Текст книги "Пограничные были"

Автор книги: Борис Рожнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Б. Рожнев
Пограничные были

Снежные призраки

Сержант Гапонин тяжело поднялся с кровати, застегнул ворот гимнастерки, расправил ее под ремнем. Третий день он чувствовал себя отвратительно. И все же к моменту, когда нужно было отдавать приказ выходящему на границу наряду, он с трудом, но преодолел недомогание.

– Приказываю... выступить на охрану государственной границы... – Голос его твердел.

Солдаты четко повернулись и вышли из помещения. Сразу же за порогом ветер бросил им навстречу охапку колючего, как песок, снега и пробрался под полушубки.

Проводив наряд, Гапонин оглянулся на спящего Гапурова и решил пока не будить его. Тому предстояло дежурить всю ночь – и за часового, и за дневального. На себя он уже не надеялся.

Гапонин подошел к аптечке, висящей на стене, достал таблетку аспирина и бросил в рот. Нагнувшись к печке, он открыл дверцу и подбросил полено. Оно сразу вспыхнуло и осветило его усталое и обросшее лицо. Посмотрев на играющие языки пламени, он захлопнул дверцу. От ее стука проснулся Гапуров, потянулся и весело сказал:

– Такой сон видел, товарищ сержант. Иду по городу, а на каждом перекрестке шашлычная. Шашлычник зазывает покупателей: «Ай, свежий шашлык! Ай, румяный шашлык! Подходи, пожалуйста!» У меня страсть как разгорелся аппетит. Подхожу, и вдруг... Стук! Открываю глаза, а я здесь.

Прищелкивая языком, он поднялся с койки, налил в кружку чая. Выпил, оделся и, взяв оружие, доложил:

– Рядовой Гапуров к службе готов!

– Добро, Чары! Поглядывай во дворе и слушай телефон. Вернутся Росляков и Паландин – разбуди.

– Хорошо, сержант, хорошо. Не беспокойся. Все будет сделано... – Последние слова Гапуров произнес с явным акцентом.

О телефоне Гапонин сказал на всякий случай. Но был твердо уверен, что на заставе предпринимают сейчас все возможное, чтобы восстановить связь с постом.

Три дня назад они ранним утром сменили пограничный наряд на этом самом отдаленном и самом высоком посту. А ночью поднялась метель. Связь с заставой прервалась. Занесло все тропы и ущелья. В горах начались обвалы. О смене нечего было и думать. Вот тогда-то Гапонин и приказал Гапурову собрать все продукты и ограничить их выдачу. Сержант понимал, что метель может продлиться неделю и даже больше. И все это время им, четверым пограничникам, оторванным от заставы, придется быть на посту.

Из продуктов у них оставались буханка хлеба, пшенная крупа, которую солдаты недолюбливали, три банки рыбных консервов, пачка сахара и чай.

На четвертый день Гапонин заболел.

Вначале он старался скрыть это от подчиненных. Но Гапуров, проснувшись однажды, услышал, что сержант с кем-то разговаривает. Он приподнялся на локте, прислушался и вдруг понял, что командир бредит.

Утром он заставил сержанта принять несколько таблеток. Но они не помогли. Температура не спадала. Гапонин метался на койке в бреду.

Тогда солдаты решили поочередно дежурить около командира. Он часто впадал в забытье, но приходя в себя, неизменно спрашивал:

– Связь есть?

И слышал один и тот же ответ:

– Никак нет, товарищ сержант...

Ночь. Рядовой Росляков шел впереди, прокладывая тропу в глубоком снегу. Идущему сзади Паландину было легче. До поворота, куда обычно наряды доходили за двадцать минут, Росляков потратил тридцать пять. Под козырьком скалы присели отдохнуть.

– Да, погодка, – заговорил Паландин. Он тяжело дышал. – Интересно, сколько еще дней продлится метель?

– Неделю, как минимум, – отозвался Росляков. Он знал это по опыту прошлых зим.

В горах такие метели обычно вызывали снежные обвалы, которые огромными лавинами обрушивались на дороги и тропы. На очистку их посылались большие группы людей с бульдозерами и тракторами.

Паландина очень беспокоило отсутствие связи с заставой. Будь дорога, им давно бы уже прислали смену. Сидели бы они сейчас в кругу друзей на заставе и слушали нескончаемые байки Ивана Коржика. Нередко героями их был кто-нибудь из присутствующих.

Не обошел Коржик вниманием и самого Паландина. Все знали, что он сочиняет стихи. Иван изобразил его в роли мечтателя-поэта, написавшего лирические стихи о девушке, которую он ни разу не видел. Поэт встречается с девушкой и разочаровывается: то, что он создал в своем воображении, не соответствовало действительности. Смеялись долго и от души.

На Коржика нельзя было обидеться. Ведь он делал все без злобы. Ребятам это нравилось, и часто они сами просили его рассказать что-нибудь повеселей. Коржик охотно откликался на просьбы. Сейчас, вспомнив об этом, Паландин улыбнулся. На него, горожанина, попавшего впервые на заставу в горах, непривычно давила тишина. Он раньше не представлял себе, что могут быть такие безлюдные и отдаленные места.

Своей девушке он писал: «Поверь, Наташа, застава наша расположена в таком безлюдном месте, что тут можно скорее встретиться с тигром, чем с человеком».

– Идем, – услышал он голос Рослякова. И все сразу отодвинулось на задний план. Нужно было опять идти по глубокому снегу, подставляя лицо холодному ветру.

Потом они еще отдыхали дважды. Сидели молча. Паландин не решился заговорить первым, а Росляков был вообще немногословным. Недаром Коржик назвал его молчуном. Он так и начал рассказ о нем:

– Жил-был молчун... – И все посмотрели на Рослякова. А потом так и закрепилось: «Спроси у молчуна» или «Иду в наряд с молчуном».

Паландину иногда казалось, что Росляков заблудился, и они находятся по ту сторону границы, идут по чужой земле. Он несколько раз собирался сказать об этом старшему наряда, а потом вдруг узнавал то выступ скалы, то какой-нибудь знакомый камень и успокаивался.

Ему только было непонятно одно: зачем идти в такую погоду на границу? Какой дурак рискнет сейчас ее нарушить? А если даже рискнет, то погибнет, не дойдя до цели. Да потом ведь у них особые обстоятельства: связи с заставой нет, продукты кончаются. Им только бы дотянуть до хорошей погоды. А когда это будет – неизвестно. И зачем нужно идти именно к этому злосчастному ущелью? Ведь оно так далеко от поста. Да и Росляков хорош! Вот уж настоящий молчун.

Был бы здесь начальник заставы! Паландину нравится всегда подтянутый и одинаково строгий со всеми капитан. Именно ему он впервые показал свои стихи. Начальник заставы тогда внимательно полистал тетрадь и, выбрав одно стихотворение, преподал Паландину настоящий урок поэзии, разгромив стихотворение от первой до последней строчки. Но в заключение сказал:

– А вообще – дело хорошее. Нужно только знать теорию стихосложения.

Капитан Золотарев ежедневно напоминал солдатам:

– Пограничник – это человек, лично отвечающий перед народом за надежную охрану границы.

Сейчас вспомнив об этом, Паландин застыдился минутной слабости и бодрее зашагал за Росляковым.

* * *

Чары Гапуров посмотрел на сержанта, метавшегося в бреду, и сокрушенно покачал головой.

– Плохо. Совсем плохо. Что делать? – спрашивал он себя и сам же отвечал: – Принимать лекарство нужно. Лежать нужно. А сержант встает с постели. Вернутся ребята, нужно будет посоветоваться.

Гапуров неторопливо подошел к телефону, снял трубку и покрутил маленькую ручку.

– Застава! Застава! Молчишь? – в трубке не было слышно ни привычных гудков, ни пощелкивания, но Чары сказал: – Товарищ капитан, докладывает рядовой Гапуров. На посту все в порядке. Росляков и Паландин в наряде. Я – дневальный. – Чары оглянулся на сержанта. Тот лежал на кровати и неразборчиво что-то бормотал. Гапуров осторожно положил трубку на место и решил сделать обход поста.

На дворе по-прежнему мела метель. Чары постоял немного под навесом, и когда глаза привыкли к темноте, пошел вдоль поста. Невдалеке он различил большую пристройку, где хранился уголь и дрова. Все это было доставлено сюда еще летом, потому что сейчас, зимой, это было невозможно.

Со всех сторон к домику подступали горы, высокие и неприступные, и поэтому даже в ясные дни сюда никогда не проникало солнце. Чтобы посмотреть на небо, нужно было высоко поднять голову, придерживая шапку. На вершинах гор даже летом лежал снег. Среди них домик поста казался игрушечным.

Обойдя домик поста, он зашел с подветренной стороны, прислонился к стене и стал наблюдать вокруг. Всюду гулял ветер. Чары подумал о Рослякове и Паландине. Он представил их, голодных, холодных, лежащих в снегу. Да, нелегко им там!

От недоедания он чувствовал слабость, не хотелось двигаться. Немного кружилась голова. Перед глазами порой вспыхивали огненные шары. Хорошо бы сейчас съесть немного румяного и теплого чурека. Бывало, мать готовит плов, а Чары, не дожидаясь вкусного блюда, ломает чурек и бежит с ним на улицу. Когда все готово, мать зовет домой Чары. Но ему не хочется прерывать игру с ребятами, и он говорит матери:

– Я не хочу кушать, чурека наелся...

А иногда, уступив настойчивости матери, он шел неохотно домой и садился за стол, зная наперед, что ее строгость может обернуться наказанием.

«Что это я размечтался? Видимо, начинают сдавать нервы. Держись, Чары, держись. Вот сейчас ты еще раз обойдешь вокруг поста и тогда только позволишь себе войти в помещение», – рассуждал он, но продолжал стоять на месте. «Раз, два, три! Вперед!» – Чары оттолкнулся от стенки и пошел.

Сделав обход, он вошел в помещение.

Около чайника уже хлопотали вернувшиеся с границы Росляков и Паландин.

– Здорово, Чары! – тихо поздоровался Росляков.

– Салам, салам, – отозвался Гапуров. – Сейчас пир устроим. Отгадайте, чем я буду вас угощать?

– Гуляшом?

– Нет!

– Пельменями?

– Нет! – он повернулся к шкафу.

– Закройте глаза. Теперь откройте!

Росляков и Паландин уставились на руки Гапурова.

– Что это?

– Хлеб! Настоящий серый пшеничный хлеб! Ясно?

– Не совсем. Где это ты его взял? – спросил Паландин.

– Знаешь, когда в детстве отец приносил подарки, он всегда говорил: «Это зайчик прислал». И я верил.

Они сели за стол и аккуратно разделили хлеб на четыре равные доли.

– Никогда еще не ел ничего вкуснее хлеба. Спасибо, Чары, – поблагодарил Росляков, допив чай.

Солнце едва растопило громадную толщу из серых свинцовых туч, когда солдаты вышли из теплого помещения поста. По-прежнему шел снег и мела поземка. На границу шли Росляков и Гапуров.

Голод с каждым днем все больше и больше давал о себе знать. Ослабли все, а сержант не мог даже подниматься с кровати.

– Вот прорва! Метет и метет...

Гапуров глубоко вздохнул. Постояв, они пошли дальше.

Им предстояло сегодня обойти самый опасный участок, где особенно круто над тропкой нависла скала. Для безопасности здесь проходили по одному. Гапуров остановился, дожидаясь, пока Росляков не мигнет ему фонариком. И вдруг он услышал глухой шум, словно из огромного мешка посыпалось зерно. Чары мгновенно понял: обвал! Вниз двигалась снежная лавина. Срывающимся голосом он закричал:

– Обвал! Спасайся! – и не успев что-либо предпринять, почувствовал, что тяжелая лавина сбила его с ног.

Росляков сквозь нарастающий шум расслышал голос Гапурова, но в ту же секунду его с головой накрыло снегом. Когда шум утих, он понял: выход из-под скалы ему закрыт. Оказавшись в своеобразной ловушке и чувствуя свое бессилие, Росляков присел, скрипнул зубами.

И вдруг откуда-то справа солдат почувствовал легкое дуновение ветра. Он кинулся туда и сразу же обнаружил небольшую щель между козырьком скалы и завалом. Не раздумывая, принялся расширять отверстие, но сверху продолжал валиться снег, засыпая брешь.

Обессиленный, он уже не ощущал прикосновения снега к телу. Ему было нестерпимо жарко. Хотелось лечь и не двигаться. Но мысль о судьбе товарища подстегнула Рослякова, и он с новой силой принялся за работу.

С трудом ему удалось проделать небольшой лаз, и он выбрался из ловушки. Шатаясь, встал на ноги.

– Гапу-у-у-ров! Чары-ы-ы!

– Я-я-я-я, – послышался откуда-то снизу голос Гапурова.

– Ты где?

– Здесь, внизу...

Со всеми предосторожностями Росляков опустился на дно ущелья и еще раз окликнул Гапурова.

– Я здесь, здесь, – отозвался Чары.

Ориентируясь по голосу, Росляков в снежном море отыскал товарища, который пытался подняться на ноги.

– Что, Чары?

– Я сейчас, Владик... Помоги мне немного... Ногу больно...

Росляков нагнулся, снял с него валенок и стал ощупывать ногу. Гапуров вскрикнул.

– Больно?

– Да.

– Ты потерпи, Чары... Я тебя в один момент доставлю на пост...

Он с трудом взвалил Гапурова на спину, взял в руки автоматы и осторожно стал подниматься наверх, к тропе. А до поста – километра полтора.

Чары досадовал:

– И надо же быть этому обвалу...

А Росляков думал о другом. Только благодаря случайности они оба остались живы. Правда, неизвестно, что у Гапурова с ногой. Но зато оба живы. Живы, черт возьми!

Успокаивая себя, Росляков медленно поднимался к тропе, по которой они недавно прошли...

* * *

Росляков лежал впереди Паландина у самого выступа скалы. А снег все шел и шел. Облепленные им солдаты были похожи на огромные снежные призраки: неповоротливые и неуклюжие. Рослякову не впервые коротать такие метельные ночи в наряде.

Правда, Росляков за свою службу ни разу не задерживал нарушителей. Но всегда помнил, как капитан Золотарев говорил солдатам: «Нарушитель скорее всего может появиться там, где его меньше всего ожидают».

Росляков – сибиряк, охотник. Последнее обстоятельство наложило отпечаток и на его характер, он мог часами лежать на одном месте в наряде и не двигаться. Его напарники всегда удивлялись этому качеству. Несмотря на свой огромный рост и могучую силу, он был самым безобидным человеком на заставе.

Как-то зашел спор: сможет ли Росляков согнуть подкову? Он отмахнулся от ребят, но они все его донимали. Наконец он не вытерпел и пошел на конюшню. Все, конечно, повалили за ним. Он спокойно взял в руки подкову, напрягся так, что в плечах затрещала гимнастерка, и когда разжал руку, все увидели, что подкова была овальной формы, похожей на яйцо.

Росляков лежал в сугробе, засыпанный снегом, и вглядывался в темноту ночи: кругом белым-бело, точно на горы набросили огромное покрывало. Солдат думал об этой снежной ночи и... о еде. Он ощущал сильный голод, и ему казалось, что никогда он так не хотел сытно поесть.

Об этом же думал и Паландин. И еще ему было холодно. Казалось, что ветер пробирается под гимнастерку и гуляет там по спине, хотя одет он был в ватные брюки и добротный полушубок. А ведь где-то читал, что одежда, сама по себе, не греет, она только сохраняет тепло тела. «Значит, – думал Паландин, – во мне очень-очень мало тепла. Хорошо бы сейчас очутиться в помещении поста».

– Леня! Леонид! – позвал его Росляков.

– Что?

– Который час?

– Три.

Осталось пролежать еще час – и можно будет уходить из этого промозглого Узкого ущелья, к ребятам, где их ожидает тепло и горячий чай.

Чтобы отвлечься, он стал думать, что когда-нибудь настанет время и совсем не будет границ. Хорошее это, наверное, будет время. Люди заживут в мире и дружбе, будет одно государство: государство трудящихся. Не будет ни войн, ни распрей, не будет у людей секретов друг от друга, не будет ни шпионов, ни диверсантов. Тогда не нужно будет лежать в снегу и ждать, ждать: пройдет нарушитель этой ночью или следующей? Пройдет сейчас или часом позже, когда они уйдут отсюда? А что будет, если они с Росляковым уйдут отсюда, а нарушитель пройдет?

Но для того и существует граница и пограничники, чтобы никто не смог пройти через нее.

В первые дни службы Паландин постоянно ожидал встречи с нарушителями. В наряде кусты и валуны часто принимал за притаившегося человека. В таких случаях он крепче сжимал автомат. Рука невольно тянулась к затворной раме. Потом Паландин краснел за свою опрометчивость и был доволен, что кругом темнота и этого никто не видел.

Как изнурительно долго длится сегодня время! Но вдруг до слуха донесся условный сигнал старшего наряда. Вглядываясь в темноту, он увидел перед собой что-то бесформенное, белое. Вскинул на изготовку автомат и, наставив его на это белое чудовище, выкрикнул:

– Стой, руки вверх! – ему показалось, что голос его прозвучал беззвучно. И повторил: – Стой!

Рядом он почувствовал дыхание Рослякова:

– Владик, что с тобой?

– Понимаешь, призрак... Снежный призрак... – приходя в себя ответил Паландин.

– Э-э, брат, да ты, видно, совсем ослаб. Двигаться-то можешь?

– Могу...

– Тогда идем...

* * *

Перед домиком их окликнул Гапуров. Нога у него поправлялась. Он мог уже понемножку двигаться, но на границу не ходил. Узнав по голосу Рослякова, Чары спросил:

– Как дела?

– Нормально... – спокойно ответил Росляков. – Идем, промерзли, как черти.

Гапуров юркнул в помещение поста и засуетился вокруг печурки, подкладывая в нее дрова. – Сейчас чай будет. Сахар будет! – Он поставил на стол кружки.

Услышав разговор, с постели приподнялся Гапонин. Он обвел мутным взглядом комнату, проговорил:

– Вернулись?

Росляков попытался доложить сержанту, но он перебил:

– Хорошо... – и упал головой на подушку.

– Жар. Опять жар, – сказал Чары. – Вот так всю ночь. Бредит и бредит. Затихнет немного, откроет глаза и спрашивает: «Вернулись Росляков и Паландин?». Нет, говорю, еще рано. Он опять головой на подушку. А связи с заставой все нет и нет. А, что говорить. Я всю ночь хожу и разговариваю, разговариваю сам с собой. Хорошо, что вы пришли. Сержант совсем больной. А связи с заставой нет.

Обжигаясь, они пили горячий чай.

* * *

На десятое утро, когда был уже съеден последний кусочек сахара и сварена последняя горстка пшеничной крупы, небо вдруг прояснилось. Разноцветными искрами заиграли горы, величественные в объятиях тишины.

И, казалось, не было никогда ни злой всепожирающей метели, ни ветра, готового опрокинуть не только маленький домик поста, но и эти горы...

Первым проснулся в это утро Чары. Еще не открывая глаз, он почувствовал перемену погоды. Выглянул в окно – солнце! И сразу же бросился к телефону.

И вдруг в трубке что-то запищало, затрещало и донесся голос:

– Я – застава... Я – застава... Вызываю пост...

– Пост слушает, – что было сил закричал Чары.

От этого крика проснулись все. К телефону подошел сержант Гапонин:

– На посту все в порядке, состояние здоровья удовлетворительное, – докладывал он, поглядывая на притихших товарищей.

– Спасибо, орлы! – голос капитана Золотарева дрогнул. – Держитесь, через час будет у вас вертолет.

Дружно вышли расчищать площадку. Ребята двигались медленно. И вдруг Росляков поднял голову:

– Слышу шум вертолета.

Все посмотрели в небо и увидели маленькую черную точку. Она росла на глазах.

Талисман из ляджуара

Тот, кто владеет ляджуаром[1], будет счастлив.

(Из народного поверья)

I

Всадник благополучно переправился через пограничную реку и остановил коня. С его одежды и ног стекали струйки воды. Конь прядал ушами, переступал на месте и тяжело дышал, а всадник ловил каждый шорох, воровато и подозрительно присматривался к каждому кусту.

Но за спиной шумела река и мешала уловить посторонние шорохи, а темнота скрадывала расстояния и увеличивала страх.

Заросли гребенчука таинственно молчали. Где-то на реке глухо рухнул подмытый берег. Всадник встрепенулся. Он дал коню шенкеля и тронул поводья, взяв направление на седловину двух хребтов, которые едва угадывались на фоне предутреннего неба.

Но произошло неожиданное: конь стал вдруг вязнуть в прибрежном иле. Это, видимо, была обычная промоина, которая постепенно затягивалась илом, а теперь так коварно подставила свою ловушку. Всадник почувствовал, что его ноги касаются илистой поверхности. Освободив их от стремян, он сдернул с себя халат, бросил его под ноги и сполз с седла.

На четвереньках он прополз расстояние, которое прикрывал халат, и наконец ощутил под руками и коленями твердый грунт.

«Слава аллаху!» – беззвучно прошептал мужчина, сидя у куста и тяжело дыша. Коня он уже не видел, а только слышал, как тот пытается высвободиться. И вдруг, разрывая тишину, конь заржал. Мужчина подскочил, словно ужаленный, и, не разбирая дороги, бросился от этого проклятого места.

II

Анатолий Солдатенко, высокий, статный блондин, внимательно слушал приказ начальника заставы. Задача была ясной – не допустить безнаказанного нарушения государственной границы.

– В случае обнаружения следов или других признаков нарушения границы... – голос капитана Воронова звучит несколько торжественно и строго.

Ефрейтору Солдатенко сотни раз приходилось слышать эти слова, и всегда они вызывали в нем чувство приподнятости и ответственности. Не поворачивая головы, он скосил глаза на своего напарника рядового Виктора Емельянова и понял, что у того тоже такое же состояние.

Начальник заставы спросил:

– Вопросы?

– Вопросов нет, приказ ясен.

– Выполняйте!

Солдаты четко повернулись и направились к выходу. С этого самого момента и до возвращения на заставу они будут точь-в-точь выполнять приказ, отданный им начальником, и приложат все силы, чтобы не допустить безнаказанного нарушения границы.

Наряд шел вдоль контрольно-следовой полосы, тщательно осматривая ее ровные бороздки. Вот следы зайца. Ох и напетлял же косой! А это лиса оставила свой «автограф». Видимо, охотилась за зайчатиной, да напрасно. На КСП каждая царапина, каждая вмятина очень хорошо видны.

Через два часа наряд был у зеленой щели – конечного пункта по маршруту. Прежде чем идти в обратный путь, ефрейтор Солдатенко позвонил на заставу:

– Все в порядке. Возвращаемся к развилке дорог.

– Добро, – ответил дежурный. – Машина выйдет за вами вовремя.

Анатолий подождал немного, прислушиваясь к ночным звукам. Сзади него стоял первогодок Емельянов. Для него каждый выход на границу – целое открытие новых звуков, шорохов ночной жизни. Сейчас звуки были обычными: шумела река да где-то впереди жалобным голосом кричал шакал.

Солдатенко включил фонарь и двинулся вперед. Сейчас они в который раз проверят контрольно-следовую полосу, дождутся машины и возвратятся на заставу.

«Вот еще размечтался», – упрекнул себя Солдатенко, шире расправил плечи и твердо зашагал по тропе.

На востоке уже занимался новый день. На горизонте все отчетливее вырисовывались крутолобые сопки, все бледнее становился луч фонаря на бороздках КСП. И вдруг... Что такое? След?

На полосе четко вырисовывались отпечатки. У Виктора сильнее застучало сердце.

– Доложи на заставу, – сказал он Емельянову. – Обнаружен след, в наш тыл. Давность... – Он прикинул, что с момента, когда они были здесь в последний раз, прошло не более двух часов.

Заставу капитан Воронов принял недавно. Провожая его, начальник отряда напутствовал:

– Тщательно изучи участок заставы, чтобы потом принимать целесообразные решения. – Он иногда любил употреблять вот такие сложные слова. – Помни, теперь ты – начальник. А с начальника, сам понимаешь, спрос особый.

Приняв заставу, Иван Александрович старался точно выполнять эти советы. Участок, охраняемый заставой, оказался своеобразным: река, заросли камыша, гребенчука, верблюжьей колючки да в тылу пески. На горизонте, далеко-далеко в синеватой дымке, обозначились горы. Вот, пожалуй, и все.

Был Воронов несколько полноват для своих тридцати двух лет, но необычайно проворен и непоседлив. Ночью он обычно успевал проверить почти все наряды, но и после этого оставался энергичным и быстрым.

Сегодняшней проверкой офицер остался доволен: наряды действовали четко и правильно реагировали на проверку. Поэтому на заставу капитан вернулся в хорошем настроении. В прихожей осторожно снял сапоги, гимнастерку и на цыпочках вошел в спальню, стараясь не потревожить жену и трехлетнюю дочку.

Засыпая, подумал: «Завтра... тьфу, сегодня, нужно обязательно поговорить с сержантом. У солдат есть некоторые нарушения формы одежды. Потом...»

Он только заснул, когда настойчиво зазвонил телефон. Воронов схватил трубку.

– Да. Слушаю... Следы? На левом фланге? В тыл? Иду, иду... – Он торопливо оделся и вышел в коридор, застегивая на ходу пуговицы на гимнастерке, выскочил на крыльцо.

Светила полная луна, освещая барханы и заставские постройки. В гараже уже урчала машина. Иван Александрович отдал необходимые распоряжения и вместе с тревожной группой тут же выехал на границу.

У места, откуда поступил сигнал тревоги, стояла отметка.

Иван Александрович убедился, что ефрейтор Солдатенко правильно определил время нарушения. Правда, он заметил еще несколько деталей, которые могли сыграть существенную роль при дальнейшем розыске и задержании нарушителя. Например, «прочитал», что неизвестный среднего роста и уже в годах. Поэтому двигался медленно, шаг короткий.

Иван Александрович повернулся к инструктору Медведеву и приказал:

– Ставьте собаку на след!