуйский, – произнёс он, больше себе, чем кому бы то ни было, – а теперь идёт осаду со Смоленска сбивать.

– Верно всё, – кивнул Бутурлин. – Вот какую весть несу я боярину Заруцкому и прочей думе царской.

– А ну, браты, – обратился к казакам предводитель, – проводим-ка его прямо к боярину Ивану Мартынычу, пущай сам решает, что с ним делать.

Атаман Заруцкий проживал внутри кремля вместе со всей боярской думой, которой окружил себя второй самозванец. До самого «истинного царя» Бутурлина не допустили, но к нему он и не стремился. Дело у него было к Заруцкому и прочим думным боярам самозванца, которые теперь, когда поляки по большей части покинули Калугу, отправившись к королю под Смоленск, и правили той часть страны, что признавала власть самозванца.

Тот сидел на лавке за столом, где ещё недавно была еда, но сейчас остались только жирные пятна на скатерти. Не евший нормально несколько дней Бутурлин сглотнул слюну. Одет Заруцкий был прямо как польский дворянин, не так давно он бежал из Тушинского лагеря к ляхам, но после подался-таки в Калугу из-за разногласий с ними. Кто панам вроде Льва Сапеги или Жолкевского какой-то казачий атаман, плюнуть да растереть, а к такому обращению почувствовавший себя настоящим боярином Заруцкий привыкать не собирался. Однако одеваться на польский манер не перестал.

– Так говоришь побили Жолкевского под Клушином, – повторил Заруцкий, когда Бутурлин закончил говорить. – И крепко побили-то?

– Крепко, – уверенно заявил Бутурлин. – Удрал он к королю Жигимонту, хвост поджав.

– От это добре, – хлопнул себя по колену боярин-атаман. – Дюже добре! И Скопин молодой идёт самого короля воевать?

– Подкрепление от царя получит и пойдёт, – кивнул Бутурлин.

– И мыслишь ты побьёт он короля? – спросил Заруцкий.

– Может и побить, коли в поле с гусарами справился, – ответил Бутурлин. – Хотя и тяжко то было. Сам я дрался с ними, и едино милостью божьей жив да ран серьёзных не получил.

– Зато конями добрыми разжился, – заметил Заруцкий.

– А как без трофея из такой драки выходить, – усмехнулся Бутурлин. – Я кровь проливал, так мне и награда за то положена.

– От Васьки-вора, московского царька, – прищурился Заруцкий.

– От воеводы Михаила Ивачына Скопина. – Бутурлин намерено опустил вторую половину фамилии князя. – Он мне тех аргамаков после битвы жаловал.

– Так он вернейший пёс царька Васьки, – обрезал его Заруцкий.

– Оно может и так, – не стал спорить Бутурлин, – да так ли важно то. Теперь я истинному царю служить желаю. Не в поражении в победе ушёл я от лжецаря к подлинному.

– То добре, – кивнул Заруцкий, – коли и правда так, и нет у тебя камня за пазухой. Но к моим казакам тебе идти не след, не примут они тебя. Иди на двор к боярину Трубецкому. Я ему слово скажу с верным человеком, и он тебя к делу приставит.

– Благодарствую, боярин, – сказал ему в ответ Бутурлин. – Верой и правдой отслужу царю истинному да Отчизне.

– Уж послужи, – снова кивнул ему Заруцкий, – как следует послужи, и царь да мы, присные его, тебя не забудем. А ляхам, что в городе и особливо Ивану Сапеге про поражение Жолкевского не говори, не след.

– Не скажу, – заверил его Бутурлин, и боярин отпустил его.

До стрелецкого двора, где проживал князь Трубецкой, собственно командовавший стрельцами в войске самозванца, Бутурлина проводили знакомые казаки. Правда, держались они уже без прежней подозрительности, болтали о пустяках, свистели при виде красивых девиц, в общем вели себя как казаки в союзном городе.

У ворот слободы дежурили сразу четверо стрельцов. Двое с бердышами, а пара с забитыми пищалями и распаленными фитилями, обмотанными вокруг запястий. Увидав казаков, стрельцы тут же принялись раздувать фитили, видимо, просто на всякий случай.

– О, гляди, Граня, – узнав его прозвище, старший из казаков называл Бутурлина только так, – в портки наклали, как нас увидали.

Казаки его заржали не хуже коней, стрельцы же напряглись, однако ничего говорить в ответ не стали. Казаки явно нарывались на драку, а караульным на эти провокации поддаваться нельзя, чем казаки и пользовались. И откровенно потешались над ними.

– К кому? – поняв, что уходить Бутурлин не собирается, спросил у него старший караула.

– От боярина Заруцкого к князю Трубецкому, – доложился Бутурлин, – с вестью важной.

– Звать как? – задал следующий вопрос стрелец, глядя мрачно исподлобья, как будто к бою готовился.

– Бутурлин Василий, прозваньем Граня, – ответил Бутурлин.

Видимо, весть от Заруцкого опередила его, потому что Бутурлина без дальнейших расспросов пропустили. А вот на казаков нацелились бердыши и стволы пищалей, ясно давая понять, что им здесь не рады.

– Не больно-то и хотелось, – выдал на прощание старший из казаков и они направились в сторону торга.

Бутурлина же проводили на двор князя Трубецкого, самый большой в слободе. Стрельцов здесь оказалось довольно много. Одни занимались своими делами, чинили сапоги, поправляли сабли, насаживали лезвия бердышей на ратовища, иные возились с пищальными замками или шлифовали фитили. Были и те, кто под началом десятников отрабатывали приёмы обращения с теми же бердышами да оружием огневого боя. В общем, слобода жила своей размеренной жизнью. И только сторожа на входе наводили на нехорошие мысли. Кстати, эти стрельцы вовсе не походили на тех расхристанных, что сторожили городские ворота, и вот об этом Бутурлин спросил у сопровождавших.

– Так то городовые, – отмахнулся старший. – Им в поход ежели что не идти. Они не под князем ходят, а вроде как сами по себе, приказу не подчиняются. На воротах только мзду собирают с проезжающих да на торгу по лоткам шустрят, а никто их не укоротит.

– Иные с самого утречка пьяные, – добавил другой. – Не в церкву идут первым делом, а в кабак.

Он казалось хотел сплюнуть под ноги да не решился при старшом.

– А чего вы им укорот не дадите? – спросил Бутурлин у стрельцов.

– Приказа не было, – пожал плечами старший. – Вот даст князь приказ враз угомоним их, да и казаков заодно.

Дом князя Трубецкого больше походил на подготовленную к осаде крепость. Все окна закрыты ставнями, а на входе во двор дежурят пара стрельцов. Оба с забитыми пищалями да зажжёнными фитилями. Правда, эти не стали раздувать их, сразу пропустили Бутурлина в покои князя.

Трубецкой сидел за столом, однако тот явно не был обеденным. На нём лежали какие-то бумаги, исписанные скорописью, к которым Бутурлин предпочёл не приглядываться. Его тут и так за лазутчика считали, и доказать свою верность «истинному царю» ещё придётся.

– Передали мне про тебя весточку, – не стал тратить время на приветствия Трубецкой, – вот только ума ни приложу, к какому-такому делу тебя приставить. Стрельцы тебя головой не примут, ты в их прихватках не разумеешь ничего.

– Я дворянин и к конному бою более привычен, – ответил Бутурлин. – К тому же, царю Дмитрию служит воеводой родич мой Михаил. Я про то Заруцкому говорить не стал, чтоб казачью душу не тревожить, раз он сам не спросил.

– И верно сделал, – кивнул Трубецкой. – Казаки на нас косятся, и что ни день на торгу сабли звенят. То ляшские с казачьими, а то и русские. До смерти пока никто не убился, да только это уж дело времени. Коли кровь пролилась, так и до смертоубийства шаг единый остался.

Он помолчал, а после принялся расспрашивать Бутурлина о новостях. Тот пересказал всё в точности. И о сражении под Клушиным, о поражении Жолкевского, который ушёл к королю, о том, что князь Скопин ждёт подкрепления из Москвы, и как только получит его, тут же двинется сбивать осаду со Смоленска.

– Широко шагает Миша, да споткнётся он о жигимонтово войско, – решительно заявил Трубецкой. – Это Жолкевский по ляшскому гонору хотел его шапками закидать, на гусарство своё положился, а осаду сбивать – совсем другое дело. Иная хитрость нужна.

– Может статься, князь Скопин и такой хитростью владеет, – пожал плечами Бутурлин. – Он ни одного сражения не проиграл пока.

– От оно и верно, что пока, – усмехнулся Трубецкой, – а знаешь как говорят, за одного битого двух небитых дают.

– Боярин Заруцкий сказал, ты, князь, меня к делу приставишь, – напомнил Бутурлин. – Так к какому?

– Ступай на двор к родичу своему Михаилу, – велел тот. – Стрельцы проводят, скажешь им, что я велел. Он в дворянских сотнях служит, самое тебе там место.

Именно этого Бутурлин и добивался, и был только рад, что всё случилось вот так запросто.

Он прошёлся со стрельцами по городу. Калуга жила своей обычной жизнью, как будто и не стала на время воровской столицей. На торгу попадались ляхи, вышагивали они гордо, руки держали на саблях, друг с другом говорили, щедро сдабривая родную речь латынью. Все как один щеголяли кольчугами, а кое-кто и стальными наручами. И по одному не ходили никогда, только компаниями по пять-шесть человек. Казаки гуляли свободнее, распевали песни, но вели себя прилично, задирали только ляхов да изредка городовых стрельцов с дворянами. До сабель на глазах у Бутурлина не дошло ни разу, хотя иногда казалось вот уже должна зазвенеть сталь. Однако всегда кому-то удавалось успокоить страсти и развести готовых пустить друг другу кровь прежде чем клинки покидали ножны. Городовые стрельцы и правда натурально собирали дань с торговцев, когда деньгой, когда товаром, а уж прихватить у разносчика пирог или расстегай для них было вообще как за здрасте. На ссоры они не спешили, наоборот, старались держаться подальше, а вот воришек ловили и колотили смертным боем. Видимо, считали, что на торгу обирать других имеют право только они.

Дальний родич Бутурлина Михаил делил просторный двор ещё с парой детей боярский. Вместе жить им было веселей, да и хозяйство вести никто толком не умел, а тут не надо тратиться на кухарок да прочих дворовых. Там же проживала большая семья, где из мужчин был только обезноживший дед, который с печи не слезал, грелся там даже в самую жару. Бабы же вели хозяйство, обстирывали и готовили на всех мужчин. Да и постели им грели, конечно же. За всё это получали малую монету, но главное знали – на этот двор не сунутся ни казаки ни городовые стрельцы ни даже ляхи. Слишком уж много в большом доме с широким гульбищем вооружённых мужчин, не боящихся ни бога ни чёрта и готовых дать отпор кому угодно.

– Василий, – сначала удивился появлению родича Михаил, – Граня, ты ли? Сколько лет не видались-то.

Они никогда не были особо близки, потому что родство их можно охарактеризовать простым выражением седьмая вода на киселе. Но встречались, потому что жили в Москве, а уж родичи, пускай и дальние, завсегда встретятся, даже в таком большом городе. К тому же были они почитай ровесниками, и как все дети боярские служили в конных сотнях. На смотрах в основном и встречались-то. Но война и смута развели их. Граня остался верен московскому престолу, Михаил же предпочёл самозванца в Калуге.

– А я гляжу и думаю, кого это стрельцы ведут мимо нашего двора, – продолжал Михаил.

– Да они провожали меня, – ответил Василий, – я ж Калуги не знаю, не бывал здесь прежде. Вы тут смотрю славно устроились.

Михаил проводил его в просторный терем, прямиком в поварню, где уже суетились бабы, готовя снедь к обеду. Василий, который ещё не завтракал, только слюнки глотал, но виду не подавал. Вот только Михаил был человек неглупый и сразу заметил, что родич голоден, потому и отвёл на поварню.

– Эй, бабы, соберите на стол пока родному мне человеку, – велел он. – Он пока здесь поживёт, место-то есть.

Женщины возражать не стали. Видно не принято здесь было спорить с воеводой, да оно и понятно.

Василия усадили за стол, первым делом выставили горшок со вчерашнего пшённой кашей прямо из печи. Каша оказалась щедро сдобрена салом, и Василий умял её очень быстро. Запивал сбитнем и большой кружки, в которую пожилая женщина всё подливала да подливала, качая головой.

– Разве ж на войне сбитень будет, – говорила она. – Пей, родной, пей, я ещё наварю. Для ратных людей не жалко.

Наконец, когда Василий наелся, Михаил приступил к нему с расспросами. Прямо тут же на поварне, при женщинах.

– Ну так говори уже, Граня, – велел он родичу, – как ты в Калуге оказался? Ты ж за боярского царя Ваську стоял.

– Постоял за него, – кивнул Василий, – подрался с ляхами под Клушином, да и утёк. Решил сюда податься, здесь, говорят, вольница.

– Кому вольница, – невесело усмехнулся Михаила, – а кому и не очень.

– Это как? – удивился Василий.

– Да не важно, – отмахнулся Михаил, решив, видно, что сболтнул лишнего.

А потом был большой обед, ради которого хозяйки расстарались на славу. Поводом послужило обретение Михаилом Бутурлиным товарища и родича, которого все звали не иначе как братом. Ели обильно, несмотря на постный день радовались варёному мясу и каше с салом, но ещё обильней было, конечно же, возлияние. На длинном столе, выставленном в верхней светлице между тарелок и горшков со снедью, гордо высились бутылки вина заморского (и откуда оно тут, в воровском городе, не иначе как от поляков, больше взяться неоткуда), пузатые горшки со ставленым мёдом ну и конечно кувшины с пивом, до которого все были большие охотники в самом начале обеда, когда крепкое пить вроде бы ещё невместно.

Василий пускай и поел перед этим, однако при виде такого пиршества его желудок снова заурчал. После военных харчей да голодовки в несколько дней, последовавшей за бегством из стана князя Скопина, даже смотреть на такое изобилие было страшно. И он взялся за еду, запивая её пивом, с отменным аппетитом, ничем не уступая остальным детям боярским.

Как он понял за столом сидели не только постояльцы большого терема, но и гости, Столько народу, как сидело сейчас за столом, там было никак не разместить, даже если всем войлоки на пол покидать. И даже так все вряд ли влезут. Но видать такие званые обеды здесь были не в новинку, потому что хозяйки споро меняли опустевшие горшки новыми, а кости уносили на двор собакам, у который сегодня был свой пир.

И вот все насытились достаточно, чтобы распустив пояса откинуться на лавках, кто мог. Теперь уже в основном пили, перейдя на ставленый мёд, а после и варёный, который попроще и подешевле будет, а в голову бьёт также крепко. Что ещё надо дворянину после сытного обеда да в хорошей компании. Под медок-то начались и разговоры. Те самые, что нужны были Василию.

– Вокруг царя один ляхи да казаки, – выговаривал один из видных детей боярских Бунай Рукин.

– Татарва ещё, – выкрикнул кто-то с дальнего края стола.

– И татарва, – согласился Бунай. – А нас же, детей боярских, задвигают всюду. Конница у него ляшская, говорят, мы им не чета. В стрельцы князь Трубецкой только своих берёт. Ну а мы как же? На скудном самом содержании, а службу тянем.

Слова его о скудном содержании как-то не вязались с обильным столом, однако возражать Василий, конечно же, не стал.

– Поместья наши оскудели совсем, – подхватил другой дворянин, – крестьяне поразбежались, али позабыли, как оброк платить.

– А у кого поместья под Васькой-царьком, – снова раздался выкрик с дальней стороны стола.

– Верно, – согласился говоривший. – Мы тянем службу, которой ляхи гнушаются, войну ведём, а нам объедки со стола достаются. Вот скажи-ка, воевода, когда ты последний раз к царю зван был?

– Да ещё до Петрова поста, – ответил Михаил мрачным тоном.

– От! – выкрикнул кажется всё тот же горлопан с дальнего края.

– А ты разве не такой же боярин, как Заруцкий с Трубецким? – глянул на него Бунай Рукин. – Отчего ж тогда тебе такое неуважение? Они почитай живут в царёвых палатах, кажен день с царём али царицей видятся, им почёт, а – вот. – Он продемонстрировал Михаилу здоровенный кукиш. – Так выходит, воевода?

Спорить Михаил не решался. Дети боярские были в сильном подпитии и все обиды на «истинного царя», задвигавшего их ради казаков с ляхами, лезли наружу.

– Окружил царь себя ляхами да татарами, – поддержали Буная, – а русскому человеку к нему и хода нет. Какой же он царь после этого?

– Истинный, – осадил болтуна Михаил Бутурлин. – Не Васька-царёк, что на Москве сидит, да не правит дальше стен городских.

– Как же не правит, когда его воевода, у которого родич твой служил, бил нас сколь раз? – возразил ему Бунай. – Князь Скопин широко шагает, с ляхами того и гляди сцепится.

– А говорят помер он, Скопин-то, – раздалось с дальнего края стола. – Али врут?

– Едва он к Господу не отправился, – ответил Василий, видя, что все взоры обратились к нему, – да не попустил Он, выправился князь. Да и побил ляхов.

– Как побил? – удивился Бунай, да и остальные сидевшие за столом дворяне разразились возгласами недоверия. – Разве ж можно их в поле побить-то?

Один лишь Михаил знал, что под Клушиным победа осталась за Скопиным, Василий поведал родичу об этом вкратце, пока женщины готовили обед да собирали на стол.

– Можно, и я тому самовидец живой, – решительно заявил Василий. – Сам рубился с ляхами под Клушиным.

– И многих порубал? – глянул на него с усмешкой Бунай.

– Да чтоб до смерти ни одно, наверное, – честно ответил Василий, – броня у них крепкая, кони добрые, да и сами они рубаки хоть куда. А всё одно сломили мы их, вот что я вам скажу!

– Так уж и сломили, – выдал кто-то из сидящих за столом с явным недоверием.