Текст книги "Скопа Московская (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Но это не отменяло того факта, что московское войско не разбито, хотя его и удалось загнать в лагерь. Вот только штурмовать его без пушек и без пехоты – гиблое дело. Гусары хороши в поле, там с ними никому не справиться, но штурмовать лагеря они не обучены. Спешить у них можно разве что пахоликов, да и то будет урон чести, они какие-никакие, а шляхтичи, и рождены воевать в седле. Прикажи нечто подобное гетман после сегодняшней битвы, и мигом схлопочет конфедерацию.[1] Тем более что треть армии Жолкевского составляли хоругви попавшего в плен Александра Зборовского, ещё недавно служившие самозванцу и там через край хватившие вольницы, какая и не снилась офицерам и товарищам в коронных войсках.

Поэтому гетман вызвал к себе командира гайдуков, лихого усача-семиградца[2] по имени Шандор Эндёрди. В отличие от наёмных запорожцев гайдуки не принимали участия в битве и понесли потери лишь те, кто обслуживал пушки, которые попали под контробстрел наёмников.

– Много ли у нас осталось пороху? – спросил у него гетман.

– Да не понюшка табаку, конечно, пан гетман, – пожал плечами Эндёрди, – но на завтра уже не будет, ежели, конечно, толковый бой затевать.

– На сколько петард хватит? – задал куда сильнее интересовавший его вопрос Жолкевский.

– Да на одну только, – замявшись ответил Эндёрди, – если все заряды к фальконетам распотрошить и ссыпать вместе. Вы ж сами, пан гетман, не велили много брать, идти налегке.

Так оно и было, и Жолкевский не нуждался в напоминаниях. Он ожог семиградца взглядом, но тому всё было как с гуся вода, стоял себе, ждал, что ещё вельможный гетман спросить изволит. Но Жолкевскому всё и без лишних вопросов было ясно, он жестом отпустил Эндёрди и повернулся к своим офицерам. Тем, кто остался в живых, и не угодил в плен к московитам.

– Собирайте хоругви, панове, – велел им гетман, – мы уходим к Царёву Займищу, а оттуда возвращаемся в королевский лагерь под Смоленск.

– Но это же… – начал было один из офицеров, в сгущающихся сумерках он не разобрал даже кто, да и не важно.

– Отступление, – перебил Жолкевский. – В смоленский лагерь отправим реляцию о победе, московиты отошли в лагерь, а значит поле осталось за нами, и победа наша.

Никто не стал возражать гетману. Победа так победа, тем более что лезть на московитский лагерь ни у кого желания не осталось. Слишком уж хорошо помнили гусары свинцовое угощение, которое стоило им очень дорого. Самого Жолкевского спас один из пахоликов, буквально закрывший гетмана собой от первого, самого страшного залпа из московского лагеря. Был ли это порыв или случайность, гетман не знал, и предпочитал не задумываться. Отступая от лагеря, Жолкевский схлопотал пару пуль, но снова спасся. Одна лишь чиркнула по наплечнику, почти сорвав его, вторая же перебила крепление крыла, и оно волочилось за Жолкевским, цепляясь за конские ноги. Весьма символично, если вдуматься. Но он предпочитал как раз не вдумываться.

– А что с пушками делать? – спросил у гетмана Эндёрди. – Трудновато их тащить обратно будет.

– Утопите их в болоте, – бросил ему Жолкевский. Лёгких фальконетов было не жаль, лишь бы московитам не достались.

У поляков не было возможности поставить лагерь, потому что все шатры и палатки остались у Царёва Займища. Не вышло бы нормально обиходить коней и вылечить раны серьёзней мелких царапин, от которых многие будут страдать уже завтра к утру. А в поле завтра московиты не выйдут, останутся в лагере. Им нет нужды выходить, атаковать их Жолкевский не может, как и торчать здесь со всей своей конницей. Он поставил всё на карту, и, увы, ставка не сыграла. Это надо уметь признать и уйти вовремя. Непобеждённым.

[1]Конфедерация (пол. konfederacja) – временный политический союз шляхты в Речи Посполитой в XVI—XVIII веках. Создавалась в целях защиты её общесословных интересов (были также местные, воеводские). Иногда конфедерация превращалась в рокош (восстание шляхты против короля)

[2] Семиградье – название исторической области Трансильвания на северо-западе Румынии. Оно появилось, когда в XII веке на территории Трансильвании (в те времена она была частью венгерского королевства) поселились переселенцы из Саксонии и основали семь городов (градов). С этих пор эта территория называлась уже не Трансильванией, а Семиградьем. В Германии это название подхватили и поэтому называли Siebenbürgen

* * *

Ночь прошла тревожно, однако утро принесло благую весть. Ляхи ушли. Их не было видно из нашего табора. Правда, в это сперва никто не поверил. Однако когда вернувшиеся из разведки разъезды финских рейтар и наших поместных всадников обнаружили следы спешного отступления вражеской армии, сомневаться уже не пришлось. Жолкевский не решившись на ночную атаку, предпочёл увести войска.

Когда новость об уходе вражеской армии подтвердилась, в нашем таборе началось настоящее веселье. Все смеялись, обнимались, пели песни. Стрельцы и наёмники делились едой у общих костров, чего никогда не было прежде. Они говорили друг с другом, не понимая слов, перебивая, общаясь больше жестами, чем словами. Упавшая с плеч тяжесть роднила людей. Сегодня им не придётся снова воевать против страшных гусар, более того, они побили ляхов в поле, чего никогда прежде не случалось. Да, пришлось отступать в лагерь, но они видели, как хвалёные гусары удирают прочь, оставляя на поле своих убитых и раненных. Они провожали их выстрелами в спину, на дорожку, чтобы отбить желание возвращаться. И отбили-таки. Ляхи ушли.

Для меня же было радостью избавиться, наконец, от князя Дмитрия. Тот уже снарядился в поход, возок его был готов, а гайдуки сидели в сёдлах. Вот только когда я пришёл проводить его, увидел, как князь прямо у возка ругается с заносчивым ляхом в шитом золото кунтуше и алом кушаке. Только сабли на боку не хватало, но саблю полковник Миколай Струсь отдал, когда сдавался в плен наёмникам Делагарди.

– Нет, князь, я не полезу в ваш возок, покуда здесь не будет моего товарища Александра Зборовского, – настаивал Струсь, сжимая левый кулак там, где должна быть рукоять сабли. – По какому праву он взят в железа?

Говорил он по-немецки, и князь Дмитрий не успевал отвечать ему. Сам князь немецкого не знал, и потому ждал, когда ему толмач переведёт ему слова пленного гусарского полковника.

– По такому праву, – вступил в их разговор я, – что Александр Зборовский вор, а не гусарский полковник, в отличие от вас, пан Миколай.

– Вор? – обернулся ко мне Струсь.

– Он был в лагере самозванца, прозванного Тушинским вором, – пояснил я, – который нынче заперся в Калуге. Зборовский воевал за него, а не за короля, как вы, и потому он – вор, и будет в железах доставлен в Москву на царёв суд. То, что взят в плен он был, сражаясь за короля, не делает его невиновным в преступлениях против царя.

– Тогда я присоединюсь к нему в возке для пленных, – решительно заявил Струсь и не дожидаясь нашего с князем Дмитрием ответа отправился к куда более скромным возкам, куда забирались пленные офицеры рангом пониже и среди них закованный в лёгкие кандалы Зборовский.

– Как пожелаешь, – в спину ему бросил князь Дмитрий, и толмач даже не стал переводить его слова.

– Ну что, Дмитрий Иванович, – сказал я князю, – облобызаемся на прощание по обычаю, и езжай с богом.

Мы без лишней теплоты обнялись трижды.

– Передай царю просьбу о подкреплении, – добавил я, когда князь уже забирался в свой возок. – Без него мне под Смоленском тяжко придётся. Многих побьют ляхи, а будет ли победа, то как Бог даст.

– Отписку и просьбу твою передам, – кивнул князь Дмитрий.

– Я буду ждать в Царём Займище, – напомнил я. – Поправлю войско, и оттуда выступлю к Смоленску.

– Туда и пойдёт подкрепление, если будет на то царёва воля, – снова кивнул князь Дмитрий, и слова его мне совсем не понравились. Сразу становилось понятно, что царёвой воли на то не будет. Придётся справляться самому.

Дверца княжьего возка закрылась, и длинный поезд, возглавляемый им, покатил к тылу табора. Там уже разобрали укрепления, давая возможность проехать возкам и телегам с пленниками. Охраняли их всё те же отлично вооружённые гайдуки князя Дмитрия, сидящие на свежих конях. Да и сами они во вчерашней битве участия не принимали. Я с самого начала не брал их в расчёт, когда мы с Делагарди составляли план сражения.

Махать родственничку на прощание не стал. Вряд ли он даже обернулся в мою сторону. Он уже мыслями в Москве, при царском дворе, интригует против меня. Ну да Бог с ним, нам выступать надо.

Утром следующего дня войско было готово. Табор разобрали, телеги и людей выстроили и армия двинулась к Царёву Займищу на помощь засевшим там Валуеву с Елецким. Вот только что-то не было у меня уверенности, что мы застанем город в осаде. Раз уж Жолкевский ушёл отсюда, там ему нам давать сражение не с руки. Скорее всего, вернётся к королю, и главная битва состоится под стенами Смоленска. В этом я был уверен.

Пока же, выпустив далеко вперёд разъезды, неизменно докладывающие о том, что врага нигде нет, наше войско медленно двинулось с места, растягиваясь длинной гусеницей из людей, коней и повозок по Смоленской дороге.

Глава тринадцатая

Передышка

Когда с обозом князя Дмитрия в Москву ушли и все раненные, кого лекари Аптекарского приказа признали негодным для дальнейшего несения службы, я понял реальный масштаб потерь моего войска. Он был не ужасающим, однако теперь можно с уверенностью сказать, Жолкевский, хотя и не разбил нас, но своё дело сделал. С такими силами я не имел ни малейших шансов сбить осаду Смоленска. Ведь и гетман сохранил большую часть своих войск, и вернувшись к королю все эти гусары и панцирные казаки снова встанут в строй против нас. Без нормального подкрепления нечего и думать о том, чтобы атаковать армию короля Сигизмунда, осаждающую Смоленск. А ведь именно для этого войско выступило в поход.

Особенно сильно пострадала поместная конница. Лишившись обоих воевод и двух третей дворян, я остался практически без русской кавалерии. Наёмники Делагарди тоже понесли потери, но не столь катастрофические, и большая часть их, веря в будущую выплату жалования, стремилась остаться в строю, что выгодно отличало их от дворян сотенной службы. Те не особо желали воевать дальше, понимая с кем им предстоит столкнуться, и потому старались всеми правдами и неправдами вернуться домой, в поместье, чтобы поправить хозяйство, приходящее в упадок. А вот те, кому терять уже нечего, те, кого зовут пустоземцами, потому что они либо вовсе не имеют наделов, либо те остались на землях, контролируемых врагами царя, остались в войске, составив костяк кавалерии. Именно они получили гусарских аргамаков, которых сумели переловить после ухода Жолкевского, и доспехи и оружие павших ляхов, которые собрали на поле сражения. Трофеев взяли не особенно много, ведь разгрома не было, однако кое-кто удалось заполучить и быстро отремонтировать в полевых кузницах. Доспехи, оружие и коней я распределял лично и безместно, советуясь с дьяком Аптекарского приказа, который вёл учёт ранений. Я раздавал трофеи тем, кто, получив больше ран, остался в строю, а уж после смотрел на местнический ранг. Самых же отличившихся вызывал в себе, чтобы лично вручить саблю, коня или доспех, а кому и денег отсыпать из личной казны.

– Зря ты, воевода, так делаешь, – качал головой князь Хованский. – Дмитрий Иваныч, конечно, на Москву отбыл, да только ушей царёвых в войске ещё довольно осталось. Они обо всём донесут, а Дмитрий Иваныч уж повернёт царю как ему надо. Историю с письмом от Ляпунова припомнят.

– Не я даю, – ответил я, – царь даёт тем, кто остался в строю, несмотря на раны, чтобы воевать за него и Отчизну. Моей рукой он даёт им брони, оружье и коней.

– Дай-то Бог, чтобы и эти слова твои, Михаил, до царя донесли, – усмехнулся в бороду Хованский, правда, усмехнулся совсем невесело.

Спустя день после разбора табора разъезды моей поместной конницы встретились с гонцами из Царёва Займища. Как я и предполагал, Жолкевский снял осаду и ушёл к Смоленску. Он сделал всё, что мог, и принимать бой, имея в тылу мой передовой полк, который в любой момент может выйти из городка и ударить, было бы глупостью. А уж кем-кем, но дураком гетман точно не был.

Князь Елецкий выехал к нам в тот же день. Он похудел, видно в осаде с едой было туго, что и не удивительно. Говорят, в Смоленске уже маячит призрак голода, несмотря на основательные запасы, сделанные воеводой Шеиным. Спрыгнув с тощего конька, который едва держал его, воевода подошёл ко мне и отвесил земной поклон.

– Благодарны мы тебе, князь Михайло, что побил ляхов, – сказал он. – Не было уже никакой нашей мочи сидеть в осаде. Уже и коней поели, почитай что всех, и жителей города кормили только тех, кто с нами вместе у палисадов бился. Да и огненного припасу почти не осталось.

– Вечер уже, – ответил ему я, – мы табором встанем, так ты оставайся с войском, доложишь обо всём с толком, как вечерять станем.

Я увидел, как князь сглотнул слюну, наверное, одно слово вечерять вывело его, голодавшего не один день, из равновесия.

– Благодарствую, князь Михайло, – нашёл в себе силы на вежливость он, – и с радостью твоё предложение принимаю.

Но прежде чем накрывать стол в моём шатре, куда я пригласил Хованского с Бутурлиным, последних оставшихся в строю моих воевод, я посоветовался с дьяком Аптекарского приказа, который представлял мне списки раненных поместных всадников.

– Ежели он голодал несколько недель, – проговорил тот, – то нельзя ему много есть, а жирного, да солёного, да и вообще всего скоромного нельзя вовсе. Схватит заворот кишок, и поминай как звали. Голод-то он никого не щадит, ни смерда, ни князя. Надобно стол накрыть постный, с хлебом да молоком или водой, а если пиво давать, то разбавленное сильно, а вина не давать вовсе. Хлеба дать немного, но нарезать мелкими кусочками, а молока дать крынку малую, чтобы не пил много сразу. И после первой крынки давать только воду, а молока не давать вовсе.

Он явно цитировал по памяти какой-то трактат, потому что обычно в такой манере не разговаривал. Я поблагодарил дьяка и велел ему дать те же наставления моим людям, чтобы будут готовить угощение для вечерней трапезы.

– Пост разве Великий не кончился давно? – удивился князь Хованский, первым пришедший ко мне.

Конечно же, чтобы не вводить во искушение Валуева, я велел на всех готовить только хлеб да молоко с водой. И никакого вина, только пара кувшинов разбавленного пива.

– У нас кончился, а люди в Царёвом Займище и без поповского благословения постятся который день уже, – напомнил ему я. – Если объестся сейчас Елецкий, может от заворота кишок помереть ещё до утра. Так что всем нам сегодня попоститься придётся.

Хованский понимающе кивнул и уселся ждать Бутурлина с Елецким. Тот явно не ожидал столь скудного угощения к вечерней трапезе, однако сел напротив меня, жадно бросая взгляды на мелко нарезанный хлеб.

– Ну что ж, повечеряем чем Бог послал, – сказал я, прочтя короткую молитву, какую положено читать перед едой, – а после уже и поговорим о делах.

Как и следовало ожидать князь Елецкий первый расправился со своей порцией и жадно глянул в тарелку к Бутурлину, которого перспектива закусывать молоко хлебом никак не прельщала.

– Дозволишь ли? – спросил у него князь. – Я так царски не вечерял уже бог весть сколько дней.

– Нельзя тебе, – покачал головой я, жестом остановив сердобольного Бутурлина. Предупреждённый мной Хованский уже съел свой хлеб, как и я, и теперь цедил разбавленное пиво, как будто сам только что из голодного края. – С голодухи наедаться не след, сам ведь знаешь, Фёдор Андреича.

Князь убрал руку, но глаз его то и дело косил на тарелку Бутурлина, и тот поспешил разделаться со своей скудной порцией хлеба.

– Я уж думал, у тебя тоже со съестным припасом туго, – сказал Елецкий, когда и Бутурлин покончил с трапезой.

– Припаса у нас хватает, – ответил я, – сам же знаешь, сколько из Можайска взяли с собой. Да и князь Дмитрий к царю поехал с просьбой моей о подкреплении да пополнении припаса, не только огненного, но и съестного. Так что накормим мы все рты голодные в Царёвом Займище, за то не беспокойся.

– А даст ли царь? – усомнился Бутурлин.

– Людей может и не дать, – честно сказал я, – а вот припасы скорее всего пришлёт. Голодная армия Жигимонта из-под Смоленска не выбьет.

– Но где тогда брать людей для боя с ним? – спросил Бутурлин. – Говорят, ляхи под Смоленском стоят в силах тяжких, таких, что все поля вокруг города занимают палатки да шалаши их.

– Для того, чтобы людей собирать, мне и надобен князь Иван Пуговка, – ответил я. – Пошлю его по городам, пускай от имени царя скличет всех, кто хочет постоять за землю русскую против ляха.

– Никак в Рязань заслать его хочешь, – понял опытный Хованский.

– У Ляпунова в Рязани доброе войско, – согласился я, – да после письма его, что я в Александровской слободе изорвал, не могу сам к нему ехать. И никого из вас отправить не могу. А вот князь Иван Пуговка подозрения не вызовет.

– Если поехать захочет, – заметил Бутурлин.

– Дмитрий точно не поехал бы, – заявил Хованский, – он лиса хитрая, да из тех, что за свой хвост боится так, что хоть весь лес гори огнём.

– Опасные слова говоришь, – покачал головой я. – Здесь все свои, да только сам мне только что про уши напоминал.

Тут словно бы в подтверждение моих слов полог шатра откинулся и внутрь вошёл Делагарди. Он занял своё место, и слуга из посошной рати хотел было подать ему тарелку с хлебом, но шведский генерал отказался, взял только разбавленное пиво.

– Я уже быть сытый, – сказал он. – Простить мне опоздать моё. Наёмник полковник Горн отставать и я разобраться с ними быть.

Говорил он по-русски, потому что кроме меня и Хованского никто немецким не владел. Однако понять Делагарди было можно, несмотря на акцент и коверканье слов.

– Прощаем, – улыбнулся я, – отчего ж не простить, коли причина серьёзная. Что с людьми воеводы Горна случилось?

– Хаккапелиты далеко выехать в стороны, – ответил он, – ничего серьёзный нет. Ждать, пока собраться снова в арьергард.

– Ты как мыслишь, Якоб, – спросил я у него, – выдержит наше войско регулярный бой с ляхами, что Смоленск осаждают?

– Может да, – задумчиво потёр гладко выбритый подбородок Делагарди, – но нет. У король Сигизмунд много хороший наёмный пехота. Мы не разбить гусары Жолкевский. Они уйти в осадный лагерь в полный порядок. Мы мочь атаковать лагерь Сигизмунд, но не побить его армия. Она слишком большой и хорошо обучен.

– Значит, без подкреплений из Москвы не обойтись, – заявил Хованский. – Нужно слать новую грамотку царю, чтобы крепко подумал, сколько войска да припаса с князем Иваном Пуговкой слать.

– Он крепко подумает, да ничего и не пошлёт, – выдал Бутурлин, и Елецкий покивал, соглашаясь с ним. – Быть может, не он, так брат его Дмитрий победы нашей боится побольше, нежели поражения.

– Крамольные разговоры не след вести, – оборвал его я. – Мы все здесь воюем за царя Василия, и только за него, потому что нет другого царя на земле русской, и не бывать.

– Как бы служба нам боком не вышла, – пробурчал, не желавший угомониться, Бутурлин.

– На меня при дворе уже имеют мнение после истории с Ляпуновым, – отрезал я, – и не хочу я тебя, Граня, к царю в железах слать, как вора Зборовского.

Намёк Бутурлин, которого я назвал по прозвищу даже, а не по имени, понял и больше не пытался встревать с комментариями насчёт царской власти.

– Теперь, когда всё всем, – я с нажимом произнёс последнее слово, – стало ясно, надо думать сообща, как нам бить Жигимонта. Я мыслю, что надобно нам как можно больше пикинеров, по немецкому образцу. Ты и твои офицеры нам в этом должны помочь, Якоб.

– Натаскать пикинер легко, – заявил в ответ Делагарди, – команд мало, команда простой быть. Но не в команда сила пикинер, а в стойкость. Вчера крестьянин быть, сегодня становиться пикинер, но когда строй скакать польский гусар с длинный пика, когда по строй стрелять пушка… много пушка… тогда команда забывай, пики бросай и беги… Наш и немецкий пикинер стойкий быть. Ваш нет… Сейчас нет, потом может быть да, но сейчас нет. Нужен настоящий ветеран. Кто прошёл не один битва. Вокруг таких стоять, не бежать.

– А твои офицеры и унтера помочь могут в этом? – спросил я.

– Они чужак, не свой, – покачал головой Делагарди. – Здесь Московия, не Европа. В Европа всем равно, кто ты есть – вестфалец, баварец, швед или поляк. У вас есть свой, есть чужой. Мы – чужой, чужаки. Нас бояться, нас уважать, но не как свой. Нужен свой унтер, чтобы держать строй. Тогда быть стойкость. Без свой унтер, не быть.

– Так в Царёвом Займище сейчас все, кто остался из пикинеров, считай, ветераны, – заметил князь Елецкий. – Стояли против ляха крепко. В первую атаку у нас даже рогаток не было, в поле бой приняли. Побежал кое-кто, чего греха таить, но выстояли пикинеры Зомме. Потери велики, так уже и наши десятники есть среди пикинеров.

– Это хорошо, – кивнул я. – Будет кому обучить новых солдат. Посошная рать почти не понесла потерь в минувшей битве, а стрельцов из них сделать не могу.

– Но мы атаковать король Сигизмунд, – возразил Делагарди. – Пикинер и стрелец хорош в оборона, за рогатка или в Wagenburg. Но не в атака.

– Удивим Жигимонта, если сможем, – усмехнулся я. – С этого дня посоха будет запасать дерево на пики, наделаем их побольше в Царёвом Займище, пока будем ждать ответа от царя и подкреплений.

– А если их не будет? – спросил-таки ретивый Бутурлин.

– Тогда пойдём с той силой, что есть, – ответил я. – Царёв приказ ясен, надо сбить осаду Смоленска.

– Надо бы тогда из Царёва Займища снестись с воеводой Шеиным, – посоветовал Хованский. – Быть может, из Смоленска нам какая помощь будет, когда ударим на Жигимонта.

– Там уже совсем голодно после первой зимы в осаде, – заявил Елецкий. – В Царёвом Займище есть беглые из Смоленска и Смоленщины. Ляхи всю округу опустошили. Им-то обозы идут с провиантом и припасом, а в Смоленск ничего не попадает. Стрельцы да дворяне местные ещё держатся, да мало их, чтобы серьёзную помощь нам оказать в битве, и слабы они с голодухи.

Я подумал тогда, что значит голод для этих людей, никогда толком и не евших досыта. Я вот как из Можайска вышли, нормально поесть и мог ни разу. Всё в дороге, всё поскорее, да за разговорами, как сейчас. А так, чтобы с толком, нормально, за столом, с самой Москвы, пожалуй, и не едал. Смоленск же блокирован прямо как Ленинград в Великую Отечественную. Наверное, что-то туда попадает всё же, вот только прокормить большой город эти крохи вряд ли могут. Так что за стенами царит тот же кошмар, что блокадном Ленинграде, о котором я знал по учебникам истории да страшным фотографиям. И страшнее всего, чем дольше мы стоим тут, тем больше народу умрёт в городе, и не от вражеских атак и штурмов, но самой жуткой, голодной смертью.

Хотелось прямо сейчас скомандовать скорым маршем идти на выручку городу, но я понимал, от торопливости не будет проку. Если мы головы сложим, никто уже Смоленск не спасёт. А потому придётся ждать подкреплений от царя, которых может и не быть, да готовить войска нового строя. Такие, что станут для ляхов крайне неприятным сюрпризом.

* * *

Всё же Царёво Займище не напоминало блокадный Ленинград, каким его показывают страшные кадры кинохроники военных лет. Однако вид отощавших с голодухи людей вызывал у меня позывы раздать им все съестные запасы, что имелись в армии. Да и из стрельцов и даже среди наёмников находились те, кто делился с местными краюхой хлеба. Особенно с детьми, они отощавшие выглядели особенно жутко.

А вот солдаты нового строя, которых представил мне Кристер Сомме, выглядели довольно внушительно. Все в крепких жёлтых кафтанах, пошитых уже явно на месте, с длинными пиками, большая часть которых тоже здесь сделана – у нас их столько не было. На поясах у кого сабля, у кого тесак, а у кого топор плотницкий, кое-как переделанный в подобие боевого. У нескольких даже разбойничьего вида кистени, правда, как ими орудовать в строю, я понимал слабо. Однако раз Сомме оставил им это оружие, значит, можно как-то. Конечно же, все солдаты, как и сам Сомме, были тощие, иные из третьего ряда стояли, опираясь на пику, и казалось подуй сейчас ветер чуть сильнее, они вместе с оружием завалятся.

– Недостатка в волонтёрах у нас не было, – докладывал мне Сомме. – Все хотели получать солдатскую пайку, особенно когда в городе совсем урезали нормы выдачи хлеба. Мы смогли обучить многих, но они действовали только из-за укреплений, в поле – ни разу. Большая часть солдат на данный момент вообще необстрелянные.

– Как считаешь, – спросил я у него, – они выдержат атаку хотя бы панцирной кавалерии?

– Прикрыть мушкетёров от панцирных хоругвей смогут, – уверенно заявил Сомме. – Кони там не такие обученные, и не пики не полезут.

– А гусарскую хоругвь остановить смогут? – задал я куда сильнее интересовавший меня вопрос.

И снова Сомме ответил без заминки.

– Нет, – сказал он, – гусары их стопчут. Гусары страшны в атаке, а пики у них не короче пехотных и потому они легко могут поражать пикинеров в строю. Как только это случится…

Вот тут он замялся, и я вынужден был подтолкнуть его.

– Кристер, – сказал ему я, – мне от вас нужна в первую очередь честность. Так что извольте говорить как на исповеди.

– Как только это случится, они побегут, – решительно произнёс он. – Не удержат строя против гусар.

– Благодарю, Кристер, – кивнул я.

Конечно, я почти знал ответ, однако внутри ещё теплилась надежда на лучшее. Однако лучше таких надежд не иметь, чтобы не угробить всё.

– Распускай людей, – велел я. – Пускай больше отдыхают и едят, набираются сил. А после отбирай среди них унтеров и начинай гонять моих ополченцев.

– Сколько я могу взять из ополчения? – поинтересовался педантичный Сомме.

– Скольких сможешь сделать солдатами, стольких и бери, – разрешил я, – хоть всех.

В посошную рать я на землях, разорённых вторым самозванцем и ляхами, всегда смогу людей набрать. За ту же самую солдатскую пайку они готовы будут махать заступами и рубить засеки хоть целыми днями. К тяжкому труду крестьяне, да и многие из жителей городов, привычны, а когда выбирать приходится между ним и голодной смертью, выбор очевиден.

Я уже почти перестал отличать собственную память от памяти Скопина. Вот ту же историю про набор посошной рати мне явно она подкинула, но все знания так легко улеглись у меня в голове, хотя минуту назад я почти ничего в этом вопросе не понимал. Князь Скопин же всегда делал ставку именно на это ополчение, ведь ратники рыли рвы, укрепляли табор и рубили засеки, а когда и ставили малые острожки, буквально окружая ими врага. А оттуда и стрельцам воевать куда удобней, да и поместной коннице есть за чем укрыться при отходе. Об артиллерии я и вовсе молчу.

Сомме скомандовал солдатам разойтись, сам же уходить не спешил. Я тоже остался, ожидая, что он хочет мне сказать.

– От них будет мало толку ещё и потому, – высказался он, – что нет брони. Без кирасы и шлема в первом ряду делать нечего. Это влияет на стойкость солдат. Когда они видят, как гибнут их товарищи в первом ряду, то у них самих пропадает желание воевать дальше.

– Не об этом ты хотел поговорить со мной, Кристер, – оборвал его я. – Говори, что нужно?

Не стал бы он распускать солдат, чтобы о бронях для них поговорить. Тем более что и говорили-то мы по-немецки, а потому никто в строю ничего понять не смог бы.

– Вследствие бескормицы и тяжкого военного труда, – не глядя мне в глаза, проговорил Сомме, – рана моя открылась. Я не могу и дале справляться с обязанностями, и хотел бы просить вас, генерал, отпустить меня на Родину для дальнейшего лечения.

Он не привык чувствовать себя слабым. Не желал проситься домой, словно мальчишка, переоценивший собственные силы. Однако рана, полученная им в бою у Александровской слободы, оказалась более тяжёлой и спустя даже столько времени не давала ему покоя. Ну и тяготы осады усугубили страдания, видимо, настолько, что сил его не осталось.

– Я могу задерживать тебя, Кристер, – заявил я. – Конечно же, возвращайся домой и поправляй здоровье. Если захочешь вернуться на службу, всегда приму.

– Благодарю, Михаэль, – ответил он.

Оба мы знали, что в следующий раз может встретиться на поле боя уже как враги. Эта мысль тяготила Кристера, однако и дальше воевать с открывшейся раной он уже не мог.

– Я сумел подготовить какое-то количество унтеров из русских, – снова начал докладывать он, но я жестом остановил его.

– Набери подходящих людей из ополчения, – сказал я, – и передавай дела тому, кого выберет Делагарди.

Сомме ничего говорить не стал, только кивнул в ответ. Мне жаль было расставаться с таким толковым командиром, как он, тем более что лучше него никто не обучал посошную рать, превращая её из почти бесполезных в бою ополченцев в настоящих солдат. Таких, кто сможет выстоять в поле хотя бы против польских панцирных хоругвей, а это уже немало.

Это была первая моя потеря, но не последняя, к сожалению.

Войско стояло в Царёвом Займище несколько недель. Сидевшие в осаде солдаты отъедались и поправляли здоровье. Унтера и офицеры из наёмников за обещанную лично мной дополнительную плату натаскивали солдат нового строя. И все мы ждали подкреплений и припасов из Москвы. Однако царь не торопился слать их, и я уже начинал думать о том, чтобы и правда выступать с теми силами, что у меня есть. Долго торчать в Царёвом Займище я не мог – каждый день моего промедления стоил жизни осаждённым в Смоленске.

И всё же я не торопился, ждал обоза почти до конца июля. К тому времени войско пополнилось двумя полнокровными полками солдат нового строя, вооружённых сделанными в Царёвом Займище пиками. В каждом полку по пять сотен человек. Пускай и в лаптях зато все в одинаковых кафтанах, прямо как стрельцы. Они вполне уверенно выполняли приёмы и упражнения с длинной пикой, да и правильно ходить тоже научились. Дело было только за стойкостью, но тут никакие учения и муштра не помогут. Надо в настоящем деле побывать, уж оно покажет что они собой представляют.

Воевода Валуев, который из-за раны и от голода обезножил, смог встать в строй спустя две недели. Вместе с Паулиновым князь крепко взялся за обучение пушкарей, и не раз из пушечного двора доносилась их громогласная брань. И не скажешь, что один думный дворянин, хотя и не самого высокого в местническом ранге пошиба, а второй – пустоземец, живущий считай за счёт казны. Не ровня они были друг другу, и Валуев мог попросту приказать Паулинову делать что велено, а тот вынужден был бы подчиниться. Но нет воевода ругался со старым канониром, доказывая свою правоту, и нередко, куда чаще чем могло бы показаться, ему это удавалось. Паулинов был немолод, консервативен, однако не был он дураком, и мог принять чужое мнение.