Текст книги "Скопа Московская (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Надо успеть перехватить гусар у плетня, – посоветовал мне Мезецкий. – Там в проходах мы сможем на них разом навалиться, главное, не дать супостатам ляшским прорваться через нас.

А вот это сложнее всего. И нет, мне не нравился этот план. Ляхи могли просто отступить и ударить в другом месте. Кони у них лучше наших намного, и они запросто могут позволить себе пять-шесть атак, и их рослые аргамаки даже не особо приморятся, когда наши кони начнут спотыкаться от усталости. Нет, нужно заманить гусар внутрь, и только после этого бить наверняка.

– Колборн, – обратился я к командиру рейтар, – ты и твои рейтары могут устроить тут караколь?[1]

– Дюжину шеренг не наберём, – ответил тот, – так что настоящего караколя не выйдет.

– Делайте, как получится, – ответил я. – Только уведите гусар в сторону, а там мы ударим им во фланг.

– Игра рискованная, но кто не рискует… – Он не закончил и развернул коня, отправившись к своим рейтарам.

Поместную конницу я отвёл в сторону и назад, ближе к табору с его пушками, куда даже гусары не сунутся без разведки. Теперь всё зависело от ловкости наёмных рейтар в обращении с огнестрельным оружием. И они не подвели.

Караколь выглядит весьма эффектно. Наверное, будь у Колборна те самые двенадцать рядов, это произвело бы куда более сильное впечатление, но и атака шести рядов рейтар не оставляла равнодушным. Они перехватили гусар когда те ехали шагом через проходы в плетне, сбившись даже плотнее обычного своего построения. Закованные в сталь не хуже самих гусар, рейтары несли по паре пистолетов в поднятых руках, правя лошадьми одними коленями. Первая шеренга подлетела почти под самые гусарские пики, которые те опустили для атаки, но воспользоваться не успели. Разрядив в почти слитном залпе пистолеты, рейтары помчались прочь, открывая дорогу следующей шеренге. И так снова и снова, шесть раз обрушив на гусар град пуль с убойной дистанции.

Такого оскорбления гусарский командир снести не мог. Потери на самом деле ляхи понесли довольно лёгкие. Пистолет – не пищаль, даже в упор может не пробить гусарский доспех, да и попасть с коня не так-то просто. Но когда шесть шеренг осыпают лучших всадников в мире пулями, проскочив у них практически под носом, и умчавшись раньше, чем те успели хоть что-то предпринять, это просто плевок в лицо. И утереться гусарский командир не мог – не поймут.

Может быть, кое-кто из гусар рванул следом за рейтарами и вовсе без приказа, решив нагнать и пикой да саблей наказать наглецов. И у командира не осталось выбора, кроме как двинуть следом остальных, чтобы не разделять хоругви и не терять людей без толку. Даже если они совершили глупость. Так ли это было, бог весть, но сыграло нам на руку. Гусары отвернули в сторону, помчавшись за стремительно отступающими (да что там, попросту удирающими от них) рейтарами, и подставили нам фланг.

– Снова наш черёд настаёт, – обернулся я к своим всадникам, выхватывая саблю. – Вперёд! – Тут снова вспомнилось из какой-то книги, и я заорал не своим голосом. – Руби их в песи! Вали в хуззары!

И этот клич подхватили мои всадники, бешенной лавой обрушившись на не успевших развернуться против новой опасности ляхов.

Нет ничего страшнее встречной кавалерийской атаки. Когда грудь на грудь и клинок на клинок. Хуже неё только атака во фланг, когда не можешь применить свои главные преимущества – могучих коней и длинные пики. Гусары не могли. Пики пришлось побросать сражу же, как только мы налетели на них с диким, некогда прежде не слышанным кличем. Однако надо отдать ляхам должное – они не растерялись, взялись за сабли и концежи, и достойно встретили нас.

Что это была за рубка! Жуткая, чудовищная в своей жестокости и скоротечности. Стремительные удары. Искры летят во все стороны, когда сталкиваются клинки. Ломается сталь доспехов, сталь клинков тупится и крошится о вражескую броню. Лошади толкаются и лягаются. Мы заставляем их крутиться, отбиваясь и нападая, и они слушаются всадников, наверное, втайне проклиная нас на своём лошадином наречии. И иногда эти проклятья как будто действуют. То гусар, то поместный всадник вдруг вылетает из седла будто бы сам собой, не рассчитав удар или, наоборот, получив его, или неудачно парировав. Он падает на землю, сжимаясь в позе зародыша, и не важно кто он бедный дворянин в латанном-перелатанном тегиляе или гусар-товарищ в прочной кирасе и стальном шлеме. От сотен лошадиных копыт, топчущихся вокруг, бьющих без злобы, но всё равно сильно, ничто не спасёт. Остаётся только лежать вот так, сжавшись, стараясь стать как можно меньше, и молиться, чтобы схватка наверху закончилась поскорее. О том, чтобы подняться на ноги, никто и не думал, слишком опасно. Наша конная схватка происходила на таком тесном участке поля боя, что кони и всадники толкали друг друга, не в силах разъехаться. А когда под одним из моих дворян убили коня, тот ещё какое-то время на падал, зажатый с двух сторон.

Снова передо мной мелькали перекошенные лица, снова кто-то пытался достать меня саблей, концежом или клевцом. Я парировал и бил в ответ. Быстро и сильно. На второй удар времени обычно не был. Надо успеть срубить врага, прежде чем навалится следующий. Мне ещё хорошо, мой конь не уступает в росте гусарским аргамакам, а вот остальные поместные всадники такими похвастаться не могут. Пользуясь этим, ляхи рубят дворян сверху, заставляют своих могучих коней наскакивать, толкаться грудью, пугая дворянских лошадёнок, большинство из которых и в подмётки не годится гусарским аргамакам. Но мои дворяне каким-то чудом держались, дрались отчаянно, не щадя живота своего. Ломали сабли по прочные доспехи и шлемы гусар. Падали под ударами их клинков, стараясь хоть кого-то унести за собой в могилу, стащить с седла под не знающие пощады лошадиные копыта. Поместные всадники умирали, обливаясь кровью, но дрались. Отчаянно, жестоко, без пощады, как в последний раз. И для многих, очень многих тот бой и вправду стал последним.

[1]Тактика, называемая «караколь» в современном понимании данного термина, возникла в середине XVI века как попытка включить использование огнестрельного оружия в тактику кавалерии. Всадники, вооруженные двумя пистолетами с колесцовыми замками, почти галопом приближались к цели в строю, состоящем из двенадцати шеренг. Как только очередная шеренга приближалась на расстояние выстрела, всадники этой шеренги останавливались, слегка поворачивали своих коней сначала в одну сторону, стреляли из одного пистолета, потом в другую, стреляли из другого пистолета, затем разворачивались, проезжали сквозь остальные шеренги и становились в тылу строя. Время, которое остальные 11 рядов затрачивали на повторение манёвра, позволяло стрелявшим первыми перезарядить свои пистолеты, что обеспечивало непрерывное ведение огня постоянно сменяющими друг друга шеренгами. Тактика эта распространялась с растущей популярностью немецких рейтар в западных армиях в середине XVI века

* * *

Хорунжий коронный Мартин Казановский был в ярости. Эти быдло, жалкие московитские всадники, которые и в подмётки не годятся не то что гусарам, а даже панцирным казакам, сдерживали натиск его хоругвей. Самуил Дуниковский был ранен, едва в плен не угодил – это же какое позорище! Товарищи едва успели утащить его в тыл, иначе точно сраму бы не обрались. Теперь командование расстроенными рейтарским караколем и предательской атакой московитов хоругвями целиком легло на плечи Казановского.

Сам он больше не рвался в первый ряды, предпочитая командовать сражением. Но это в пехоте легко отстояться в тылу, наблюдая за битвой через подзорную трубу. В конной же свалке, да ещё такой беспорядочной, как сейчас, об этом можно лишь мечтать. То и дело Казановскому самому приходилось вступить в бой, рубя московитов верным палашом, который он предпочитал сабле и концежу. Но закончив, оставался на месте, оценивая весь бой и пытаясь навести в этом немыслимом хаосе хоть какое-то жалкое подобие порядка. Получалось не очень.

– Пан хорунжий, – выпалил вестовой, отправленный к пахоликам, на которых Казановский рассчитывал. Лошадь под ним плясала, вестовой пытался унять её, но разгорячённое животное попросту не желало стоять на месте, – пан хорунжий Вейер докладывает, что рейтары атаковали пахолков и сейчас идёт рубка не на жизнь, а на смерть. Он никак не может прийти вам на помощь, потому как лучшие гусары-товарищи ушли с вами и с паном хорунжим Дуниковским. И теперь пану Вейеру приходится за свою жизнь драться.

В ярости Казановский врезал кулаком по бедру. Московиты и немцы обвели их вокруг пальца, заставили плясать под их дудку. Гетман никогда не простит такой глупости.

Что ж, раз от пахолков помощи ждать не приходится, надо навалиться на московских дворян со всей силой, что осталась ещё. И смять наконец сопротивление этих жалких, плохо вооружённых поместных всадников.

– Паны-братья! – воскликнул Казановский. – Или мы все тут не гусары! Или все мы тут не товарищи! Бей московитов! Убивай гусария!

И он пришпорил коня, ведя своих гусар не прорыв.

– Бей-убивай, гусария! – поддержали его товарищи.

– Руби их в песи! – донеслось в ответ со стороны московитов. – Вали в хуззары!

И под эти крики две конных лавы столкнулись снова. Без порядка, в полном хаосе, где правит лишь сила.

* * *

В каждом сражении есть такая точка, пройдя которую командир, будь то сотенный голова или большой воевода, понимает, что пора отступать или наоборот надо навалиться всей силой на врага, и он дрогнет, побежит. Именно в этом и заключается талант настоящего военачальника – если не безошибочно, то хотя бы максимально точно угадывать этот момент, и ни в коем случае не путать одно с другим.

Делагарди был хорошим командиром, и он никогда прежде не упускал того самого решительного момента. Конечно, ему никогда не нравилось отступать, однако он понимал, ещё немного – и даже прочные ряды наёмной пехоты не выдержат. Ни дисциплина, ни стойкость не спасут от натиска гусар. Тем более что с фланга заходят панцирные хоругви, и есть нешуточный риск оказаться отрезанным от лагеря. Вот этого допустить Делагарди не мог.

– Барабаны! – крикнул он. – Бить отход! Спиной вперёд! Шеренгами! К лагерю! Марш!

И наёмная пехота фон Тунбурга начала отступление. Медленно и размеренно, как это и положено. Первая шеренга уходила за самый последний ряд, прикрываемая пиками товарищей, стоявших у них за спинами. За ней это проделывала вторая шеренга, затем третья, и так, пока ушедшие первыми снова не окажутся впереди, чтобы снова уйти назад. Продвижение прикрывали носившиеся как угорелые английские, шведские и голландские мушкетёры, палившие из своих мушкетов с забитыми пороховой гарью стволами. Перезаряжать их с каждый разом становилось всё большей мукой. Шомпола то и дело норовили сломаться, и тогда от мушкета уже никакого толку, а менять их во время боя получается плохо. И всё равно солдаты стреляли раз за разом, со всё большим риском, всё медленнее и осторожнее перезаряжая оружие. Потому что без их прикрытия пикинеры станут слишком удобной мишенью для налетающих с фронта и правого фланга всадников.

– Пушки на фланг, – командовал Делагарди. – Бить по панцирным хоругвям.

Лёгкие орудия оттащили первыми. Генерал отправил с ними полуроту мушкетёров для прикрытия. Пушки расположили в деревне с почти непроизносимым русским названием Пырнево. Деревня, не деревня, а так местечко в два десятка низких избёнок, чьи обитатели разбежались, уведя скотину, как только увидели подходящее войско. Крестьянская доля такая – успей сбежать, иначе помрёшь, не сегодня, так зимой, если от солдата (не важно чьего, своего ли вражьего) скотину не убережёшь. Сидят, наверное, сейчас в лесу вместе с такими же землеробами из сожжённого поляками Пречистого, что на берегу Гжати. Рядом с ним сейчас поместная конница князя Скопина вместе с почти всеми наёмными кавалеристами насмерть рубится с зашедшими во фланг гусарами. Помощи от русских не будет. Их пехота тоже начала отход, но если к ним вскоре не присоединится тот же Скопин, о ней можно забыть. Без рогаток русские стрельцы не выдержат атак гусарии в открытом поле. Им просто нечего противопоставить безумному натиску крылатых гусар. А уж если те снова в пики ударят… Тут русским точно не поздоровится.

Однако обо всём этом Делагарди думал отвлечённо, мельком. Сейчас надо спасаться самим. А для этого, согласно плану, который они вчера разработали с Михаилом, князем Скопиным, нужно отступить в укреплённый лагерь, и оттуда поддержать стрельцов мушкетным огнём. Лишь бы тех не рассеяли раньше.

Оттащенные в Пырнево пушки, наконец, заговорили. Их выстрелы стали крайне неприятным сюрпризом для наскакивавших на фланг наёмной пехоте панцирных казаков. Они оказались не такими стойкими как гусары, что и не удивительно, и отступили. Мушкетёры успели дать им в спину залп, прежде чем гусары снова обрушились на наёмную пехоту, заставив мушкетёров укрыться за длинными пиками товарищей. Пушки, до которых гусары пока не могли добраться, и тут помогли отступающим. Всё же ядра, даже самых маленьких орудий, легко могут сшибить с седла гусара, переломав ему все кости. А терять настолько дорогую кавалерию поляки себе позволить не могли. Так что гусары стали действовать осторожнее, давая пехоте возможность отступать быстрее.

Долго это не продлилось. Квадраты отступающих пехотных рот подошли к самой околице Пырнева, и пушки пришлось тащить дальше, уже в лагерь. Делагарди же, расположившийся в деревеньке вместе со своим штабом, пока не спешил следовать за ними. Как бы ни велика была опасность, он должен находиться вместе с войсками. Нет ничего хуже для боевого духа солдат, чем вид бегущего генерала.

– Господа офицеры штаба, – обратился он к стоявшим рядом, – за шпаги. Встанем плечом к плечу с нашими товарищами.

В первые ряды, конечно, обнаживший шпагу Делагарди не полез. Потому что ещё хуже для боевого духа солдат вид убитого или пленённого генерала. Оказавшись в знамённой группе, окружённые драбантами, офицеры штаба, да и сам Делагарди были бесполезны. Они просто шагали вместе с остальными, готовые в любой момент вступить в бой. Но командовали теперь совсем другие люди. Тунбург и Таубе сорвали голоса. Тот и другой постоянно находились среди солдат, их шпаги были в крови. Тунбург ранен, левую руку его кое-как перемотали прокипячёнными бинтами, однако уходить в тыл упрямый немецкий полковник не собирался. Таубе справлялся не хуже него, и всё равно уступить ему командование Тунбург отказывался наотрез. Мушкетёрами руководил невысокого роста англичанин по имени Грэм Колвин. Он носился как угорелый, орал команды на немецком с каким-то чудовищным акцентом, однако солдаты его отлично понимали и слушались беспрекословно.

Когда отступающие миновали Пырнево, на них снова обрушились гусары. Всей безумной мощью этой по-настоящему тяжёлой кавалерии. Ударили в пики, заставив пехоту остановиться, а после в дело пошли концежи, которыми так удобно колоть с седла. Без пушек отбиться от гусар оказалось куда тяжелее. Отступление даже не замедлилось, оно просто остановилось. Пикинеры и думать не могли о перестроении – первый ряд их стоял, пригнувшись, выставив упёртую в землю пику под острым углом, не подпуская кавалерию. С флангов то и дело стреляли мушкетёры, тут же скрываясь за строем пикинеров, как только враг оказывался слишком близко.

– Горн, – обратился Делагарди к человеку, которого считал своей правой рукой, – пора.

– У нас больше нет резервов, – с обыкновенной своей рассудительностью заметил тот.

– Когда наступает чёрный день, – невесело пошутил Делагарди, – не стоит плакать о запасах. Вперёд, Эверетт, время рубить сверху!

– Слушаюсь, – кивнул тот, и покинул знамённую группу.

Лёгкие финские всадники. Всего две сотни, но свежие, ещё не участвовавшие в боях. Последний козырь, припрятанный в рукаве. За боевой клич «Hakkaa päälle!», дословно переводящийся как «Руби сверху» или попросту «Бей их», их так и прозвали хакапелитами. Доспех у них куда легче рейтарского, что определяет их тактику. Стремительный удар и быстрый отход. И вот сейчас, на правом фланге русского войска, зазвучал их боевой клич.

Две сотни всадников ударили по гусарам. С десяти шагов разрядили первый пистолет. Второй – с пяти. И сразу же пошла рукопашная! Смять и рассеять гусар, конечно, не удалось, но своей цели хаккапелиты достигли, заставив поляков отступиться от пехоты, взявшись за нового врага. Однако боя лёгкие всадники не приняли, поспешив убраться под защиту лагеря с его пушками.

– Марш, марш! – подбадривал своих людей Делагарди. – Тунбург, скорее! До лагеря считанные стенкасты![1]

– В таком деле как отступление торопиться нельзя, – упрямо отвечал полковник. Был он бледен, бинты на левой руке пятнала кровь, однако Тунбург не обращал на это ни малейшего внимания. – Второй раз уловка с лёгкими всадниками не сработает.

Он указал шпагой на панцирных казаков, которые обходили их с другого фланга, отрезая от хаккапелитов.

– Они вскоре будут вынуждены рубиться с этим врагом, иначе есть риск нашего полного окружения, – добавил он с неизменной своей педантичностью.

– Тем более следует поторопиться, – попытался было переубедить его Делагарди, однако словно на стену натолкнулся.

– Вы можете отдать мне прямой приказ, господин генерал, – заявил с чувством оскорблённого достоинства Тунбург, – но без него я не стану рисковать всей армией.

Он как будто лучше самого Делагарди знает, как командовать. Однако молодой генерал не мог не признать правоты этого упрямого немецкого полковника.

И так, медленно, размеренно, спиной вперёд, то и дело останавливаясь, чтобы отразить очередной натиск гусарской конницы, наёмная пехота отступала к лагерю.

[1] Стенкаст – «бросок камня», около 50 м

* * *

Стрельцам Огарёва пришлось очень туго. Запорожцы с панцирными казаками сумели-таки прорваться на засеку, порубили прислугу орудий, сцепились там со стрельцами. Выбить их обратно уже не получалось. И тогда голова понял, пора уходить. Даже без конного прикрытия, с огромным риском быть рассеянными по пути к укреплённому табору. Выбора им враг уже не оставил. Огарёв слишком хорошо знал своих людей, и видел, ещё немного и в том или ином месте они дрогнут, кто-то бросит бердыш и обратиться в бегство. За ним другой, третий… И тогда посыплется весь строй. Собрать воедино побежавшее войско можно только в таборе. Вот только многие ли до него добегут, когда на них обрушатся гусары. Огарёв знал ответ, и тот был вельми печален.

– Бросай рогатки! – крикнул он после очередного гусарского натиска, каким-то чудом отбитого его стрельцами. – Отходим к табору! Барабаны, играй отход!

Гулко ударили барабаны, сигналя стрельцам отступать. Вымотанные невесть какой по счёту атакой ляхов, те были рады покинуть позиции. Не было у них больше сил стоять в поле против такой кавалерии. А теперь, когда пала засека, и оттуда их уже не поддерживают пушки, держаться за прежние позиции толку нет.

Стрельцы начали отступать почти одновременно с наёмниками. Но двигались заметно быстрее. Без всех этих перестроений. Пушек уже не осталось, с засеки не смогли вытащить ни одной, все прислуга успела загвоздить прежде чем её перерубили черкасы да панцирные казаки. Строй сотен и полусотен был не так ровным, как у немцев, стрельцы не умели красиво маршировать. Им не хватало пик, чтобы оборониться от грядущего натиска вражеской кавалерии. Сейчас они полагались только на пищали да на бердыши. Вот только если дойдёт до съёмного боя[1], понимал Огарёв, всему стрелецкому войску придёт конец. Без рогаток, вне укреплений табора, стрельцы не сдюжат. Гусары легко рассеют их перерубят бегущих. Тут надежда была на конницу князя-воеводы, но от того пока ни слуху ни духу. Непонятно вообще жив ли он, а то может скоро гусары на фланге покажутся.

Но об этом Огарёв предпочитал не думать вовсе. Он должен вывести стрельцов из-под удара, чтобы весь приказ[2] вернулся в табор, откуда воевать ляха куда сподручнее.

– Пищали забить! – скомандовал он на ходу, и приказ его подхватили сотенные головы с десятниками.

Стрельцы были достаточно умелы в обращении с огнестрельным оружием, чтобы потратить на перезарядку считанные мгновения. Сердце и десяти раз не стукнет, когда все его люди будут готовы дать залп по первому же приказу. Забив пищали, стрельцы двинулись дальше к табору.

Тем временем спешенные черкасы растаскивали рогатки, оставленные ими, чтобы гусары могли нормально атаковать. Огарёв велел часть их попортить, чтобы сложнее унести было, так что теперь запорожцы ругались на чём свет стоит, подгоняемые окриками гусарских офицеров.

Гетман глядел на торопящихся запорожцев без приязни. Московитские стрельцы уходили в лагерь, а эти вчерашние хлопы никак не могут сладить с рогатками. А ведь московитское ополчение, которые они таскают с собой как раз для таких работ, весьма ловко с ними обращается и таскает сноровисто.

– Шевелитесь! – покрикивал на черкасов Люткевич, товарищ угодившего в план Зборовского. – Шевелитесь, хлопы, не то вот чего у меня отведаете! – горячился он, демонстрируя запорожцам свёрнутую кольцом плеть.

Конечно, рогатки растаскивала казацкая голота,[3] однако более состоятельные черкасы поглядывали на Люткевича без приязни. Если горячий товарищ перегнёт палку, может и пулю в спину от черкасов схлопотать.

Пользуясь затянувшейся заминкой, гетман принял у пахолика подзорную трубу, и принялся вглядываться в отступающих стрельцов. Увидев их приготовления, Жолкевский опустил трубу и велел звать к нему ротмистра, командовавшего панцирными хоругвями на этом фланге.

– Хвалибог, – обратился он к нему, – бери своих панцирников и не дай московитам уйти в лагерь.

Станислав Хвалибог дураком и слепцом не был, он и сам видел, как стрельцы забивают пищали. Он отлично знал, что такое слитный залп нескольких стрелецких сотен, тем более Московского приказа. Это гусарам в их панцирях московитские пищали считай нипочём, а у его всадников таких броней нет, даром что называются панцирными. После первого же залпа он трети хоругви недосчитается. Однако ослушаться, да что там, даже проявить строптивость и высказать всё в лицо гетману, значит, при всех выставить себя трусом. А этого Хвалибог себе позволить не мог. У бедного шляхтича из небогатой семьи вся надежда сделать карьеру, попавшись на глаза королю или вельможному пану, вроде Жолкевского. И потому надо послужить ему своей саблей и отчаянным безрассудством.

– Прошу честь, – отсалютовал он гетману и вернулся к своим всадникам.

Услышав про атаку на отступающих московитов, его товарищ, ротмистр второй хоругви Сподзяковский, высказался прямо.

– Под московские пули нас гетман подставляет, – сказал он, – чтобы своих гусар сберечь, да и свою голову тоже.

– Вот сам ему это говори, – рявкнул Хвалибог, – знаешь, поди, что он ответит.

– Что мы на то и надобны, чтобы гусар прикрывать, – согласился Сподзяковский.

Спорить дальше не стал, вместо этого велев трубачам играть атаку.

Панцирные казаки прошли через уже растащенные местами рогатки, мимо взятой ими и запорожцами засеки, и пустили коней через поле к отступающим шеренгам московских стрельцов. Горячили коней, разворачиваясь лавой, чтобы как можно скорее ударить в сабли. Сейчас от скорости зависела жизнь и коней не жалели.

[1] Рукопашный бой

[2] Стрелецкие полки со времён Ивана Грозного назывались приказами

[3] Голота – самые бедные среди казаков, часто использовались примерно также как русская посошная рать

* * *

Огарёв видел, кого послали преследовать его стрельцов, и понял, что теперь у них есть шанс добраться до табора. Враг совершил ошибку, и только от головы зависит, станет ли она роковой.

– Первые две шеренги! – проорал он команду. – Стой! Остальные сто шагов ступай, и стой!

Её подхватили сотенные головы с десятниками. Стрельцы разделились, что казалось ошибкой, но Огарёв понимал, только это сейчас и может спасти их. Брось враг в атаку гусарскую конницу, и стрельцам оставалось бы только пятки салом смазать, чтоб быстрее бежать. Воевать против гусарии в открытом поле, без рогаток они, всё равно, долго не смогут. А вот с панцирными казаками вполне можно управиться. Тем более что пищали у всех уже забиты.

– Вторая шеренга! – надсаживая глотку, крикнул Огарёв. – К первой примкнуть! Все вместе, прикладывайся! Фитиль крепи! Полку крой!

Панцирные казаки всё ближе. Они погоняют коней, понимая, что залп даже со средней дистанции, будет стоить жизней слишком многим. Но Огарёв командир опытный, и видит – не успеют добраться даже по этой шеренги. Напрасно сверкают польские сабли, в этот раз им русской крови не напиться.

– Пали!

И словно Господь Бог помог стрельцам. В обеих шеренгах ни одной осечки, все пищали выпалили одним грандиозным залпом, от которого у стрельцов заложило уши, словно из пушек пальнули. Сомкнутый строй окутало вонючее облако кислого порохового дыма, как будто они разом на болоте оказались. А по лаве панцирных казаков хлестнула свинцовая метла, вышибавшая всадников из сёдел. Иные кони, поражённые пулями, спотыкались, падали, казаки летели на землю, прикрывая головы, стараясь выдернуть ноги из стремян. Так есть хотя бы призрачный шанс выжить. Если обезумевший конь будет биться в долгой агонии, а ты не сможешь даже отползти, придавленный его тушей, то можешь смело читать по себе отходную, вряд ли кто опознает тебя в смятом могучим конским телом куске мяса, в котором и пары целых костей не найти.

– Все вместе! – Не успевает рассеяться пороховой дым, а Огарёв уже отдаёт новые команды. – Кругом поворотись! В табор, бегом! Ступай!

И стрельцы, показав спину врагу, бегут прямо на товарищей, стоящих в сотне шагов. Удивительная вещь расстояние, когда бежишь его ногами, кажется, жалкая сотня растягивается и растягивается. Когда же ровно столько же отделяется тебя от врага, он минует её, кажется, быстрее чем сердце один раз стукнуть успевает. Стрельцы второй линии по команде сотенных голов расступились, пропуская бегущих в полном порядке, и снова сомкнули строй, как только последние из отступающих миновали его. Такой манёвр могли провести только стрельцы Московского приказа с их выучкой и стойкостью. Никаких другие пешие ратники Русского государства не сумели бы, просто дисциплины не хватит.

– Вторая шеренга! – сызнова начал Огарёв, единственный из всех, кто остановился.

И снова по команде «Пали!», подхваченной сотенными головами и десятниками, сомкнутый строй стрельцов окутался вонючим пороховым дымом. И ещё одна свинцовая метла прошлась по панцирным казакам.

Будь на их месте гусары, даже два залпа не остановились бы их атаку. Разогнавшись последние рыцари Европы, ударили бы по отступающим, обрушив на них всю мощь своего гнева. Но панцирные хоругви дрогнули, кто-то заколебался, натянул поводья, несмотря на то, что уже все стрельцы, показав спину, со всех ног мчались к лагерю. А ну как ещё какой сюрпризец подкинут кляты московиты. Хорунжим с поручиками пришлось наводить порядок. Московиты же бежали, словно им сам чёрт на пятки наступал, да так оно и было на самом деле. Разъярённые поляки куда страшнее любого чёрта!

Но прежде чем панцирные хоругви, в которых был восстановлен порядок, снова ринулись в атаку, к ротмистрам прискакал гонец от Жолкевского.

– Уводите людей в сторону! – выкрикнул он гетманский приказ. – Гусария в атаку идёт!

Сподзяковский плюнул под копыта коня, процедил сквозь зубы что-то об украденной победе. Однако им с Хвалибогом оставалось только подчиниться. Не сумели добраться до врага, пустить ему кровь, теперь уступай дорогу гусарии. Так уж заведено в Речи Посполитой.

Казалось, земля дрогнула, когда несколько сотен копыт могучих аргамаков разом ударили в неё. Гусария пошла в атаку на отступающих стрельцов. Московиты бежали к лагерю, не помышляя о том, чтобы развернуться и дать хотя бы один залп по врагу. Без своих рогаток и укреплений они слабы, это понимают и их командиры, и потому московиты бегут. Но бежать им осталось недолго, скоро их настигнет гнев божий, имя которому гусария.

– За Господа и святого Михаила! – выкрикнул гетман Жолкевский, опуская копьё. – Сабли на темляк! В копья!

И по его приказу сотни гусарских коней, направляемые твёрдой рукой умелых всадников, перешли на рысь. До бегущих московитов остались считанные шаги.

– В галоп! – скомандовал гетман, и скачущий рядом трубач поднёс трубу к губам, чтобы выдуть звонкую ноту атаки, что станет последним, что услышат московские стрельцы. Но она захлёбывается, тонет в громе пушечного залпа.

Слава Паулинов не зря считался лучшим канониром войске. Он выставил пушки так, чтобы они ударили мимо бегущих стрельцов и отступающих ровным строем наёмников прямо во фланг вражеской кавалерии. Даже немецкий офицер, руководивший огнём четырёх лёгких пушек, притащенных в лагерь, скрепя сердце, отдал их под командование Паулинова, признавая его опыт. И теперь тот показал себя с наилучшей стороны.

Ядра вышибали гусар и панцирных казаков из сёдел, валили коней, ломали несчастным животным ноги. Залп следовал за залпом, обслуга, обливаясь потом, не щадя себя заражала орудия, чтобы те тут же выстрелили, и их пришлось заряжать снова. Но каждый выстрел стоил жизни одному гусару или панцирному казаку, а часто нескольким, когда ядра калечили коней. Тут плотный строй сыграл против ляхов, промазать по нему было просто невозможно.

Гусары без приказа, без труб перешли в галоп, опуская пики для атаки. Они рвались через артиллерийский огонь, не обращая внимания на потери. Они мчались к своей цели, чтобы поразить её, вонзить копья в спины бегущих стрельцов. Покончить с клятыми московитами, чьё упорное сопротивление стоило им так дорого. Не дать им добраться до укреплённого лагеря, ведь выбить их оттуда будет очень тяжело. И обойдётся гетману очень дорого. А значит, надо пришпорить коня, и ударить в пики, смять, растоптать по полю жалкую московитскую пехоту.

И тут сквозь гром орудийных залпов до ушей гетмана и его гусар донёсся непривычный боевой клич.

* * *

Ляхи хороши в атаке, как подсказывала мне память князя Скопина, но долгого съёмного боя могут и не выдержать. Лихие люди они предпочитают наскок, атаку, когда же он не удаётся, отступают, чтобы ударить снова да посильнее. Когда же их самих прижимают и начинается долгое топтание на месте, даже знаменитые крылатые гусары показывают себя не лучшим образом. Нет, конечно же, бой не был лёгким для поместных всадников и наёмников Колборна. Многие из дворян сотенной службы и рейтар были ранены, слишком многие падали из сёдел в кровавую грязь под конскими копытами, чтобы уже никогда не подняться. И всё равно мы смогли сдержать гусар, лишённых возможности атаковать, применить излюбленный приём с безумным натиском. Лишённые поддержки пахоликов, которых порубили и рассеяли рейтары, гусары пятились, их кони плясали, зажатые в тесном пространстве, им не хватало места и они бесились, не хуже своих наездников.