Текст книги "Голос друга"

Автор книги: Борис Евгеньев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Потом книгу читал Лусто. А потом, как догадывалась госпожа Синьяк, коммунары прочитали ее в одну из ночей Жозефу.

Она не могла утверждать, что именно это явилось причиной пережаренного кроличьего рагу, поданного на следующий день Жозефом к столу. Но чем же иным объяснить, что старик остался равнодушным к порче жаркого, непревзойденным мастером которого он считался до сих пор?

– Сударыня! – сказал Габуш, возвращая книгу. – Что за чудо эта книга!.. Честью клянусь, читая ее, забываешь, что мы разбиты, и словно бы слышишь призыв боевой трубы: коммунары, на баррикады! И веришь, веришь – правда непобедима!

– Я рада, Габуш, что вы так оценили книгу, – отвечала госпожа Синьяк, не скрывая своего волнения. – Я знала многих благородных людей, которые, читая ее, переживали то же, что и вы…

– Простите, мы, я и Лусто, давно хотели спросить, да не решались: почему вы приютили нас? Когда в ту ночь вы открыли дверь, я думал, вы кликните версальцев, и, готовясь умереть, сказал: да здравствует коммуна! Но вы спрятали нас. А теперь еще – вот эта книга…

Госпожа Синьяк ответила не сразу. По выражению ее все еще прекрасных глаз Габуш понял, что в мыслях она находится сейчас где-то очень далеко от уютного особнячка, и молчал, боясь своими расспросами нарушить ее воспоминания.

– Во всем этом нет ничего удивительного, Габуш, – сказала госпожа Синьяк. – Я плохо разбираюсь в политике, но ваши чувства в известной мере мне понятны…

Увидев удивление на его лице, она добавила:

– Близкие мне люди служили идеям, схожим с вашими, и понесли за это жестокое наказание. Некоторые поплатились жизнью… Я – русская. Родилась я в ссылке – да, не удивляйтесь! В маленьком городке на севере России, где после каторги жил мой отец, декабрист, и мать, делившая с ним все невзгоды. Быть может, вы слышали о декабристах – о горсточке отважных безумцев, думавших, что их пламенные мечты способны растопить многовековой лед самодержавия? «Зима железная дохнула – и не осталось и следов», – сказал о них русский поэт…

Госпожа Синьяк взяла в руки книгу Тибо, перелистала ее.

– Эту книгу любил отец. В годы изгнания, в минуты уныния, тоски он не расставался с ней. Как сейчас вижу его седую голову, склоненную при свете свечи над страницами этой книги… Я знаю, многие усталые сердца она заставляла биться сильнее, наполняла надеждой.

– Эта книга – друг, товарищ, боец, – горячо сказал Габуш. – Она принадлежит народу!

– Что вы хотите сказать? – обеспокоенно спросила госпожа Синьяк.

– Дайте ее нам! Ручаюсь, она найдет тысячи читателей!

– Нет, Габуш, нет!.. Она слишком дорога мне! – И госпожа Синьяк прижала книгу к груди.

Однажды утром коммунаров не оказалось в приютившем их особняке. Они ушли ночью, никем не замеченные, оставив на кухонном столе записку, – ее принесла госпоже Синьяк заплаканная Жанна.

В записке было несколько слов:

«Благодарим за все. Уходим бороться за дело коммуны».

Госпожа Синьяк с неожиданной грустью прочитала эти слова и, обняв Жанну, ласково провела рукой по рыжим кудрям девушки.

– Это я виновата, что они ушли, – говорила Жанна, утирая передником слезы. – Я толкнула их на верную гибель!.. Вчера рассказала, что видела, как вели арестованных. В толпе шла девушка с кандалами на руках – такая гордая, такая прекрасная! Она шла с поднятой головой, волосы ее развевались… Габуш и Лусто ничего не сказали, молча переглянулись. Боже мой!.. Зачем я рассказала им о девушке в кандалах?..

3

Прошло несколько месяцев.

Поздней осенью госпожа и господин Синьяк сидели в гостиной в сумеречный послеобеденный час. Жанна доложила, что госпожу Синьяк спрашивает на кухне какой-то ремесленник.

– Это он, барыня, – шепнула Жанна, когда госпожа Синьяк вышла из гостиной. – Это Габуш!

Глаза девушки сияли, она раскраснелась от волнения и радости.

Госпожа Синьяк с большей, чем могла бы предположить, приветливостью встретила своего случайного гостя. Он сбрил курчавую бороду, красившую его, отрастил длинные усы.

– Здравствуйте, Габуш. Рада видеть вас живым, здоровым!

– Благодарю, – отвечал, кланяясь, Габуш. – Но, сударыня, вы ошиблись: мое имя Тибо. Франсуа Тибо к вашим услугам!

Госпожа Синьяк улыбнулась.

– Ну хорошо. Пускай Тибо… Как поживает ваш друг Лусто?

– Бедный Лусто!.. Он – на каторге, в Новой Каледонии.

Наступило молчание.

– Вы пришли за книгой? – тихо спросила госпожа Синьяк.

– Да. Она нужна нам!

– Мне больно расставаться с ней… Но я много думала. Вы правы, эту книгу нельзя держать взаперти.

Она ушла к себе и скоро вернулась.

– Вот она, возьмите…

Габуш поклонился еще раз.

– О, благодарю вас!.. Мы напечатаем ее, – сказал он, – ее голос будет услышан всеми, кто борется за свободу! И тогда она снова придет к вам.

– Кто это был, дорогая? – спросил господин Синьяк жену, когда та вернулась в гостиную. Он и не подозревал о гостях, побывавших в его доме в последние дни коммуны.

– Приходил переплетчик, – отвечала госпожа Синьяк. – Я отдала ему несколько книг…

Единственный раз за всю их долгую совместную жизнь она не сказала мужу правды.

Глава шестая

СЕМЕЙНАЯ РЕЛИКВИЯ

…Книги – опыт прошедшего: это душа, которая начинает жить и отвечает нам всякий раз, как мы захотим спросить ее. Э. Лабуле

1

Экспресс из-за границы прибыл в Москву точно по расписанию.

Из темно-синего, с зеркальными стеклами вагона первого класса неторопливо, вразвалочку, вышел молодой господин в золотых, старивших его очках, с холеной бородкой.

Не светлый котелок модного фасона, не щегольская трость, даже не дорогое заграничное пальто, а именно эта его бородка и его спокойная самоуверенность говорили о том, что молодой господин преуспевает на жизненном поприще, знает себе цену и совершенно доволен собою.

Носильщик с почтительным видом семенил за ним следом, неся небольшой желтой кожи чемодан, весь в пестрых наклейках, – свидетельство того, что владелец его не любил засиживаться в чужих краях на одном месте: побывал в разных странах, в разных отелях. Приезжий сказал носильщику, что за остальным багажом пришлет из дому.

Навстречу молодому человеку, сияя улыбкой, не шла, а величественно плыла по многолюдному перрону полная дама в изящной шляпке с вуалью, в пышном боа.

– Алексис! Дорогой! Наконец-то! – заворковала она. – Уж мы ждали, ждали!.. Твоя бедная мать исстрадалась. Она так хотела встретить тебя, но ты же знаешь ее слабое здоровье. Стоило ей вчера навестить баронессу Икскуль и вот – жесточайшая мигрень!

Молодой господин приподнял котелок, почтительно приложился к пухлой ручке дамы.

– Счастлив видеть вас, ma tante! – сказал он. – Счастлив и польщен, – вы балуете меня своим вниманием! Ваши родственные чувства, ваша энергия – неизменны…

– Потолстел, чего не следовало бы делать, возмужал, – говорила дама, разглядывая его в лорнет. – Как отдохнул? Как погода в Ницце? А в Париже?.. А у нас, – негромко и торопливо добавила она, – тебе писали? Больна бедняжка Натали, нездоров Николенька…

Приезжий сокрушенно покачал головой, взял тетушку под руку, и они неторопливо пошли к выходу на вокзальную площадь.

Лихач помчал их к центру города. Приезжий и его спутница, казалось, не обратили внимания на невзрачного человечка в помятой шляпе и рыжеватом пальто с поднятым, несмотря на теплую погоду, воротником, также нанявшего извозчика и ехавшего в некотором отдалении следом за их сверкавшей лаком пролеткой.

На углу многолюдной, шумной Садовой приезжий господин что-то шепнул своей тетушке. Лихач придержал лошадь, и полная дама сошла. Она мгновенно затерялась в потоке прохожих – только на одну минуту мелькнула ее красивая шляпка, – потом проворно юркнула во двор большого дома с двумя выходами на другие улицы и пропала, исчезла, словно растаяла.

Лихач привез приезжего к подъезду гостиницы на одной из центральных улиц. Это была далеко не первоклассная гостиница, как можно было ожидать, и молодой господин занял в ней недорогой номер. Впрочем, он пробыл в нем не больше получаса и вышел из гостиницы помолодевшим лет на десять.

Теперь на нем была скромная пиджачная пара, мягкая широкополая шляпа. Самодовольная солидность его осталась в номере – вместе с холеной бородкой, золотыми очками, котелком, тростью, заграничным пальто и пустым чемоданом. С независимым видом прошел он мимо дремлющего на стуле швейцара, держа под мышкой туго набитый портфель. Быстро, насмешливо посмотрел на человечка в рыжеватом пальто, закуривавшего на углу, и, повернувшись к нему спиной, зашагал по направлению к Лубянской площади. Там он нанял извозчика и вскоре отпустил его в переулке недалеко от Чистых прудов. Осмотревшись по сторонам, направился к остановке конки. На конке поехал назад – через центр в Замоскворечье.

И все это время, когда он жадно разглядывал улицы, дома, свежую зелень бульваров, с его лица не сходила радостная, немного даже умиленная улыбка. «Москва! Моя Москва!..»

Добравшись после двух пересадок до Замоскворечья, он долго бродил по кривым переулкам, проходил проходными дворами. Наконец, поднялся на третий этаж старого кирпичного дома и негромко постучал в дверь, обитую клеенкой.

2

– Вот такие-то дела, дорогой друг! Положение, как видишь, довольно сложное… Провалилась Берман, провалился Нестеров. У него нашли оружие, литературу. Убежден – это дело рук провокатора… Ну, да голов мы не вешаем! Хорошо, очень хорошо, что ты приехал: дел невпроворот. И каких дел, Миша! Народ проснулся – ему нужны теперь не слова, а дела!

Худой высокий старик погасил в пепельнице докуренную папиросу и тотчас закурил новую. Внимательно, ласково посмотрел на своего молодого гостя поверх очков.

– Рассказывай, как вы там, – спросил он. – Как здоровье Плеханова, – слышал, он прихворнул…

– Георгий Валентинович здоров, бодр и, как всегда, в неустанных трудах, – отвечал Михаил, откликавшийся и на имя «Алексис», как окрестила его на вокзале «тетушка». – Он работает над новой книгой. Хочет, как я понял, показать в ней, что только Маркс поставил философскую и историческую науки на действительно научную почву и тем самым вооружил пролетариат теоретическим оружием могучей силы… Ну, а вообще-то все мы в нашем невольном изгнании живем только мыслями о родине. Томимся, порой тоскуем, но голов тоже не вешаем!

– Тебе, Миша, надо быть очень осторожным, – сказал старик. – Они живо узнают – если уже не узнали, – что за птица прилетела в Москву. Слежка усилится за каждым из нас… Раньше чем дня через три ты не сумеешь уехать в Питер. Я бы советовал тебе до отъезда побыть здесь – у меня как будто пока безопасно. А вообще говоря, похоже, Вера Дмитриевна привела на хвосте филера на вокзал. Это худо!

Он помолчал, закуривая новую папиросу, и продолжал:

– Будешь в Питере, повидай кого-нибудь из брусневцев. Самого Михаила Ивановича Бруснева ты не найдешь… Ты, конечно, знаешь об организованной ими стачке на заводе Торнтона и в порту, о проведенной ими первой рабочей маевке… И вот что – обязательно повидай Ульянова. Он недавно в Петербурге, – с августа прошлого года…

– Ульянова? Не родственник ли Александра? Или однофамилец?

– Младший брат Александра – Владимир. Я помню его еще совсем юношей в Казани, он вступил там в марксистский кружок, организованный Федосеевым. Несмотря на молодость – образованнейший марксист! Светлая голова и человек дела. Такие-то и нужны нам сейчас! Ну, да сам увидишь…

– Я, признаться, счастлив снова оказаться в Москве, с вами! – сказал Михаил. – Истосковался там, в хваленом Париже… Как ты, однако, надымил, Аркадий Семеныч!..

Он открыл форточку и несколько минут с наслаждением вдыхал прохладный воздух, глядя на бледное вечернее небо и молодую зелень деревьев в саду напротив.

– Где ж твои вещи? – спросил старик.

Михаил рассмеялся.

– Думаешь, я привез из-за границы сундуки, полные всякого добра? И без того мой маскарад и билет первого класса стоили недешево… Все мое имущество – в этом портфеле. «Все мое ношу с собою». Omnia mea… Пальто жалко! Хорошее пальто осталось в номере… Да, постой-ка, я покажу тебе интересную вещь!

Михаил открыл портфель, достал книгу в кожаном переплете.

– Ты ведь знаешь французский, – сказал он. – Ну, Аркадий Семеныч! Вот у кого нужно учиться писать! Такая простота, такая ясность мысли и такая сила убеждения – просто диву даешься! Не книга – динамит!

– Ну уж и динамит! – недоверчиво усмехнулся Аркадий Семенович, щурясь от дыма папиросы и перелистывая книгу.

– Уверяю тебя! Мы все читали ее с подлинным волнением, хотя она, конечно, наивна и не свободна от некоторого идеализма… Но ведь ей сто с лишним лет! Хорошо бы издать ее! Я начал переводить, да не закончил. Вот видишь рукопись…

– Любопытно… Кто такой – Тибо?.. Откуда она у тебя? Небось откопал у букиниста на набережной Сены, у моста Сен-Мишель?

– Нет, тут довольно трогательная история. Книгу мне подарила вдова одного коммунара, некая Жанна Габуш. Она частенько бывала у нас, и мы все, вся русская колония, очень любили эту немолодую, но удивительно живую, с огоньком, как и положено парижанке, женщину. Она рассказывала мне, что ее покойный муж – он умер от чахотки после длительного пребывания в тюрьме – дорожил этой книгой и все мечтал издать ее во Франции. Передавая ее мне, Жанна Габуш со слезами на глазах сказала, что теперь спокойна за ее судьбу: книга будет в руках людей, стоящих в первых рядах революционных борцов, в руках русских товарищей!

– Любопытно! – повторил Аркадий Семенович.

– Прошу тебя, – сказал Михаил, – сбереги книгу и рукопись!

Так книга Франсуа Тибо снова попала в Россию.

Аркадий Семенович не сразу нашел время познакомиться с нею. Только спустя несколько дней, когда Михаил благополучно выехал из Москвы, он прочитал книгу. До утра просидел над ней. По временам откидывался на спинку кресла, ерошил редкие седые волосы, еще яростней затягивался табачным дымом.

– А Михаил-то прав! Не книга – порох! – бормотал он. – Хорошо бы, хорошо бы издать ее!..

Он показал книгу некоторым из своих друзей.

И всем, кто читал ее, казалось, что они слышат из далеких времен голос друга, доверившего им свои мечты, завещавшего трудное, доблестное дело борьбы.

Однажды ночью постучали в дверь.

Аркадий Семенович не спеша оделся, закурил, пошел отворять. Он сразу понял, что за поздние гости пожаловали к нему, но был спокоен. Все у него было «чисто», обыска он не боялся.

Грубые приглушенные голоса, топот ног наполнили маленькую квартиру. Городовые и сыщики рылись в его вещах, книгах. А он сидел на стуле у окна и посматривал то на толстенького рыжеватого пристава, по-хозяйски расположившегося за письменным столом, то в окно на пустынную в этот час улицу.

Сыщик принес приставу книгу и рукопись, положил их на стол.

Аркадий Семенович нахмурился: это была книга Тибо и перевод ее, начатый Михаилом.

Черт возьми! И зачем только он держал книгу у себя, а не в более надежном месте?

– Книга не представляет для вас решительно никакого интереса, – сказал он приставу. – Это старинная книга, имеющая только историческую ценность.

Пристав пожал круглыми плечами.

– Я просмотрю книгу и рукопись. Если окажется возможным, вы получите их обратно, – сухо и вежливо сказал он.

Аркадий Семенович отвернулся к окну, не хотелось видеть книгу Тибо в руках врага.

– Одевайтесь! – услышал он через некоторое время голос пристава.

3

Полицейский пристав Адриан Христианович Вульф с душевным томлением и все нараставшим беспокойством больше получаса ожидал приема у князя Петра Сергеевича Тугарина.

Не так давно ему пришлось довольно долго прождать в приемной зубного лекаря с целью удаления гнилого, замучившего его зуба. Ожидание тоже не из приятных, но сейчас он чувствовал себя несравненно беспокойнее.

Вульф сидел на самом краешке мягкого, обитого полосатым шелком стула в просторной богатой гостиной и тоскливо поглядывал то на высокую белую дверь, то на бронзовую нимфу. Нимфа стояла на камине, обняв обнаженными руками фарфоровый циферблат часов, звонко отсчитывающих секунды, счет которым Вульф давно потерял.

Коротенькие пальцы его, заросшие рыжей шерстью, нервически теребили сверток, лежавший у него на коленях. За время ожидания Вульф не раз пожалел, что, не послушав совета рассудительной супруги, затеял всю эту историю и пришел по весьма «тонкому» делу к сиятельному сановнику. «Тонкие» дела не были специальностью Адриана Христиановича, да он и не имел к ним душевного влечения и склонности. Он любил – и знал в них толк – простые, ясные дела: пресечь, изъять, вразумить!..

«Человек я маленький, беззащитный, – смятенно думал он. – Не дай бог, что-нибудь придется не по вкусу князю – изничтожит! С лица земли может стереть…»

Высокая белая дверь внезапно бесшумно распахнулась. Вульф вздрогнул и вскочил, точно его кольнули шилом.

Дородный лакей с каменным лицом наклонил голову и шагнул в сторону, сделав приглашающий жест рукой.

Ступая на цыпочки, чувствуя, что он мгновенно покрылся липкой испариной, Вульф бочком проскользнул в распахнутую перед ним дверь.

У окна стоял худощавый господин в черной строгой визитке, с узким бледным лицом и блестящей, будто полированной, лысиной.

– П’ошу! – сказал он, сильно картавя.

Не подавая приставу руки, он пригласил его сесть и сам уселся за огромный письменный стол, утонул в кожаном кресле.

На стене, над креслом, висел в золоченой, толстой, как крендель, раме портрет бородатого насупленного царя. Царь исподлобья, неодобрительно смотрел на Адриана Христиановича, словно хотел сказать: «И куда тебя занесло, братец?»

Вульф совсем оробел. Он проглотил слюну и, отрекомендовавшись, решил очертя голову сразу приступить к делу.

– Имею честь сделать вам, ваше сиятельство, доверительное сообщение, – проговорил он, шевеля от волнения бровями.

Князь, конечно, не мог знать, что все небогатые душевные переживания Вульфа находили свое выражение прежде всего в его бровях – густых, колючих, как зубная щетка. И князь с некоторым даже любопытством уставился на эти необыкновенные брови.

– Сообщение, – продолжал Вульф, – касается, гм!.. их сиятельства… вашего почтенного батюшки, князя Сергея Петровича…

Теперь и жиденькие бровки князя пришли в движение – они быстро полезли вверх, что выражало удивление и настороженность.

– В недавнее время, ваше сиятельство, в мои руки попал… гм!.. при некоторых особых обстоятельствах предмет, являвшийся, так сказать, собственностью их сиятельства, вашего батюшки. Смею думать, ваш почтенный батюшка будет крайне обрадован сей редкостной находкой!

С быстротою фокусника Вульф развернул сверток и положил перед князем старинную книгу в кожаном переплете.

Князь, брезгливо поморщившись, раскрыл книгу и некоторое время молча перелистывал ее… Тибо? Что еще за Тибо?.. В кабинете стояла тишина – только и было слышно, как суховато шелестели страницы.

Когда Петр Сергеевич Тугарин взглянул через некоторое время на замершего в неподвижности пристава, тонкие усики его сердито топорщились, а бесцветные глазки были холодны, как льдинки.

– Вы читали книгу? – негромко и, как показалось Вульфу, угрожающе спросил он.

– Нет-с… То есть да… Не сам читал, поскольку не владею французским диалектом, а жена-с моя, женщина утонченного воспитания, читала вслух… отрывки-с… К тому же имеется перевод… Всего лишь только первой главы-с…

– Откуда у вас книга? – спросил князь, отчеканивая каждое слово.

– Я… я, ваше сиятельство, изъял ее при обыске у одной неблагонадежной личности. Считая своим священным долгом вернуть семейную реликвию…

Князь встал. Он вдруг показался приставу значительно более высокого роста, чем вначале. Вскочил и Вульф, чувствуя противную, ватную слабость в ногах.

– Хорошо! – сухо сказал князь. – Оставьте книгу.

Вульф, кланяясь, попятился к двери.

– Умоляю, ваше сиятельство, великодушно простить, если что не так, – бормотал он.

Когда за ним закрывалась дверь, ему послышалось произнесенное за его спиной слово: «И-ди-от!» А может быть, показалось так, со страху.

Князь Петр Сергеевич пробежался по кабинету, заложив руки за спину, что всегда служило признаком волнения или даже негодования.

Визит пристава растревожил его, заставил пережить неприятные минуты.

Прекраснодушный либерализм его отца, воспитанного на идеях «просветителей» прошлого века, юношеские симпатии к декабристам, погубившие карьеру старого князя, известного в свете под насмешливым прозвищем «санкюлот», не раз пагубно отражались и на продвижении сына по дороге чинов и почестей.

Мертвые срама не имут!.. В столе лежала полученная утром депеша из Женевы о смерти старого князя. И вдруг выскакивает глупый полицейский чин и кладет на стол неопровержимое доказательство вредных и опасных заблуждений старика… Да еще с его собственноручной надписью!

Петр Сергеевич подошел к столу, открыл книгу и, щуря близорукие глаза, еще раз прочитал эту надпись. Крамольные стишки Пушкина, а за ними:

«Сию книгу дарю А. И. как память о днях, согретых надеждой и дружбой, как залог грядущих светлых дней.

С. Тугарин».

Князь с досадой бросил книгу на стол. И все же через минуту опять открыл ее с невольным любопытством и, усевшись в кресло, стал читать, пожимая плечами, морща лоб.

«Нечего сказать – хороша книга!.. Пристав-то не так глуп: она могла оказаться серьезным оружием в руках моих многочисленных завистников и недоброжелателей!.. «Там», – повернув голову, он покосился на портрет, висевший над его креслом, – «там» не терпят ничего, что пахнет всеми этими либерализмами»…

Под словом «там» подразумевалась Гатчина, где окруженный усиленной охраной обосновался царь, всю жизнь боявшийся покушений и не решавшийся жить в Петербурге. «Гатчинским пленником» прозвали его…

Князь Тугарин в раздумье смотрел на книгу, барабаня пальцами по столу. Уничтожить?.. «Нет, – решил он. – Отправлю в имение Белые Ключи, в отцовскую библиотеку».

«Семейная реликвия»! – вспомнил он слова полицейского и усмехнулся, почесывая кончик носа.

Глава седьмая

ИСКРА ОГНЯ

…Книги вымыли мне душу, очистив ее от шелухи впечатлений нищей и горькой действительности… М. Горький

1

Пожар разгорался. Звезды казались мельче, бледнее на выцветшем в свете зарева небе. Черные деревья словно отшатнулись от жаркого пламени, взметнув кверху ветви, да так и застыли в ужасе.

Горели службы, скотный двор. Языки огня лизали стены барского дома. В нарастающем гуле пожара слышался визгливый вой обезумевшего от страха сеттера, метавшегося под окнами с выбитыми стеклами, слышалось блеяние овец, рассыпавшихся по парку, тревожное ржание лошадей, невидимых за кустами сирени.

В темноте под деревьями стояли люди. Безмолвно смотрели на дело рук своих.

Один стоял впереди, на виду у всех, резко освещенный красным отблеском пожара. Стоял на высокой истоптанной клумбе, опершись на палку, выдернутую из плетня. Босой ногой он наступил на поваленную беломраморную фигуру козлоного фавна, украшавшую клумбу. С дикой, исступленной радостью смотрел этот человек, – худой, высокий парень в домотканой рубахе, – на пожар, на темное тело немца – управляющего княжеским имением, распростертое вниз головой на широких ступенях лестницы барского дома.

Крестьянский мальчик притаился за толстым стволом старой липы, обмирая и от страха, и от непонятного ему самому восторга. Сердце его билось короткими учащенными ударами. Все, что он видел, и ужасало его, и казалось не то праздником, не то какой-то сказкой, страшной и потому особенно увлекательной.

Когда мужики и бабы зловеще-молчаливой толпой двинулись под вечер к барскому поместью, он и еще несколько ребятишек увязались было за ними. Их гнали домой, грозили им. Они останавливались, отставали, потом снова бежали за взрослыми.

Миновав длинную липовую аллею, толпа подошла к дому с колоннами. В окнах его отражалась вечерняя заря. Все выглядело таким красивым, безмятежным в этот тихий час – и клумба белых левкоев, и белые колонны, тронутые синевой сумерек, и округлые темные кроны лип.

Но этот дом, и старый парк, и клумба принадлежали людям, превратившим жизнь других людей, ютившихся тут же, по соседству, в убогих избенках под соломенными крышами, в цепь нескончаемых страданий. Мужики и бабы, пришедшие из окрестных деревень к родовому гнезду князей Тугариных, почти никогда и не видели тех, зимою проживавших в столице, летом разъезжавших по заграницам. Но испокон веку над их жизнью, над жизнью их отцов, дедов, их детей и внуков черной тенью стоял княжеский род, как некое неумолимое, требовательное, равнодушное к их бедам божество. И терпеть его гнет не стало сил.

Мальчик увидел взрыв праведного народного гнева, взрыв, в котором в какое-то одно мгновение, устрашающее, как удар молнии, излились, выплеснулись наружу вековечное горе и нужда обездоленных людей. И что могли поделать растерянные выстрелы, которыми немец-управляющий встретил крестьян?..

Мальчик видел вихрь народной ненависти и отчаяния, пронесшийся по парку, по дому, вихрь, раздувший пожар.

Он стоял и смотрел на пожар. Он знал: в темноте под деревьями стояли отец, мать, знакомые мужики и бабы из родной деревни. Он видел брата Степана, одиноко стоявшего на клумбе. И все они казались ему какими-то новыми, словно и вовсе незнакомыми.

Потом, прячась за кустами сирени, он подобрался ближе к дому. Присев на корточки, он разглядывал при свете пожара черепки тонкой фарфоровой посуды с пестрым узором цветов, граненые стекляшки от разбитой люстры. Перед ним лежал в изломанной золотой раме прорванный портрет лысого военного с пышными бачками на круглом курносом лице. И вдруг мальчик увидел книгу. А вот другая, вот еще и еще, красивые книги, в разноцветных кожаных переплетах… Он боязливо поднял ту, что была ближе к нему, и, раскрыв ее на первой странице, ошеломленно уставился на единственную в книге картинку.

На ней был изображен человек в лохмотьях, наступивший босой ногой на раздувшееся брюхо мертвого чудовища. Человек стоял, запрокинув косматую голову, опираясь на топор с длинным топорищем.

Мальчик сунул книгу под рубаху, зажал в кулаке граненую стекляшку и пустился бежать. Он бежал домой темными полями, плача от усталости и страха. Ему казалось, что за ним кто-то гонится большими бесшумными прыжками. Быть может, то был козлоногий бес с клумбы, которого ударом палки свалил брат Степан…

Мальчик споткнулся и упал в холодную от обильной росы траву. Он выронил стекляшку, но искать ее не стал. Он лежал, не смея пошевелиться, и широко раскрытыми глазами смотрел в ту сторону, где полнеба охватило зарево пожара. Оно было живым, оно шевелилось, то затухая и спадая, то снова взмывая вверх, как раздуваемое ветром красное полотнище.

Днем в притихшую, словно обезлюдевшую деревню въехал карательный отряд…

2

Изредка Гриша тайком пробирался на сеновал – под крышу, в самый дальний угол. Разгребал сено, доставал книгу, завернутую в чистую тряпицу, ту самую, что подобрал возле барского дома.

Подолгу сидел он на сеновале, перелистывая страницы, разглядывая непонятные буквы. Книга была для него немой – он не мог услышать ее голос. Но почему-то он думал, что это – особенная книга. Если бы она вдруг заговорила, он узнал бы очень нужное. Наверно, он думал так потому, что в книге был рисунок. Каждый раз, когда Гриша смотрел на него, он вспоминал брата Степана, стоявшего с палкой в руках на клумбе в отблесках пожара. Ему казалось, что человек на рисунке даже похож на Степана – такой же худой, косматый, с тяжелыми кулаками землероба. А чудовище, убитое им, похоже на змия, которого проткнул копьем, сидя на белом коне, святой Егорий – в церкви, на иконе. Егорий – смелый, добрый. И этот мужик с топором тоже, видать, добрый. А змий – злой. И казаки, будь они прокляты, злые!

Сердце мальчика болело от горя. Он вспоминал карателей, налетевших сворой разъяренных псов на деревню, плач, крики… Вспоминал брата Степана с закрученными за спину руками, ослепшего от крови, залившей лицо…

Дрожащими руками мальчик перелистывал книгу. Как хотелось прочитать ее!

Однажды рано-рано утром он завернул книгу в тряпицу, сунул под рубаху, туго затянул веревочный поясок и вышел из деревни.

У ног его вертелся похожий на коротконогую лису рыжий пес. Вдвоем они долго шли желтым жнивьем под осенним небом, в котором печально и кротко невидимые журавли прощались с родными полями и рощами.

Солнце поднялось уже довольно высоко, когда Гриша со своим четвероногим спутником пришел в большое село на берегу широкой реки.

Мальчик подошел к чистой, крытой тесом избе – в ней помещалась школа – и робко постучал в выходившее на зады окно, завешенное кружевной занавеской.

3

В маленькой, со вчерашнего дня нетопленной комнате сидела за простым, ничем не покрытым столом старая женщина в теплом платке, накинутом на плечи. Подперев рукой седую голову, она перечитывала только что написанное ею письмо.

Керосиновая лампа с закоптелым стеклом освещала голые бревенчатые стены, узкую железную кровать без подушек и постельного белья. Возле холодной печки стояли старый, потертый чемодан и корзина, неумело перевязанная веревкой. И все в этой комнате говорило о том, что человек, живший в ней, старавшийся сделать ее поуютней, теперь уезжает навсегда.

В окно, наполовину завешенное вместо обычных кружевных занавесок газетой, смотрела морозная ночь.

Женщина прислушалась к далекому собачьему лаю, поправила очки в стальной оправе, снова склонилась над письмом.

«Мой дорогой, добрый друг! – читала она. – Стыдно мне, что я вынуждена обратиться к вам после стольких лет молчания с просьбой, да что поделаешь? Впрочем, дело не столько в просьбе, – дело в том, что мне необходимо поделиться с вами своими мыслями, переживаниями. Вы знаете, милый, добрый Аркадий Семенович, как я одинока, и, право же, мне некому, кроме вас, открыть душу. Простите мне мою навязчивость и терпеливо дочитайте до конца письмо…»

Она зябко повела плечами, задумалась. И тотчас вспомнились ей освещенная висячей лампой комната в далеком, полузабытом Петербурге, молодые лица друзей юности и он, Аркадий, – высокий, худой, с курчавой бородкой, в студенческой тужурке. Он стоит, положив руки на спинку стула. Свежо звучит его несильный тенор:

…Будет буря, мы поспорим

И помужествуем с ней!..

«Начну все-таки с просьбы, – читала она дальше. – Мне нужно, чтобы вы с Ольгой Петровной приютили меня, пока я не найду себе какого-нибудь другого пристанища. Вы удивлены? Да, я бросаю школу, в которой учительствовала почти четверть века, и на старости пускаюсь в неизвестное будущее.

Могу ли я сказать, – спрашиваю я себя, – что моя работа, особенно работа последних лет, хотя бы в какой-то мере напоминала творческий порыв, окрылявший нас в начале жизненного пути? Нет!.. К своему огорчению, я вынуждена признать, что просто тянула тяжелую, нудную лямку, дожидаясь пенсии. Горько мне признаваться в этом!