Текст книги "Голос друга"

Автор книги: Борис Евгеньев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

– Садитесь вот сюда, тут вам будет удобно, – продолжал Алексей Иванович. – Я прикажу свечи подать. А то, может, посумерничаем?

– Посумерничаем! – ответил князь Сергей, садясь в кресло, стоявшее у письменного стола, заваленного книгами и бумагами.

Сначала разговор шел об общих знакомых, потом о книгах, прочитанных молодым князем, о его планах на будущее. И тот с благодарностью в душе чувствовал, что разговор этот не просто знак вежливости хозяина, а искренний интерес старшего к младшему. Ему стало легко и просто с этим, мало знакомым человеком.

Стараясь не показаться назойливо любопытным, князь Сергей исподтишка разглядывал большую комнату, по стенам которой от пола до потолка стояли книжные полки. Окна, разукрашенные морозными узорами, посинели. Мраморный бюст Вольтера, стоявший на тумбочке в углу, стал голубым, с мягкими синими тенями. В сумерках, заполнивших комнату, юноша старался разглядеть два небольших акварельных портрета, висевших над письменным столом. В одном он сразу узнал Пушкина, скрестившего на груди прекрасные свои руки. На другом был изображен неизвестный ему человек в гладком пудреном парике. Большие глаза его смотрели умно, печально.

Заметив во взгляде молодого князя невысказанный вопрос, Алексей Иванович сказал:

– Это наставник юности моей, Александр Николаевич Радищев.

Имя это хотя и было знакомо юноше, но не слишком много говорило ему. «…Он, помнится, написал какую-то крамольную книжку. Ее сожгли по приказу матушки-царицы, а самого угнали за тридевять земель… Как же так, французов читал, а своего, русского, не знаю!..»

Алексей Иванович проговорил с некоторой даже торжественностью:

– Когда в дни юности я томился желанием утолить жажду души, этот человек, великий правдолюбец, поднес к моим устам чашу, полную до краев… Когда-нибудь я расскажу вам о нем подробно, дам вам его книгу.

Сердце молодого князя учащенно забилось: «Но ведь и я томлюсь от жажды!..» И он заговорил о своих сокровенных мыслях – о борьбе за свободу и общее счастье, о своем страстном желании участвовать в ней, о своей беспомощности.

– Откуда у вас такие мысли? – негромко спросил Алексей Иванович. Наклонившись вперед, он всматривался в лицо юноши. – Кто научил вас этим чувствам?

– О многом мне рассказывал мосье Жобур, мой воспитатель. О, это замечательный человек – друг и соратник Гракха Бабефа! – отвечал князь Сергей. – Я много читал… Если бы вы знали, какое значение имеет все это для меня!.. Минувшей осенью мне попалась одна книжка…

– Что же это за необыкновенная книга? – с чуть приметной улыбкой спросил Алексей Иванович.

Князь Сергей протянул ему книгу Тибо – она все время была у него в руках – и рассказал, как нашел ее в крестьянской избе.

Алексей Иванович кликнул слугу и, когда тот принес свечи, стал просматривать книгу.

– Весьма интересно! – сказал он, закрывая книгу. – С удовольствием прочитал бы… Есть что-то схожее по стилю, по мыслям с «Путешествием из Петербурга в Москву»!

Князь Сергей с радостью оставил ему книгу Тибо – ведь это было как бы свидетельством общности их интересов!

Прощаясь, он сказал:

– Помогите мне! Я не знаю, что должен делать, но что-то делать должен!

Алексей Иванович встал, положил ему на плечо руку.

– Ваши мысли и чувства прекрасны, – сказал он. – Но проверьте себя: жить с такими мыслями и чувствами нелегко. Не падайте духом, когда увидите, – а это будет непременно! – что ваши мечты непохожи на окружающую вас жизнь. И не доверяйте всех своих мыслей случайным людям… Я полюбил вас, князь, – надеюсь, мы будем друзьями. Но прошу вас: не говорите много о нашей дружбе!..

Он крепко пожал юноше руку и спросил:

– Известно ли вам, князь, имя Кондратия Федоровича Рылеева?

– О, конечно, прекрасный поэт!.. Я восхищаюсь его «Думами», я читал «Войнаровского»…

– В последнем номере «Полярной звезды» напечатаны отрывки из новой поэмы Рылеева «Наливайко» – о народном герое, поднявшем восстание на Украине против гнета польских поработителей. – Алексей Иванович подошел к столу, взял книжку журнала. – Вот один из этих отрывков – «Исповедь Наливайко» печерскому схимнику:

Известно мне: погибель ждет

Того, кто первый восстает

На утеснителей народа —

Судьба меня уж обрекла.

Но где, скажи, когда была

Без жертв искуплена свобода?

Погибну я за край родной —

Я это чувствую, я знаю…

И радостно, отец святой,

Свой жребий я благословляю!..

Было совсем темно, когда князь Сергей ехал домой. Сидя в узких, щегольских саночках, пряча за широкой спиной кучера лицо от летевшего навстречу снега, он повторял про себя запомнившиеся строки:

…И радостно, отец святой,

Свой жребий я благословляю!..

«Кто скажет мне – каким будет мой жребий?.. Боже мой! Какие люди!.. Через годы, через века передают они из рук в руки священное знамя борьбы. Они идут в одном строю – бесстрашные, бессмертные!.. Найду ли я место в этом строю?..»

…Оставшись один, Алексей Иванович уселся в кресло и раскрыл книгу, оставленную гостем.

Он кончил читать ее поздно ночью. Закурив трубку с длинным чубуком, долго ходил по комнате.

– Близок час! – произнес он вслух, останавливаясь возле темного окна и потрясая трубкой, как мечом. – Близок час!..

На следующий день дворовый человек Алексея Ивановича принес князю Сергею прочитанную книгу с запиской:

«Благодарю, мой юный друг, за книгу. Прочел ее с радостью и волнением. Она укрепила мне душу в решительные минуты жизни моей. Я болен и жалею, что не смогу вас видеть в ближайшие дни…»

Смысл этой записки стал полностью понятен князю Сергею спустя некоторое время – в роковой день 14 декабря 1825 года, когда на Сенатской площади, в громе орудийной пальбы, просияла и погасла короткая заря желанной свободы.

4

В избе у окна, затянутого льдом в палец толщиной, стояла молодая женщина. Она протерла маленький круглый глазок и смотрела в него на пустынную улицу скованной стужей, чуть не до крыш засыпанной снегом, словно бы вымершей, захолустной Читы.

По улице только что провели партию ссыльных. Обросшие бородами, в рваных тулупах, они прошли, переговариваясь друг с другом. Их вели в баню, каждый нес под мышкой узелок с бельем.

Негромкий дробный звон проплыл следом за ними, постепенно затихая. «Боже мой! Они – в кандалах!..»

В этой партии не было того, ради кого княжна Анна Кирилловна приехала на край света – в Сибирь, за Байкал, кого она сейчас с мучительным нетерпением и тревогой ждала у окна.

Она устала, ей нездоровилось, – стучало в висках, запеклись, потрескались губы. Но она была у цели своего долгого путешествия, и одна мысль об этом поддерживала ее. Он здесь – избранник ее сердца, дорогой, любимый друг Алексей!.. Позади остались дни отчаяния, ссора с семьей, торопливые сборы, бесконечная снежная дорога, по которой бойкие заиндевевшие лошадки быстро мчали ее возок. Изнемогая от усталости, холода, от грязи и угарной духоты почтовых станций, она с тоскливой безнадежностью смотрела из возка на бескрайние просторы. Жизнь в новом, неведомом обличии открывалась ей – жестокая, грубая, нищая. И порой княжне казалось, что нет на земле такой силы, которая была бы способна преодолеть и это беспредельное пространство, и эту глушь, дикость, тоску одиночества. Но так бывало только в редкие минуты упадка духа. Уж кто-кто, а княжна знала: такая сила есть – любовь и верность. Любовь и верность!.. Они подсказали княжне Анне единственно правильное решение: разделить его судьбу после того, как Алексей Иванович, оказавшийся в день 14 декабря прошлого года на Сенатской площади в рядах восставших, вдруг превратился к ужасу и негодованию родителей княжны из ее завидного жениха в государственного преступника, в каторжника!..

В комнату вбежал мальчик, сын хозяйки, дежуривший на крыльце.

– Ведут, ведут! – крикнул он.

И у княжны Анны, хотя она каждую минуту ждала этой вести, от волнения потемнело в глазах. Трясущимися руками набросила она шубку на плечи, выбежала на улицу.

Алексей Иванович, как и все, обросший, в какой-то жалкой шубенке с чужого плеча, подпоясанной веревкой, шел, непривычно горбясь, между конвойными. У нее заныло сердце, когда она увидела его землистое, осунувшееся лицо, изборожденное преждевременными морщинами. Угрюмое, замкнутое лицо… И опять этот звон. Негромкий, ранящий душу кандальный звон…

Вдруг он увидел княжну. Споткнулся, остановился, уронил узелок с бельем.

– Анна! Анна! – крикнул он и по-детски беспомощно протянул к ней руки. На лице у него появилась знакомая ей родная улыбка.

Солдат толкнул его в спину, двое других ссыльных подхватили под руки, повели. Княжна Анна хотела крикнуть, отозваться, – не смогла.

Три дня она ждала свидания.

За эти дни немного отдохнула, успокоилась, освоилась с новой жизнью, с людьми, окружавшими ее. Среди немногочисленных жен декабристов, последовавших в ссылку за своими мужьями, княжна встретила добрых, искренних друзей.

Однажды вечером, разбираясь в своих вещах, она нашла в сундуке небольшую книгу в кожаном переплете. Княжна Анна столько пережила за последнее время, вся прошлая жизнь казалась ей такой далекой, что она не сразу даже вспомнила, откуда взялась книга.

«Ну, как же, как же!.. Ее принес этот милый юноша, князь Сергей Тугарин. Как могла я забыть?»

Он пришел за несколько дней до ее отъезда, назвался другом Алексея Ивановича. Краснея и смущаясь, просил передать ему книгу – «как память о лучших днях».

И вот теперь, сидя на полу возле сундука, в маленькой горенке с толстыми бревенчатыми стенами, промерзшим окном и огромной печкой, от которой несло сухим теплом, она прочла на обороте титульного листа:

«Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Сию книгу дарю А. И. как память о днях, согретых надеждой и дружбой, как залог грядущих светлых дней.

С. Тугарин».

Строки, написанные размашистым юношеским почерком, прозвучали, как слова дружеского привета. Анна раскрыла книгу, стала читать. Первые же страницы смутили, даже испугали ее, – она отложила книгу с тревожным чувством. Потом снова стала читать, и снова беспокойство охватило ее. Но она решила прочитать все, до конца. Каждый раз, когда она бралась за книгу и погружалась в неизвестный мир, который та открывала ей, ее охватывали ужас, отчаяние, гнев и томительное сознание, что все, о чем говорит книга, правда, горькая правда, о которой она, Анна, не знала, над которой никогда не задумывалась, а если и сталкивалась случайно с ней, пугливо старалась отойти от нее, закрывала глаза. И это была та самая правда, во имя которой любимый ею человек не щадил своей жизни!.. Читая книгу, княжна лучше, по-новому понимала Алексея Ивановича и свой долг по отношению к нему. И она решила при первом же свидании передать ему книгу, хотя дала вчера коменданту подписку – выполнять все обязательные условия, в том числе и такое:

«Не должна доставлять ему (мужу) никаких вещей, денег, бумаги, чернил, карандашей без ведома господина коменданта или офицера, под присмотром коего будет находиться муж мой…»

«Муж мой…» – Алексей Иванович не был еще ее мужем, но он скоро станет им, как только комендант разрешит обвенчаться им здесь, в Чите…

В эти дни Алексей Иванович и еще несколько ссыльных под наблюдением седоусого солдата-инвалида разгребали на улицах снег. Работа эта нравилась Алексею Ивановичу: после духоты и тесноты каземата неплохо поразмяться на морозном воздухе. Кроме того, он имел возможность каждый день видеть Анну, даже перекинуться с ней словом.

Трудно было узнать в бородатом человеке, одетом в залоснившуюся, рваную, подвязанную веревкой шубу, с облезлой лисьей ушанкой на голове блестящего гвардейского офицера. Трудно было узнать в худой болезненно-бледной женщине в салопе и темном платке прелестную княжну Анну, блиставшую на придворных балах. Но они были вместе, и это делало их счастливыми, сильными.

Алексей Иванович воткнул лопату в сугроб и присел на бревно покурить. Набил трубку, протянул кисет конвойному. Он сидел, смотрел на лес, черневший за низиной, по которой протекала Ингода, сейчас скованная льдом. Ему было хорошо, спокойно. Он давно привык довольствоваться малым и больше всего ценил редкие минуты душевного покоя. Осмотревшись по сторонам, достал из-за пазухи книгу, раскрыл ее.

– Не дозволено книжки читать! – заворчал инвалид. – Увидит кто из начальства, что мне будет?

– Никто, старик, не увидит, – сказал Алексей Иванович. – Начальство сейчас дома чай пьет с пирогами. А увидит, на себя грех возьму!

– Про что книжка-то? – спросил инвалид.

Алексей Иванович взглянул на него, усмехнулся и прочитал по-русски вслух:

«И если в последней борьбе враги одолеют тебя, не падай духом, не смиряй сердца своего!

И если закуют тебя в железо, бросят в темницу, в которой мрак, холод и одиночество, не плачь, не бейся в безумии головой о каменные стены.

Помни: нет таких засовов, нет таких решеток и каменных стен, которые устояли бы против твоей воли к борьбе и победе.

И если тебя поведут на плаху – не бойся, пой, смейся в лицо палачам!

Помни: победа твоя бессмертна, – она придет, сколько бы шейных позвонков не хрустнуло под топорами палачей на площадях всего мира!..»

– Понял? – спросил Алексей Иванович.

– Понял, – неохотно отвечал инвалид. – Отчего не понять? Не падай духом, значит…

– Вижу, понял! – сказал Алексей Иванович, сунул книгу за пазуху, встал, взялся за лопату.

Глава пятая

В ДНИ КОММУНЫ

…Книги – лучшие друзья. К ним можно обращаться во все трудные минуты жизни. Они никогда не изменят. А. Доде

1

– Что слышно, Жанна? – с этим вопросом госпожа Синьяк обращалась теперь каждое утро к молоденькой горничной, подававшей ей кофе. И каждое утро получала ответ, не только усиливавший ее беспокойство, но и больно ранивший ее. Так было и сегодня…

– Ах, барыня, уж я и слов не найду, так страшно! – отвечала Жанна. – В доме бакалейщика Перашона все стекла выбиты и пожар был. Снаряд в него угодил… А на улице, за углом, баррикаду строят. Бревна, доски, ящики сложили, насыпали земли, – настоящая крепость! Ах, боже мой!.. Только выглянула на улицу, подходят двое, бородатые, с ружьями, – ну, эти, коммунары… «Красавица, – смеется один, – угостила бы винцом из господского подвала – в горле пересохло!» Глазища у него черные, как маслины… А другой, постарше, в очках, строгий такой, говорит: «Известно ли тебе, что на площади Бланш на баррикаде сражается батальон женщин, что тысячи парижанок пришли защищать Монмартр? Не хочешь быть с ними – сиди лучше дома! Здесь скоро будет так жарко, что ты, чего доброго, испортишь свой прекрасный цвет лица!» Вот ведь какой… Тут заиграла труба и они побежали куда-то…

– Твой второй собеседник, Жанна, был безусловно прав. Сколько раз говорила тебе: не бегай на улицу!

– Ах, боже мой! Ну разве усидишь дома в такие дни!

Действительно, дни были необыкновенные. И кровавые, и страшные, величественные дни конца мая 1871 года – последние дни Парижской коммуны.

Об этих днях в одной книге, посвященной подвигу парижских коммунаров, сказано так:

«…Тот, кто жил твоей лихорадочной жизнью, чье сердце трепетало на твоих бульварах, кто плакал в твоих предместьях, кто воспевал зарю твоих революций и несколько недель спустя мыл позади баррикад свои руки, почерневшие от пороха, кто слышал голоса мучеников идеи из-под твоих каменных плит… – даже и тот не может воздать тебе должное, великий мятежный Париж!..»^[4]

Госпожа Синьяк, горничная Жанна и старик повар Жозеф составляли в эти дни все население небольшого особняка. Господин Синьяк, коммерсант, предпринял зимой деловую поездку в Россию. Фронт, окружавший революционный Париж, препятствовал его возвращению.

Войска версальцев стояли у стен Парижа. Ни днем ни ночью не умолкал грохот канонады. В огне пожаров рушились дома. А с воскресенья 21 мая – в этот день версальцы ворвались в Париж – и на тихой улочке, где жила госпожа Синьяк, такой приветливой, мирной в майской зелени садов, в буйном цветении сирени, начались военные приготовления – спешно строили, да так и не успели достроить баррикаду.

Госпожа Синьяк, немолодая женщина, с большими грустными глазами, проседью в черных, гладко причесанных волосах, не раз думала о том, что всегда трогательный и радостный расцвет весны омрачен в этом году тревогами сошедшей с привычных устоев жизни.

Омрачен? Нет, не то слово!.. Ей трудно было разобраться в своих чувствах, в сумятице мыслей. Но можно ли забыть недавние мартовские дни? Президент республики Тьер, укрывшись со своими приспешниками в Версале, испуганно и злобно вопил, что Франция не допустит, чтобы в ее лоне торжествовали презренные, жаждущие залить ее кровью. Двести тысяч этих «презренных» с красными знаменами, украшенными фригийскими шапочками, с барабанным боем пришли к городской думе, чтобы именем народа провозгласить народную власть – коммуну…

Как все это тревожит, как волнует!

Она ничем не проявляла душевного смятения, владевшего ею, продолжала вести замкнутую жизнь, не слишком даже сожалея, что не уехала в Бретань к родным, как советовал ей в своем последнем письме муж. Немногочисленные друзья изредка навещали ее, тревожа рассказами о невероятных, иногда просто непонятных ей событиях, происходивших в дни коммуны в Париже.

За последнее время никто не заглядывал в маленький особняк – связь его обитателей с внешним миром осуществлялась через Жанну.

Что за непоседа эта Жанна! Стоило ей только высунуть нос за ворота, как ее тотчас, словно щепку, попавшую в бурный поток, уносило в толпы, кипевшие на центральных улицах и площадях.

Начисто забывая о своих обязанностях по дому, Жанна вдруг оказывалась в похоронной процессии на Больших бульварах – провожала в последний путь до кладбища Пер-Лашез защитников коммуны, павших в боях с версальцами. И потом со слезами на глазах рассказывала о молодой вдове, говорившей, прижимая к груди детей: «Запомните это! Повторяйте вместе со мною: да здравствует коммуна!» То вдруг Жанна окажется в Тюильри – на концерте в пользу вдов и сирот коммуны, который то и дело заглушался взрывами гранат версальцев, доносившихся с площади Согласия. А в один из недавних дней она принесла домой воззвание комитета общественного спасения.

«…Народ, низвергавший королевские троны, – читала в нем госпожа Синьяк, – народ, разрушивший Бастилию, народ 89-го и 93-го года, народ революции не может в один день потерять плоды освобождения… К оружию!..»

Госпожа Синьяк аккуратно сложила этот листок и спрятала в потайной ящик своего секретера.

А в тот день, когда при звуках «Марсельезы» была низвергнута Вандомская колонна, воздвигнутая в память побед Наполеона, Жанна вбежала в гостиную с таким видом, будто это было делом ее маленьких, загрубевших от работы рук, ловко управлявшихся с посудой и половой щеткой, а теперь сваливших колонну и водрузивших на ее пьедестале красное знамя.

Рыжие кудряшки девушки растрепались, глаза горели. «Она упала! Она упала!» – громко кричала Жанна. Госпожа Синьяк хотела сделать ей замечание, но неожиданно для самой себя вдруг улыбнулась. И промолчала.

Поздно ночью госпожу Синьяк разбудили крики и выстрелы на улице. Она накинула пеньюар, вышла в гостиную. Жанна стояла у окна, слегка раздвинув портьеру.

– Версальцы наступают! – сказала она со слезами в голосе. – Из пушек стреляют, а у этих бедняков плохонькие ружья!

Близкий разрыв снаряда потряс воздух. Задребезжали стекла. Приближаясь, трещали ружейные выстрелы. Крики, доносившиеся издали, слились в протяжный вопль. Пламя близкого пожара осветило деревья в саду напротив. Черные тени метались по улице.

– Закрой портьеру, Жанна, – строго сказала госпожа Синьяк. – И не подходи к окнам!

Все это походило на жуткий, неправдоподобный сон. Но это был не сон… Над их головами звякнуло разбитое стекло. Пуля, пробив тяжелую портьеру, ударила в потолок. Посыпалась штукатурка. Жанна с визгом бросилась из комнаты.

Крики и выстрелы приближались. Госпоже Синьяк показалось, что она слышит пение. Резко прозвучала труба. Раздался залп. Послышался треск барабанов, топот ног.

– Барыня, барыня! – На пороге гостиной стояла бледная Жанна. – У нас на дворе коммунары… Их двое, они прячутся… А третий упал. Он лежит возле сарая!

– Где они? – спросила госпожа Синьяк.

– У черного входа.

– Их преследуют… Впусти их, Жанна!

– Боюсь! Я так боюсь…

– Где Жозеф?

– Я здесь, мадам! Позвольте сказать вам, едва ли следует открывать в такую ночь дверь…

В ночном колпаке, халате, с пляшущей свечой в руке, испуганный старик имел жалкий вид.

Госпожа Синьяк взяла из его руки свечу и прошла в кухню. Посмотрела в окно.

Двор, освещенный отблесками пожара, был пуст. У сарая лежал ничком, раскинув руки, человек. Она отперла дверь, выглянула. Под окном у черного крыльца, прижавшись к стене, стояли двое.

– Кто вы? – спросила она. Те молчали. – Кто вы? – повторила она громче.

– Да здравствует коммуна! – хрипло прошептал один из них.

– Он ранен? – госпожа Синьяк указала на неподвижное тело.

– Он – мертв…

– Войдите!

Переглянувшись, они нерешительно вошли в кухню. Жанна, оказавшаяся здесь же, торопливо задвинула засов, опустила штору на окне.

Госпожа Синьяк подняла свечу, оглядела вошедших. Оба были молоды. Курчавые бороды делали их похожими друг на друга. Воспаленные глаза, потные, грязные, осунувшиеся лица. Лоб одного из них – в крови. Кровь запеклась и на щеке.

– Вы ранены? – спросила госпожа Синьяк.

– Пустяки. Царапина, – ответил он и улыбнулся доброй, застенчивой улыбкой.

«Совсем еще мальчик!» – подумала госпожа Синьяк.

– Су-сударыня! – В дверях стоял Жозеф. – У нашего подъезда… солдаты!.. О, сударыня!..

– Здесь нельзя оставаться, идемте! – сказала госпожа Синьяк коммунарам. Она провела их через гостиную и столовую в спальню.

– Едва ли солдаты посмеют заглянуть сюда, – сказала она. – Но, если это случится, спрячьтесь в шкаф… Больше я ничего не могу придумать, – добавила она.

– Сударыня, – сказал один из коммунаров, – пряча нас, вы рискуете слишком многим. Версальцы не знают пощады…

Госпожа Синьяк не ответила ему. Она поспешила к парадной двери, сотрясаемой ударами прикладов. За дверью стоял разъяренный офицер с отрядом солдат. Бряцая оружием, они ввалились в прихожую.

– Почему долго не открывали? – заорал офицер.

Он тяжело дышал, разгоряченный погоней. Госпожа Синьяк с содроганием увидела кровь на его обнаженной шпаге, и ей показалось, что от этого молодчика с франтовскими усиками и пустыми глазами пахнет, как от мясника. От страха и отвращения у нее потемнело в глазах. Стараясь преодолеть дурноту, она с надменным видом оглядела офицера с головы до ног и проговорила, как могла, спокойно:

– Беззащитная женщина, лейтенант, должна набраться мужества, прежде чем открыть дверь в такую ночь.

– Вы хозяйка этого дома? – сбавляя тон, спросил офицер. – Вы одна?

– Одна, не считая слуг. Мой муж в отъезде.

– Я ищу двух бандитов. Их только что видели на вашем дворе!

– Один и сейчас там. Он лежит, сраженный меткой пулей вашего стрелка. Другого я не видела.

– Я… я видела! – пролепетала из-за ее спины Жанна. – Он перелез через ограду на соседний двор…

– Сержант! Немедленно оцепить соседний двор! Дом я осмотрю сам!

– О, лейтенант! Вы считаете меня способной скрыть у себя бандитов?

Часть солдат ушла с сержантом. Офицер быстро обошел комнаты. Заглянул он и в спальню.

– Эти проклятые скоты-коммунары проваливаются, как сквозь землю! – пробормотал он, вытирая грязным платком вспотевший лоб. – Ну да теперь по улице и мышь не пробежит незамеченной! Прошу прощенья, мадам!.. Возможно, мы вернемся!

Жанна заперла за ним дверь.

Госпожа Синьяк прошла в гостиную, осторожно раздвинула портьеру.

Выстрелы звучали где-то в стороне, за домом. Улица была пуста. Возле недостроенной баррикады лежали неподвижные тела. У подъезда особняка стоял солдат с винтовкой.

Она прошла в спальню, открыла большой платяной шкаф. Из-за развешенных в нем платьев, из-за всех этих изящных, пахнущих духами изделий из струящегося шелка, тонкого, как паутинка, муслина, тяжелого бархата выглянули две взлохмаченных головы.

– Они ушли, но улица оцеплена, – сказала госпожа Синьяк. – Вы не сможете сейчас уйти. Оставайтесь пока здесь – окна спальни выходят в сад… Садитесь. Вы голодны? Жанна, принеси поесть, дай вина. Только, бога ради, тише! Необходимо соблюдать полную тишину: возле дома стоит солдат…

2

Так началось необычайное приключение, нарушившее мирное и однообразное течение жизни госпожи Синьяк.

В уютных комнатах особняка, где все – каждая мелочь, каждая драгоценная безделушка – говорило о склонности его почтенных хозяев к спокойной, благопристойной жизни, водворились страшные коммунары – «враги религии, нравственности и порядка», как со злобой и ненавистью называли их сторонники Тьера.

Один из коммунаров, двадцатилетний Лусто, был столяром. Другой, Габуш, – четырьмя-пятью годами старше, – переплетчиком. Оба оказались скромными, добродушными парнями.

Улица была оцеплена версальцами. Опьяненные кровью, победители обшаривали каждый дом, каждый подвал и чердак, беспощадно расправляясь не только с коммунарами, но и со всеми, подозреваемыми в сочувствии к ним. Это были дни, вошедшие в героическую историю Парижской коммуны под названием «кровавой недели».

Версальские газеты, захлебываясь от бешенства, писали в эти дни, что на коммунаров надо устроить охоту, как на диких зверей. «Ни один из злодеев, в руках которых в течение двух месяцев находился Париж, не будет рассматриваться, как политический преступник: с ними поступят как с разбойниками, каковыми они и являются, как с самыми ужасными чудовищами…»

В одной только тюрьме Ла-Рокет и за один только день было расстреляно без суда около двух тысяч арестованных. Такие же массовые убийства совершались в Политехнической школе, в казарме Дюплеи, на Северном и Восточном вокзалах, в Ботаническом саду. В сквере Сен-Жак из свежевзрытой земли торчали головы, руки, ноги казненных. Воды Сены под аркой Тюильрийского моста окрасила длинная кровавая полоса.

Бестрепетно и гордо, являя примеры величайшего мужества, умирали коммунары. Женщины и дети кидались к арестованным мужьям и отцам, кричали: «Расстреливайте и нас!..»

«В Париже воцарился «порядок», – говорится в книге, уже упоминавшейся в моем повествовании. – Повсюду развалины, трупы, зловещий треск залпов… На всех больших дорогах стояли на биваках солдаты; некоторые, отупевшие от усталости и резни, спали на тротуарах, другие варили себе суп, распевая песни…

У всех окон развевались трехцветные знамена, вывешенные из трусости, чтобы уберечься от обысков… У порогов домов сидели жены рабочих; подперев рукой голову, они глядели вперед неподвижным взглядом, ожидая сына или мужа, которым уже не суждено было возвратиться…»

«Разбойники» и «чудовища» Лусто и Габуш томились в своем вынужденном плену. С величайшей охотой брались они за любую работу по дому. Лусто целыми днями пропадал на чердаке – ремонтировал сваленную там старую, отжившую свой век мебель. Медная посуда, которая была гордостью Жанны, хозяйничавшей вместе с Жозефом в опрятной кухне, теперь, стараниями Габуша, могла поспорить ослепительным блеском с жарким майским солнцем.

Прошло два-три дня, и госпожа Синьяк не могла не обратить внимания на необыкновенную рассеянность и нервозность Жанны, чаще всего проявлявшиеся в присутствии Габуша. Все валилось из рук девушки, а ее кокетливые чепцы приобрели с помощью крахмала белизну и твердость фарфора.

Непонятней же всего было то, что старый добряк Жозеф, убежденный поборник порядка и покоя, проявивший в ту памятную ночь не слишком большое мужество, сдружился с бунтарями-коммунарами. Каждый вечер он зазывал их в свою комнату, запирал дверь, наглухо завешивал окно и в каком-то странном оцепенении слушал рассказы о героях коммуны. О безумной отваге генерала Домбровского, бесстрашно разгуливавшего на валу, близ ворот Мюэтт, под пулями версальцев, словно поддразнивая врагов, и потом смертельно раненном на улице Мира. О знатной и богатой красавице-русской, назвавшейся Дмитриевой, вставшей под этим именем в ряды коммунаров. О любимице детей учительнице Луизе Мишель, организовавшей походный госпиталь. О детях, проявивших удивительную храбрость и стойкость при защите ворот Мальо. О совсем молодом пареньке, мужественно перенесшем ампутацию правой руки и воскликнувшем, поднимая левую: «У меня осталась эта для службы коммуне!» О старом коммунаре Делеклюзе, в одиночку поднявшемся на баррикаду на площади Шато-д’О, чтобы умереть на боевом посту…

– На одной из баррикад предместья Тампль, – рассказывал Габуш, – самым неутомимым стрелком был мальчик лет десяти. Баррикаду захватили версальцы, всех ее защитников поставили к стене… Мальчик попросил у офицера три минуты отсрочки: в доме напротив живет его мать – он отнесет ей серебряные часы, единственную свою драгоценность. Офицер отпустил его: – «Струсил щенок!..» И вдруг: «Вот и я!» Через три минуты мальчик подбежал к стене, прислонился к ней рядом с трупами своих расстрелянных товарищей…

Старый Жозеф опускает голову, закрывает лицо руками.

– Это – герои, – бормочет он, – это – святые!..

Возможно, оставшись один, он молился за упокой душ коммунаров…

У госпожи Синьяк были все основания подозревать, что не одна бутылка вина из подвала, которым гордился ее муж, была осушена в честь Луизы Мишель, Домбровского, Делеклюза, Луи-Эжен Варлена, принявшего от версальцев мученическую смерть на крутых улицах Монмартра, и других героев…

Нередко бывало и так, что Лусто и Габуш сидели в темном углу кухни или на чердаке хмурые, печальные. И все – и госпожа Синьяк, и Жанна, и Жозеф – понимали: нелегко молодым людям прятаться, находиться в безопасности, когда их товарищи гибнут под пулями и штыками озверелых солдат.

Старый повар ободряюще хлопал по плечу то одного, то другого и, подняв кверху костлявый палец, изрекал:

– Терпение, друзья мои, терпение!.. Выждать и сохранить силы – это тоже путь к победе!

Просто удивительно, откуда у него такие мысли!

Габуш попросил у госпожи Синьяк книгу – скоротать за чтением время. Он оказался весьма начитанным, знал большинство книг, предложенных ему. Госпожа Синьяк подумала и дала Габушу старенькую книгу в потертом кожаном переплете, – она достала ее из потайного ящика своего секретера.

Коммунар с недоверием смотрел на книгу, которую предложила ему эта немолодая странная дама, – буржуазка, спасшая им жизнь. Ни имя автора – Франсуа Тибо, ни название книги – «Рассуждение о свободе человека» ничего не сказали ему: этой книги он не знал.

Уединившись на душном чердаке, он удобно расположился у слухового окна в отремонтированном Лусто кресле и раскрыл старенький томик. Первые же страницы потрясли его. Он залпом прочитал книгу и больше часа сидел у окна, думая о прочитанном, даже не отозвался на приглашение Жанны идти ужинать.