Текст книги "Скопа Московская (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Один такой взбешённый гусар с перекошенным в оскале лицом ринулся на меня. Его здоровенный аргамак наскочил на моего коня, заставив того присесть. Наверное, не устань мой скакун, он мог бы и попытаться сбежать. Даже теперь он присел на задние ноги, поддаваясь силе могучего противника. Воспользовавшись этим, лях, судя по золотой насечке на панцире и шлеме, весьма знатный шляхтич, обрушил на меня свой длинный и тяжёлый палаш. Я едва успел закрыться саблей. Но та уже сильно затупилась в многочисленных схватках, и её клинок не выдержал удара. С неприятным, стеклянным звуком он переломился на две части. Я дёрнулся в сторону, и вражеский палаш скользнул по плечу, распоров опашень и проскрежетав по юшману. Удар был так силён, что кольца полетели в разные стороны, а левую руку пронзила острая боль, от которой не получилось так просто отмахнуться. Пальцы на уздечке свело судорогой, и лишь поэтому они предательски не разомкнулись, выпуская её. А враг уже заносил оружие для нового удара, и мне оставалось лишь уклоняться, надеясь, что кто-то придёт на помощь, спасёт…

Или ударить первым! Конечно, я выбрал это, сам себе удивляясь, откуда эта предательская и глупая мысль о чудесной спасении. Нечего на кого-то надеяться, даже на Бога – не может же он меня спасать снова и снова.

И я рванул уздечку сведёнными он боли пальцами. Конь дёрнулся в сторону, уходя от нового наскока вражеского аргамака. Сам по себе манёвр не спас бы меня, но я и не собирался уклоняться. Я ударил. Обломком клинка прямо в грудь гусару. Он и не думал об обороне, хотел прикончить меня эффектным рубящим ударом. Развалить голову и разрубить грудь. Так чтобы все увидели, как падает сражённый воевода. И потому неожиданный выпад от того, кого он считал уже почти покойником, гусар пропустил. Обломанный клинок сабли проскрежетал по его панцирю, оставив длинную уродливую царапину, и глубоко вошёл в горло прямо под подбородочным ремнём шлема. От удивления гусар замер, а после подавился кровавым кашлем. Изо рта его хлынула кровь, и он повалился на конскую грудь. Кровь стекала заплетённой в косички гриве и шее его коня. Пальцы ляха выпустили рукоять палаша и тот повис на темляке. Я сорвал оружие с его руки, хотя и пришлось повозиться, саблю же сунул в ножны. Выкидывать царёв подарок не стоит, лучше заменить клинок, а пока драться ляшским палашом.

– Ротмистра убили! – услышал я крик, который подхватывали гусары. – Казановский убит!

Похоже, мне повезло лишить жизни одного из младших воевод Жолкевского. Быть может, даже командующего всем этими гусарами. И эта смерть заставила их отступить. Уставшие, лишившиеся командира, гусары подались назад. Их могучие аргамаки валили плетни, всадники направляли их прочь. Нельзя сказать, что ляхи удирали с поля боя, но они оставляли его, причём довольно беспорядочно. Офицеры пытались обуздать их, однако получалось плохо. Лишённые единой направляющей воли командира, гусары откатывались обратно к догорающему уже Пречистому.

Я не обольщался, понимая, что там их соберут в кулак. И тот снова обрушится на нас. Вот тогда-то уже мои дворяне да и наёмники уже не сдюжат. Но нам и нет надобности подставляться под этот удар. Надо спешить на помощь Огарёву и его стрельцам. И мне оставалось только молиться, чтобы мы не пришли слишком поздно.

* * *

Сперва гетман принял его за татарский боевой клич, однако на привычное «Алла! Алла!» он не походил даже близко. Да и откуда бы взяться тут татарам. Касимовские прочно держат сторону второго самозванца, хотя и помощи от них тот не получает ровным счётом никакой. А о переговорах московского царя с крымскими гетман не раз слыхал на военных советах под стенами Смоленска, однако как далеко в этом зашёл Василий Шуйский он не знал. И очень сильно сомневался, что у того достанет глупости пригласить на помощь настолько ненадёжного и алчного соседа, как крымские татары.

А после, когда во фланг его хоругвям, буквально наступавшим на пятки удирающим московским стрельцам, ударила поместная конница, которую вёл сам воевода князь Скопин, и наёмные рейтары, всё стало ясно. Неизвестный боевой клич удивлял, однако враг оказался вполне знакомый. Таких они не раз бивали. И даже то, что с другого фланга в плотный строй гусар врезались конные финны, вопящие «Hakkaa päälle!», мало обеспокоил гетмана. Его гусары справятся с любым врагом, потому что нет в мире кавалерии лучше них.

– Пики бросай! – отдал он приказ, который тут же подхватили хорунжие с поручиками.

Бросать пики, не преломив их, конечно, не хотелось, но клятые московиты с наёмниками не оставили выбора.

– Сабли в руку! – скомандовал гетман, и снова его слова подхватили офицеры хоругвей.

– Шапки надвинуть! – кричали они пахоликам, у которых через одного не было шлемов, а потерять в бою шапку великий позор для гусара.

И пошла потеха!

* * *

Собрать конницу для третьей атаки за день оказалось непросто. Лошади устали, у многих уже спотыкались, не могли идти нормально в общем строю. Раненые отъезжали к табору, чтобы укрыться за его пушками, и, уверен, среди них были те, кто мог бы ещё сражаться. Но я не винил их. У всех есть предел прочности, и раз понимаешь, что больше уже не можешь, не надо и пытаться. Лучше пускай в следующий раз послужат, чем погибнут или хуже того дрогнут в этом бою.

Потери среди дворян были особенно велики. От моего отряда, что выехал из московского поместья, ни осталось никого, кроме лихого татарина Зенбулатова. Остальные либо сложили головы, либо оказались в госпитальных палатках в таборе. Надеюсь, хоть кто-то из них выживет. Не хочется терять всех своих людей. Воевода Мезецкий получил по голове клевцом, шлем выдержал, князь потерял сознание и его в беспамятстве отвезли в лагерь. О воеводе передового полка князе Голицыне не было вестей вовсе, и я не знал жив ли он и не оказался ли в плену у ляхов.

Наёмники, куда лучше вооружённые и защищённые прочной бронёй, пострадали меньше, да и с поля у них отъезжали только действительно серьёзно раненные. Потому что знали, в этом случае им заплатят меньше, чем тем, кто сражался до конца. И это радовало меня, значит, наёмники верят в победу, раз рассчитывают на выплату жалования.

Отбив атаку с фланга и собрав кавалеристов, я повёл их на прежнюю позицию, даже не дав отдыха коням. Время слишком дорого, чтобы беречь животных.

Атака гусар, мчащихся рысью, готовых уже перейти в галоп, чтобы обрушиться на бегущих стрельцов, производила неизгладимое впечатление. Они уже опустили пики для удара, которого наша пехота не выдержит, из организованного и хоть как-то контролируемого бегства, оно превратится в неуправляемый драп. Гусарам нипочём были залпы пушек с укреплённого табора. Ядра выбивали их из сёдел, ломали ноги коням, но гусары словно в пешем строю закрывали образовавшиеся бреши и скакали дальше.

Наверное, кое-кто в моём конном войске подумывал уже о том, чтобы покинуть бой. С такой силой не сладить, а уж самим атаковать её – настоящее безумие. Поэтому я заорал благим матом: «Руби их в песи!», и тут же поместные всадники вокруг меня подхватили новый боевой клич: «Вали в хуззары!».

И пошла потеха!

Орудовать длинным палашом было непривычно. Сабля короче и легче. Однако в конном бою прямой и тяжёлый палаш оказался даже удобнее. Я наносил им сильные удары, без всяких фехтовальных изысков. В конной сшибке не до них. Бей первым и так, чтобы враг уже не смог оправиться после твоего удара. Конечно, с иными из гусар мы сходились в настоящих поединках, почти гарцах, и даже теснота нам не была помехой. Мы обменивались ударами, пытаясь выбить врага из седла или ранить так, чтобы он уже не мог продолжать боя. Одному я отсёк пальцы на правой руке и сабля его повисла на темляке. Добивать не стал, пусть его. Другому разрубил лицо под шлемом, широкий наносник гусара не спас. Клинок у трофейного палаша оказался просто отменный. Ещё с одним мы обменялись несколькими ударами, пока его сабля не переломилась, когда он подставил её под мой палаш. Обезоруженный гусар замер на мгновение, и мне хватило его, чтобы рубануть его от души. Он покачнулся и выпал из седла.

Так и дрались мы, снова без строя и без порядка. В безумном буйстве конной сшибки. Победить в ней мои дворяне и наёмники не имели никаких шансов. Несмотря даже на то, что с другого фланга по ляхам ударил наш последний конный резерв – финны Эверетта Горна. Но победа и не была моей целью. Нужно было только сорвать атаку гусар, не дать им рассеять бегущих с табор стрельцов. Прикрыть их стремительное отступление.

И гусары подались назад под пение труб. Отступили, чтобы набрать разгон для новой атаки. Той, что сокрушит нашу конницу. И не дождаясь её, я отдал приказ отступать.

– Конница, все разом! – крикнул я, и кто услышал, повторили мой приказ. – За табор, галопом!

Мы сорвались с места в карьер. Поместные всадники, наёмная кавалерия. Все бросили коней в лихой галоп, чтобы поскорее убраться подальше от гусар. Теперь нам нечего делать в поле, надо как можно скорее отступить под прикрытие пушек табора. Мы все понукали коней, хлестали плетьми, нещадно кололи шпорами. Несчастные, вымотанные скакуны наши спотыкались, иные падали, и их наездникам оставалось только бежать следом за стрельцами, надеясь на чудо и молясь Господу и всем святым.

Но мы успели уйти, по неширокой дуге обойдя укрепления табора, в котором посошная рать продолжала работу и во время боя. Мы отступили за них, под прикрытие пушек и нашего последнего в этот день сюрприза. Оказавшегося для ляхов смертельно неожиданным.

* * *

Воевода князь Иван Андреевич Хованский не был рад тому, что остался командовать в таборе. Торчать рядом с царёвым братом Дмитрием, который то и дело совался куда надо и не надо со своим мнением, было настоящей пыткой. А Хованский терпением не отличался. Однако сказать хоть слово поперёк князю Дмитрию – прямая дорога в опалу, а угодить туда Хованский не хотел. Поэтому на словах он соглашался с царёвым братом, но всё время ссылался на приказ воеводы Скопина, который сейчас орудовал в поле и послать к кому за уточнением или отменой никакой возможности не было. Князь Дмитрий понимал своё бессилие и бесился ещё сильнее, буквально доводя Хованского до белого каления.

Однако когда дошло до дела, и в таборе заговорили пушки, князь Дмитрий предпочёл отправиться в обоз. Оттуда ему командовать было сподручней и куда привычней. Так что наконец Хованский смог вздохнуть спокойно. Правда случилось это прямо перед атакой крылатых гусар на табор.

– Голова! – крикнул командиру стрельцов Хованский. – Строй своих вдоль тына! Забивайте пищали.

– Сделаю, воевода! – Несмотря на усталость, Огарёв был готов продолжать сражение. Внутри укреплённого табора он и его стрельцы чувствовали себя намного уверенней. Да и наёмники Делагарди, вошедшие под защиту его стен, тоже.

– Якоб, – махнул воевода рукой шведскому генералу, – давай своих туда же, к ограде. Надо жахнуть по всей этой гусарской сволочи разом.

Князь Хованский отлично владел немецким, потому ещё при Грозном царе служил в рындах на приёмах самых разных посланников – цесарских, аглицких, свейских, ляшских и даже персидских. А также свейского и датского королевичей. Не раз после встречи впадающий в безумие и подозрительность царь просил юного рынду, сведущего в языках, донести верно ли переводил толмач речи заморских посланников да королевичей с их свитой. И всякий раз, говоря с царём, юный Хованский, тогда ещё не Большой и даже не Бал, обливался ледяным потом, потому что любая беседа с Грозным могла закончился для него топором палача, а то и колом. Суров был царь, всюду крамолу видел, и карал её без жалости, не глядя на чины да знатность рода.

– Понял, – кивнул Делагарди.

Его мушкетёры встали в две длинных шеренги, выстроившись за укреплением из возов, которое Хованский назвал тыном. Стрельцы становились рядом с ними, но всё же не вместе, так что небольшое расстояние между ними было. Как ни крути, а не были они по-настоящему боевыми товарищами, ведь стрельцы, хоть и получали деньгу из казны, но дрались за Отечество. Наёмники же лили кровь только за царёво серебро. Но сейчас и те и другие воевали одинаково хорошо. Ведь внутри укреплённого табора чувствовали себя куда уверенней, чем в поле. Особенно, когда на тебя несётся такая мощь, как гусарские хоругви.

– Паулинов, пушки готовы? – спросил Хованский у старшего канонира.

– Жахнем разом, – кивнул тот, – только прикажи, князь-воевода.

– Добро, – отозвался Хованский. – Затинщики, не спать!

Стрельцы со здоровенными затинными пищалями,[1] с которыми могли управиться только двое, бежали к тыну, строясь рядом с товарищами с оружием калибром поменьше.

– Голова, – обратился князь к Огарёву, – командуй. – И тут же перейдя на немецкий бросил Делагарди: – Якоб, давай.

– Pulver auf die Pfanne schutten! – закричал младшие офицеры наёмников. – Порох на полку сыпь! – вторили им стрелецкие десятники. – Muskete laden! Пищаль заряжай! Pulver niederstampfen! Заряд прибей! Lunte abblasen! Фитиль раздуть! Lunte aufdrucken! Фитиль крепи! Muskete hochhalten und anlegen! Пищаль поднять, прикладывайся! Pfanne offnen! Полку крой! Schiest! Пали!

И деревянная крепость, в которую превратила табор посошная рать, буквально взрывается слитным залпом двух длинных шеренг стрельцов и мушкетёров. Вместе с ними рявкают тяжёлые затинные пищали, чьи снаряды не хуже ядер вышибают гусар из сёдел, легко пробивая их прочную броню. Глухо ухают разнокалиберные пушки, отправляя в полёт подарки весом от полуфунта до полновесных трёх. И весь этот смертоносный град свинца и стали обрушивается на несущихся плотным строем гусар.

Табор затянуло пороховым дымом настолько плотным, что в первые мгновения было тяжело дышать. Он разъедал глаза, заставляя всех моргать, утирая слёзы. Грохот от залпа оглушил всех так, что даже опытные стрельцы Московского приказа и наёмники, даже пушкари, привычные в такому, стояли, ошалело оглядываясь по сторонам.

– Lunte abnehmen! Pfanne abblasen! – принялись кричать унтера наёмников, и русские десятники не отстали от них. – Фитиль снять! Полку продуть! – И после снова: – Muskete laden! Пищаль забить!

Паулинов надрывал враз пересохшую глотку, подгоняя пушкарей. Затинщики возились со своими массивными пищалями. Они явно не успевали дать общий залп вместе с мушкетёрами и стрельцами. Но теперь это уже не имело значения, потому что гусары отступали.

Их дисциплина и резвость коней в этот раз сыграли против них. Свинцовая метла прошлась по ровным рядам гусарских хоругвей, несущихся галопом, чтобы догнать и сокрушить поместную конницу и наёмников, удиравших за табор. Ядра прыгали по земле, ломая ноги коням, гусары валились наземь, чтобы уже не встать. В бешенстве они налетели-таки на табор, но тот оказался слишком хорошо укреплён, чтобы взять его вот так – с наскока, на копьё. Тем более что копий-то у них и не было – все побросали, когда во фланг ударила конница князя Скопина. На фланге, где стояли наёмники их встретили длинные пехотные пики – там гусары не смогли даже толком подъехать к тыну табора. Прикрытые пиками мушкетёры угостили их свинцом с убойной дистанции, практически в упор. Стрельцы успели дать залп прежде чем гусары подлетели к тыну, и дальше ударили в бердыши. Затинщики после выстрела и вовсе поспешили убраться подальше – им в рукопашной делать нечего. Как и пушкарям, которые после выстрела попросту не стали закатывать свои орудия обратно на позиции.

Но съёмный бой не продлился долго. Жолкевский не был дураком, чтобы штурмовать настолько хорошо укреплённый вражеский лагерь. Без пушек здесь делать нечего, только людей без толку губить. Трубы запели скорбный сигнал отступления. Гусары развернулись и пустили коней с места в карьер, уходя прочь от вражеского лагеря, откуда им в спину стреляли из мушкетов, затинных и обычных пищалей и пушек, не щадя врага.

– Schlechter Krieg,[2] – угрюмо заметил Делагарди, глянув на князя.

– А она бывает хорошая, Якоб? – невесело усмехнулся тот. – Дай людям душу отвести за весь ужас, что их страх перед гусарами. Они ведь гусар раньше ни разу так не били, чтобы и в поле, и потом из лагеря.

– Наверное, ты прав, князь, – признал наёмный генерал. – Не бывает на самом деле никакой хорошей войны, только плохая… или совсем уж дерьмовая.

– Это когда нас бьют, как при Болхове или под Ростовом, – снова усмехнулся в бороду князь, – а тут мы их побили.

– Вот потому она плохая, а не дерьмовая, – согласился Делагарди.

Они вместе провожали взглядом отступающую польскую гусарию. Последние рыцари Европы покидали поле боя. Разбитые, но не разгромленные.

Само же поле было завалено телами – людскими и конскими, и что самое страшное далеко не все из них были мертвы. Кони бились в агонии, люди стонали, тянули руки, просили о помощи. Но пока из табора никто не спешил выйти – дураков подставляться под удар нету. Стоило только последним всадникам отойти за плетень, который, как ни удивительно, повалили ещё не весь, и из русского табора в поле отправились первые охотники. Кто товарищей искать, кто за добычей и пленными. Поделать с этим поляки уже ничего не могли, только наблюдать. Ни сил, ни сердца на новую атаку у них попросту не осталось.

Так ближе к вечеру завершилась битва, которую после у нас назовут Клушинским побоищем, а в Речи Посполитой Клушинской катастрофой.

[1]Пищаль затинная – это тяжелое крепостное дульнозарядное ружье. Свое название пищаль затинная получила от древнерусского слова «тын» – ограда, укрепление. Это оружие предназначалось для обороны крепостей, и позднее его стали называть крепостным ружьем. В Европе подобное огнестрельное оружие активно применялось уже в XV веке и назывались «гаковницами»

[2] Schlechter Krieg (нем.) – плохая война. С XVI века в Европе выделялась «хорошая война» (даётся пощада, пленные берутся для выкупа) и «плохая война» (никакой пощады, пленных не брать)

Глава двенадцатая

Последствия

Вот застучали барабаны и отступили басурманы. Первое, что вспомнилось мне, когда мы вернулись в табор. Тогда считать мы стали раны, товарищей считать…

Наверное, это самое страшное в каждой битве, даже выигранной. Особенно выигранной, потому что эйфория от победы проходит быстро, а вот скорбь, да что там, почти ужас, от понесённых потерь остаются надолго. Мезецкий лежал в своём шатре и о нём заботились лучшие лекари, какие только нашлись в войске. Голицына отыскали в госпитальной палатке, среди дворян. Его опашень и бахтерец под ним были настолько иссечены саблями и концежами гусар, что поначалу никто не признал в нём князя и воеводу. Когда же хватились, едва не опоздали, Голицын был при смерти. К нему пришлось срочно вызывать врачей из шведского лагеря, куда больше сведущих, чем наши лекари. Но и они, несмотря на полученное и сулимое серебро никаких гарантий не давали.

– Князь немолод, – высказался за всех старший среди лекарской корпорации, – но отличается воистину богатырским здоровьем. Мы сделали всё, что могли, теперь он в руках Господних. Если Он не призовёт князя к себе, то ему суждено поправиться.

Фатализм врача-лютеранина злил меня, однако грозить ему было глупо. Он и его коллеги сделали что могли, и надо быть полным кретином, чтобы требовать от них большего. Я отпустил врачей, а сам отправился к собственному шатру, но и там ждали печальные новости.

Командир моего отряда дворян, Матвей Болшев, умер от ран. Его почти что силой пришлось уводить с поля боя, хотя он едва держался в седле и терял сознание от боли и ран, которые истекали кровью, несмотря на перевязку. Они и сгубили отважного дворянина. Болшева не довезли до табора, он умер раньше. Из моих людей в живых остался лишь ловкий татарин Зенбулатов, не уступавший в мастерстве наездника полякам. Он как и я сумел пройти битву лишь с лёгкими, скорее досадными ранами, и теперь всюду следовал за мной, стараясь справиться с ролью охранного отряда в одиночку. Руку постоянно держал на сабле, а за широкий кушак был заткнут заряженный пистолет.

– Мы не во вражьем стане, – пришлось мне напомнить ему, – нечего так грозно брови хмурить на всех. И руку с сабли убери, ради бога.

Увещевание помогло, но всё равно Зенбулатов ни на шаг от меня не отходил.

Убитых и раненных стрельцов и дворян ещё пересчитывали, однако потери выходили примерно в две с лишним сотни. Достаточно большие, как подсказала мне память князя Скопина, к которой я в последнее время даже невольно обращался всё реже. Видимо, с каждым днём я всё сильнее вживался в мир вокруг, становился частью его и того времени, куда угодил. В прямом смысле становясь человеком своего времени, а не далёкого, недостижимого теперь XXI века. У наёмников дела обстояли получше – погибли с полсотни, да и раненных поменьше, сказывалось куда лучшее, нежели в нашем войске защитное снаряжение. Что у всадников, что у пехотинцев. Да и длинные пики при сражении с конницей порой защищают надёжней любой кирасы. Так что я уверился, что и в русском войске нужно создавать своих пикинеров.

– Это была славная битва, – решительно заявил мне Делагарди. – Жаль только упрямец фон Тунбург погиб. В самом конце его чёртов гусар достал пикой. Но мы того гусара сумели взять, так что теперь он наш. Семейству Тунбурга перепадут хорошие деньги, когда с нами расплатятся за пленника.

– Ты так уверен в этом? – удивился я. – Гусары, конечно, побогаче панцирных казаков, но далеко не за всякого можно выкуп получить.

– Он представился мне, когда сдавал шпагу, чтобы ребята Тунбурга, тогда уже, конечно, Таубе, его не порубили, – подкрутил рыжий ус Делагарди. – Это полковник Струсь, и судя по тому, что он прибавил, у него есть и титулы, и земли, с которых он кормится, как говорят у вас. Так что денежки у него точно водятся, и на выкуп он не поскупится.

– Тогда у нас образовался знатный улов, – заметил я. – Уже два гусарским полковника.

– И что ты думаешь делать со вторым? – спросил у меня Делагарди.

– Царю отправлю в цепях, – ответил я. – Его опознали, это Александр Зборовский. Он служил второму вору-самозванцу, а значит он не просто пленник, а сам вор и будет в цепи взят. Струся я бы на твоём месте тоже на Москву отправил. До выкупа пленных ещё далеко, а в походе он вас только обременит. Ему ведь, как ясновельможному пану, особое обращение подавай. С серебра, поди, есть не станет, только с золота.

Делагарди помрачнел, понимая мою правоту. От такого пленника в походе больше хлопот, а выкупить себя он сможет лишь когда будет заключено хоть какое-то перемирие. Времена, когда рыцарей отпускали, взяв с них клятву не сражаться против тех, кто взял их в плен, давно прошли. Первый же иезуитский ксёндз разрешит от неё, и полковник Струсь снова встанет во главе гусарских хоругвей. А допустить этого было нельзя. Но и отправлять столь ценного пленника в Москву Делагарди не очень хотелось, ведь когда дело дойдёт до выкупа, о том, кто взял Струся в плен, могут и позабыть, и деньги за него уйдут в казну. Поди потом докажи, что это твои наёмники его полонили, когда в отписках[1] он будет числится за совсем другими людьми.

– И с кем думаешь отправить в Москву пленников? – поинтересовался он у меня.

– С самым надёжным человеком, конечно же, – усмехнулся я.

Князь Дмитрий облачился в лучший свой «карациновый»[2] доспех и прочный шлем с наносником. Рядом с ним стояла пара гайдуков, снаряжённых куда лучше поместных всадников, вместе с которыми мы не так давно сходились в лихой сабельной рубке против польским гусар.

– Красавцы при тебе состоят, Дмитрий Иванович, – заметил я, смерив гайдуков взглядом, – таких мне не хватало на поле боя. Они бы гусарам ни в чём не уступили.

– Мало их у меня, Миша, – покачал в ответ головой князь. Шлем видимо было тяжеловат для воеводы и он избавился от него, передав гайдуку. – Самому нужны. А ну как и мне бы пришлось в бой идти. Нельзя ведь без надёжных людей, сам понимаешь.

– Понимаю, Дмитрий Иванович, – кивнул я, – хорошо понимаю. И вот о надёжных людях и хотел бы переговорить с тобой.

Он молчал, ожидая продолжения, и я не заставил его ждать.

– Нужен надёжный человек с крепкой охраной, чтобы доставить всех пленных офицеров гусарских на Москву, – сказал я. – Да и простых гусар тоже. Все они паны вельможные, за всех потом можно хорошую копеечку взять выкупа или обменять выгодно. Но кому попало таких людей доверять нельзя. А более надёжного человек, чем ты, княже, у нас в войске нет. Да и гайдуки твои в хорошей броне, и в битве участия не принимали, кони у них свежие и ран нет. Лучше охраны для знатных пленников не сыскать, верно же, Дмитрий Иванович.

– Гладко стелешь, Миша, – глянул мне прямо в глаза князь Дмитрий. – Ох и гладко.

– Из воевод в строю только Хованский-Бал остался, – покачал головой я, – не его ж в Москву со знатными ляхами посылать.

– Уж конечно не его, Гедиминовича, – подтвердил князь Дмитрий. Он не доверял Хованскому, конечно же, вовсе не из-за происхождения его рода от литвинского князя Гедимина через его второго сына Наримунта, выкупленного в Орде великим князем Московским Иваном Калитой и принявшего православное крещением под именем Глеб. Я ещё не слишком хорошо разбирался в боярских интригах Москвы и тонкостях местнического ранга, однако и без воспоминаний князя Скопина понимал, столкнуть лбами Хованского и царёва брата очень просто. И уж какой тогда звон пойдёт – любо-дорого послушать.

– Вот и выходит, Дмитрий Иванович, что тебе к царю ехать, – повторил я, – больше и некому. Донесёшь брату сеунч,[3] привезёшь пленников, он и позабудет о том, как ты на свадьбе его хулил после Болхова.

Князь Дмитрий скривился, когда я напомнил о его самой серьёзной размолвке с царём. Однако ничего говорить не стал. Ну я и подлил малость в огонь маслица.

– Можно ещё Бутурлина сеущиком послать, – сказал я, – да род его местом не вышел для такого дела.

Тут уже князь Дмитрий задумался всерьёз. Бутурлин показал себя толковым воеводой. Принял командование после ранения Мезецкого и пропажи Голицына. Вместе с ним мы собирали поместную конницу для последней атаки на фланг преследующего отступающих стрельцов Жолкевского. Род его после того, как он привезёт царю знатных польских пленников, сильно возвысится в местническом ранге, и это изменит общий расклад сил в Москве. Ничего подобного князю Дмитрию не было нужно. Он понимал, кто доложит царю о победе, тот и будет в фаворе, рядом с троном. Допускать туда Хованского или даже Бутурлина, да и меня тоже, князь Дмитрий не собирался.

– Бутурлин хоть и не худороден, – заявил князь Дмитрий, – но прав ты, Миша, местом не вышел. Придётся мне взять на себя тяготу сию и везти пленных ляхов на Москву.

– Я царю отпишу, чтобы прислал сюда брата Ивана Пуговку, – добавил я, – да подкреплений попрошу. Назавтра Жолкевский снова ударить может, а то и ночью, так что отправляться тебе следует поскорее, чтобы пленников ляхи не отбили. Я же удар здесь приму, в таборе, а после к Царёву Займищу пойду, соединюсь там с Валуевым. Ежели царь даст ещё людей, то пускай идут прямым ходом туда. В Займище поправлю войско, и выступлю на Жигимонта, к Смоленску, скорым ходом.

По моему приказу дьяк уже составлял подробную отписку царю, где указывались потери, и перечислялись захваченные знатные пленники, и была просьба о подкреплении и пополнении огненного припаса для пищалей и пушек. Её вручат гайдукам князя Дмитрия перед тем, как они покинут табор. Но случится это не раньше, чем станут понятны планы ляхов. И тут нам, скорее всего, придётся ждать до утра.

Но и ночью нельзя терять бдительности. О чём я лично напомнил Огарёву и Делагарди.

– Думаешь, могут ночью полезть? – спросил свейский генерал, и в голосе его была изрядная толика здорового сомнения.

– У них есть запорожцы, – напомнил я, – а они до таких штук горазды. Да и пехоту ты видел сам при пушках, а её в дело Жолкевский не пустил сегодня.

– Маловато той пехоты, – покачал головой Делагарди. – Оно, конечно, у страха глаза велики, особенно ночью, но всё равно их слишком мало для штурма лагеря, который настолько хорошо укреплён.

– Штурмовать может и не полезут, – согласился я, – а вот пакость какую устроить могут. Петарды[4] притащить например, и подорвать ими возы, чтобы завтра утром гусары в табор въехали как к себе в домой.

Делагарди согласно кивнул и выделил офицера, из более-менее сносно говоривших по-русски, чтобы вместе с Огарёвым организовал караульную службу на всю ночь.

Теперь нам оставалось только ждать утра.

[1] Отписка – в русском делопроизводстве XVI–XVII вв. письменное сообщение, уведомление; письменный отчет

[2]Караценовая или карациновая броня состояла из металлических чешуек, набранных на кожаную основу. Получила название от польского термина karacena, который происходит от латинского слова coraicea, буквального значившее «жесткая кожа»

[3]Сеунч или Саунч – в Великом княжестве Московском и Российском государстве XV – XVII веках донесение (важная, радостная весть) гонца (который назывался «сеунщик» или просто «сеунч») от военачальника правительству, обычно с известием о тех или иных военных успехах

[4] Петарда (франц. pétard, от péter – разрываться с треском) – заряд спрессованного дымного пороха, помещённый в металлическую или картонную оболочку. Петардами взрывают ворота, палисады

* * *

В польском стане царило уныние. Лучшего слова не подобрать. Жолкевский всё поставил на карту, и проиграл. Чёртов московский воевода сумел переиграть его младших офицеров. Те оказались полными болванами, что Зборовский, который угодил в плен, что Струсь, под которым в последней атаке убили лошадь, и судьба его до сих пор неизвестна. Гетман отдавал себе отчёт, что московиты спаслись от поражения лишь благодаря рабскому труду ополченцев, которые укрепляли лагерь всю ночь и даже во время битвы, и, конечно же, просто собачьей выучке их знаменитых стрельцов. Иначе и быть не могло.

В то, что московский воевода сумел переиграть его, опытного гетмана, не раз бившего куда более серьёзных врагов, Жолкевский просто не верил. С кем прежде сражался этот Скопин-Шуйский? С полу бандами Болотникова, который опирался на фальшивого царя, сидевшего в Самборе, да с войсками второго самозванца, среди которых был и Зборовский, да и лихой всадник Александр Лисовский со своими лисовчиками. Вот только все они не ровня коронному войску Жолкевского. А значит поражения избежать московский воевода смог только рабским трудом ополченцев и варварской, звериной преданностью дворян, которые шли на гусарские хоругви в сумасшедшие, самоубийственные атаки.