Текст книги "Голос друга"

Автор книги: Борис Евгеньев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Франсуа Тибо считал себя суровым человеком, непреклонным во всем, что касалось свободы и справедливости. Его любимыми героями были герои древности, такие, как доблестный Леонид, неподкупный Катон, братья Гракхи. Убийце тирана-цезаря Марку Юнию Бруту он посвятил огромную поэму, не нашедшую, к сожалению, издателя. Но суровость не мешала ему быть немного сентиментальным и радоваться красотам природы. К тому же почти двухдневное вынужденное воздержание от еды действовало на него расслабляюще…

На Королевском мосту Тибо остановился. Он смотрел на зеленоватую воду реки, на застывшие в неподвижности над ней последние клочья тумана, на старый город – великий и прекрасный.

Сын бедного башмачника, он родился и вырос здесь, в Париже. И он любил Париж. А за что? Чем одарил его этот прекрасный город? Что видел он в нем, кроме нищеты и страданий?.. Нет, Тибо, думая так, ты не справедлив! Кто дал тебе свободную душу, отзывчивую, честную? В тебе душа этого города – ты плоть от плоти его. В твоих жилах – горячая кровь его простых людей, ты с колыбели жил с ними одной жизнью.

«…Да, да, конечно, я не прав – я многим обязан Парижу. Можно сказать – всем обязан!

Моей колыбелью в нем была старая корзина с тряпьем, – ее качала в сырой лачуге, напевая что-то, замученная поденщиной и нищетой женщина – моя мать. Улицы его были моей детской – на них выгонял меня, маленького «дармоеда», жестоко исхлестав ремнем, вечно пьяный отец.

Великий город не был ко мне ласков – сызмала заставлял гнуть спину в постылом труде. Ради куска хлеба я брался за любую работу. Я ютился в его жутких трущобах, а подросши, искал скудные радости и горькое утешение в его грошовых кабаках…

И это – все? Ну, нет, я обязан ему и другим! Он закалил меня, открыл мне правду жизни, – жизни без прикрас и обмана. И разве не он сотворил великое чудо: сделал меня из уличного бродяжки-подмастерья человеком, поклоняющимся одному божеству – Свободе?

Он озарил мою темную, ничтожную жизнь светом истины: открыл ослепительный мир книг, – к нему приобщили меня добрые люди, разглядевшие во мне живую душу. Книги дали мне возможность беседовать с господами Вольтером и Монтескьё, восхищаться их знаниями, талантом, но и спорить с ними: меня оскорбляло пренебрежение столь просвещенных умов к народу, к «черни». Я сам отважился взяться за перо: то была проба сил. И только найдя в творениях господина Дидро дерзновенные слова о том, что король «дремлет на вулкане», что грядущий порыв к мятежу ничем не заглушить, я понял, о чем нужно писать: звать народ к борьбе во имя свободы и справедливости. И это было как прозрение: словно пелена спала с моих глаз. Я увидел жизнь такой, как она есть, – увидел и содрогнулся от жалости и гнева. Мне хотелось кричать: «Люди не должны так жить!»

Прочитав у доброго мудреца Жан-Жака его замечательное «Рассуждение о происхождении неравенства», я нашел название для своего будущего труда: «Рассуждение о свободе человека».

Всем этим я обязан моему городу. Снимаю шляпу, низко кланяюсь тебе, великий и прекрасный! Книгой, спрятанной у меня на груди, я отдаю теперь свой сыновний долг – и городу, и людям его!..»

Город качнулся, поплыл перед глазами Тибо. Шпили церквей прочертили по небу кривые линии. И мост качнулся, стал уходить из-под ног, как доска громадных качелей. Головокружение заставило голодного поэта прислониться к каменным перилам.

– Нужно лучше питаться, мэтр Тибо! – строго сказал он сам себе, вытирая рукавом со лба холодный пот. – А вы, сударь, второй день ничего не ели!.. Даже, пожалуй, третий, – с того самого дня, когда, излишне погорячившись, вы изгнали Иветту, этого ангела-хранителя, со своего чердака!..

Он плотнее закутался в плащ и, пошатываясь, побрел дальше. Он шел к своему другу художнику Антуану Декаву, жившему, как и он, в мансарде старого дома, населенного беднотой.

Декав был старше поэта лет на пять-шесть. Первый из числа немногих «добрых людей», приветивших Тибо, он случайно встретил его в каком-то кабачке, заинтересовался одиноким юношей, одарил его дружбой, ввел в свой круг. Это был круг передовой, талантливой молодежи, поклонников и последователей блестящей плеяды философов-материалистов – «просветителей», совершивших подлинную революцию в умах, предшествовавшую сокрушительной ломке старого, прогнившего строя.

Случалось, Декав доставал Тибо работу переписчика или просто по-братски делился с ним своим скудным заработком.

Поднимаясь по темной вонючей лестнице, Тибо уже на площадке второго этажа услышал, как весело свистит художник в своей мастерской.

К двери, ведущей в нее, был прибит кусок загрунтованного картона с надписью, сделанной яркой, как кровь, киноварью:

«Аристократам, попам и кредиторам вход запрещен».

Под надписью угрожающе скалился череп с перекрещенными костями.

Антуан Декав, коренастый, широкоплечий, стоял с потухшей трубкой в зубах у мольберта, загромождавшего тесную, заставленную пыльными подрамниками комнату. Свирепо нахмурив густые черные брови, засучив рукава на волосатых руках, он взмахивал кистью, как саблей.

Белый гипсовый Зевс с отбитым кончиком носа неодобрительно, даже брезгливо смотрел из-под нахлобученной на его тугие завитки волос широкополой шляпы художника на картину, над которой тот трудился. Подумать только, что рисовал этот черноволосый сумасброд! Вместо пользовавшихся успехом картин, на которых томно улыбались прелестные маркизы и грациозные нимфы, он намалевал грубых, подвыпивших мужланов, лихо отплясывающих возле деревенской корчмы! Зевсу, конечно, было невдомек, что своим учителем молодой художник считал превосходного старого мастера из Нидерландов Питера Брейгеля, прозванного «Мужицким»…

Увидев Тибо, Антуан Декав бросил кисть.

– Ба! Дружище! – заорал он, разевая огромную пасть, заросшую кудлатой бородой. – Какие черти принесли тебя в такую рань?

– Она окончена, Антуан! – слабым голосом проговорил Тибо, прижимая руки к груди.

– Ах, разбойник! – рявкнул художник. – Входи же, что ты топчешься у порога? Книга закончена! Ого!.. Почему же в этом проклятом Вавилоне не стреляют пушки, не трезвонят колокола? – Он протянул поэту руку.

Тибо не ответил на приветствие друга. Бледный до синевы, он прислонился к стене, теряя сознание.

Декав обнял его, помог дойти до кровати.

– Наверно, забыл, когда ел в последний раз! – ворчал он. – Кожа да кости! Ох, уж эти мне философы! Нянька нужна тебе, дорогой мой гений!

Тибо открыл глаза. Увидел доброе лицо художника, склонившееся над ним.

– Если это повторится еще раз, отведу в Бастилию! – грозно сказал Декав. – А теперь съешь-ка, дурень, корочку хлеба!

Он поднес к губам Тибо стакан красного вина, сунул ему в руку ломоть хлеба с куском холодной баранины.

– Где рукопись, Антуан? – прошептал Тибо.

– В печке! – ответил художник. Заметив беспокойство в глазах поэта, положил на кровать около него пачку исписанных листов и привядший букетик фиалок.

Тибо ел. Сидя верхом на стуле, художник, усмехаясь, смотрел, как ловко его друг расправляется с хлебом и бараниной.

– Она окончена! – повторил Тибо. – Выпьем, дорогой, за ее рождение!

Нетвердой рукой он поднял стакан. Несколько капель вина, как капли темной крови, упали на страницы рукописи.

– Выпьем, – сказал художник. – Радуюсь, Франсуа, твоей книге!.. Она рождалась у нас на глазах и она не только твоя, но и наша. В ней – наши мечты, надежды. В ней – наша молодость. Нищая, голодная молодость, согретая верой в торжество разума и справедливости!

Он залпом осушил стакан, вытер ладонью губы и проговорил, сердито ероша волосы:

– Написать книгу – еще не все. Надо издать ее!

– Как? – воскликнул Тибо, приподымаясь на локте. – Ты думаешь, издатели не возьмут ее?

– Наоборот, они передерутся из-за твоей книги! – с грубоватой насмешкой отвечал Декав. – Ладно!.. Не тревожься. Заботу о ее судьбе я беру на себя. Тебе это не по силам…

Усталому от волнений, разморенному вином и едой Тибо хотелось спать. Заснуть ему мешал гипсовый Зевс, который то хитро подмигивал ему, то растягивал в недоброй ухмылке белые губы. К черту небожителей!.. Тибо повернулся к стене, заснул как убитый и спал до вечера.

А художник, пока он спал, работал. Взял лист картона и сделал рисунок – фронтиспис, украсивший впоследствии книгу.

Так был отпразднован день ее рождения. Но между этим днем и тем, когда она, пахнущая свежей типографской краской, клеем и кожей, появилась на полках парижского книготорговца, прошло немало времени.

2

Наступила осень.

Рукопись книги Тибо, красиво, тщательно переписанная опытным переписчиком, теперь, правда, изрядно потрепанная, прошла через многие руки. И неизменно возвращалась она к художнику Антуану Декаву. Ни один парижский издатель не хотел печатать книгу безвестного поэта и философа – книгу, наполненную до дерзости смелыми мыслями, нашедшими свое выражение в жгучих, как раскаленные угли, словах.

Издатель Казэн, ловкач и пройдоха, не боявшийся обманывать королевскую цензуру, указывая на книгах, что они изданы не в Париже, а за границей – в Женеве, Лондоне, Амстердаме, Венеции, – не раз гостивший по этой причине в Бастилии, даже он наотрез отказался напечатать книгу Тибо.

– Как?! – бесился Декав, потрясая перед его носом рукописью. – Вы печатаете всякую дребедень, слащавые вирши, пустые книжонки о похождениях великосветских бездельников и не хотите издать книгу, каждая страница которой полна священной правды?! Вы – честный человек. Вам не могут быть безразличны судьбы Франции! Подумайте, есть ли более благородная задача, чем вдохнуть в усталые души мужество и надежду, открыть слепым глаза!.. Страна, народ разорены чудовищными налогами. Бунтуют голодные крестьяне. Казна пуста. А ненавистные народу король и аристократы превратили свою презренную жизнь в сплошной праздник!

– Тише! Бога ради, тише, – остановил его Казэн. – Я уже немолод и климат Бастилии вреден моему здоровью! – Он поежился, словно на него повеяло могильной сыростью каземата, и движением руки отстранил рукопись с таким видом, будто Декав принес ему ядовитую змею.

Когда начались дожди, Франсуа Тибо слег. Мучительный кашель сотрясал его тощее тело. Он харкал кровью. И если бы не Иветта, заботившаяся о нем, он едва ли бы долго протянул.

Лежа в своей холодной конуре, он смотрел, как по запотевшим стеклам одна за другой бегут и бегут струйки дождя. С горечью вспоминалось ему розовое утро весны, в которое он, как победитель, смотрел на непроснувшийся еще Париж. Неужели его книга не возвысит свой голос над миром произвола, бесправия и нищеты?..

Декав не сдавался. Не поладив с французскими издателями, он обратился за границу. Он писал длинные письма и получал короткие ответы: нет, нет, нет… И вот, когда даже он готов был признать себя побежденным, из Голландии пришло письмо. Некий амстердамский типограф сообщал, что издаст, пожалуй, «Рассуждение о свободе человека». Но, предвидя неизбежные убытки, не сможет оплатить труд автора.

Зима прошла для Франсуа Тибо как долгий тяжелый сон. Он уже ничего не ждал, ничему не верил. Единственное, что поддерживало его, – дружба художника и преданная любовь юной шляпницы.

Из Голландии в Париж книга вернулась весной, когда в парках роскошно, празднично зацветали каштаны и в зеркалах версальских прудов отражалось васильково-синее, как глаза Иветты, небо.

Книга была отпечатана на плотной голубоватой бумаге, украшена гравюрой по рисунку Декава и обряжена в переплет из телячьей кожи с золотым тиснением на корешке.

И была она не одна – несколько сотен ее разместилось на складе и на полках книжной лавки книготорговца Гортензиуса у Нового моста.

Старик-книготорговец в круглых очках, похожий на старую добродушную сову, хватаясь за голову, говорил Антуану Декаву:

– Горе мне!.. Честью клянусь: лучше бы мне иметь на своем складе бочонок с порохом, чем одну книжку этого бешеного Тибо!.. Я прочитал ее вчера и не спал всю ночь. Большей дерзости я не видел, а ведь через мои руки прошло столько книг, сколько, сударь, у вас волос на голове! И в их числе были произведения многих весьма беспокойных сочинителей, гостивших, как, например, небезызвестный «патриарх философов», господин Мари-Франсуа-Аруэ Вольтер, в Бастилии… О, сударь, меня трудно удивить! Но такого я еще не встречал. Каждая страница этой бунтарской книги оглушает, как набат!

Декав посмеивался, уткнувшись носом в книгу.

– Мэтр Гортензиус! – сказал он. – Вы известны как бескорыстный служитель просвещения. Вы – как древо познания, обремененное плодами разума в их красивой кожаной скорлупе! Сколько жадных рук потянется к ним!

– Мой бог! Я не стал бы возражать, если бы такие плоды висели не на моих, а на каких-либо других ветках! – ворчливо отвечал книготорговец. – Дунет недобрый ветер и я, как старая яблоня, повалюсь под тяжестью этих плодов!

С неожиданным для его возраста проворством, словно спасаясь от чего-то, он вскарабкался на высокую лестницу, приставленную к книжным полкам.

– Дерзость! Бунт! – крикнул он сверху.

Художник рассмеялся и вышел из книжной лавки.

С утра погода испортилась. Тучи заволокли небо. Моросил дождь. Антуан Декав, не глядя под ноги, шагал по лужам, – спешил к Тибо.

– Франсуа! – крикнул он, обнимая острые плечи друга и прижимаясь щекой к его горячему, влажному лбу. – Радуйся, дружище!

Тибо схватил книгу. Тусклые глаза его загорелись. Он приподнялся с подушек, крикнул звонким, молодым голосом:

– Моя книга!

Друзья обнялись. Тибо не выпускал книгу из рук. Длинные тонкие пальцы его ласкали переплет, бережно листали страницы.

– Читай! – сказал он, протягивая книгу художнику.

Солнце садилось, когда Антуан Декав прочитал последнюю фразу и закрыл книгу.

«Старик книготорговец прав! – думал он. – Это – бунт! Бунт мужественной души, восставшей против неправды, царящей на земле. Это – набат, призывающий людей к борьбе. И это – жизнь. Сама жизнь, – горькая и жестокая, яростная и отважная!..»

Дул сильный ветер, разогнавший к вечеру тучи. Под его порывами тихонько позванивали оконные стекла и, казалось, содрогались стены мансарды, как борт корабля под ударами волн. Красный свет ненастного заката разливался по крышам.

Художник подошел к окну. С чувством смутной тревоги и щемящего душу восхищения он взглянул на своего друга. И невольно вздрогнул. Франсуа Тибо лежал, освещенный отблеском заката, словно заревом мятежа. Изможденное лицо умирающего поэта было прекрасным – строгим, просветленным.

В углу, у двери, притаилась Иветта. В начале чтения, не замеченная никем, она проскользнула в комнату. Стояла, слушала, боясь пошевелиться. По ее лицу катились слезы.

Через день, утром, к Антуану Декаву прибежал до смерти перепуганный мальчик из книжной лавки мэтра Гортензиуса. Он рассказал художнику, что ночью полиция, разгромив лавку, увезла два воза книг и старика хозяина.

А потом пришла Иветта. Заливаясь слезами, она сказала, что Тибо умирает. Через полчаса запыхавшийся Декав был у его постели.

Франсуа Тибо умер поздно вечером.

Ночью к нему в мансарду заявились полицейские.

Художник стоял на коленях у кровати, прижавшись лицом к холодной руке друга. Тут же была Иветта. Больше она не плакала. Она не отрываясь смотрела на дорогое ей лицо, ставшее после смерти необычайно добрым, безмятежно спокойным.

Декав отнесся безучастно к приходу полиции, к обыску. Но он пришел в бешенство, когда офицер взял книгу Тибо.

– Убери свои грязные лапы! Это мое! – прорычал художник, сжимая могучие кулаки. – Это все, что мне осталось от лучшего из людей!

Сладить с полицейскими он не смог. И вот он лежал на полу, избитый, со связанными за спиной руками. Кровь текла по его черной бороде. Сквозь слезы ярости он видел, как полицейские, выкручивая Иветте руки, куда-то поволокли ее, как книга исчезла в кармане офицера.

Повозка, приехавшая за Франсуа Тибо, увезла в Бастилию его друга – художника Антуана Декава.

Глава третья

КНИГА ИДЕТ В ЖИЗНЬ

…Книги – корабли мысли, странствующие по волнам времени и бережно несущие свой драгоценный груз от поколения к поколению. Ф. Бэкон

1

– Когда королю стало известно, что народ взял приступом Бастилию, он воскликнул с присущей ему очаровательной непосредственностью: «Это же бунт!..» – «Нет, государь, – сказал я, – это – революция!»

Тучный человек с недобрым обрюзгшим лицом, одетый с изысканной небрежностью, ставшей с некоторых пор модной при дворе, откинулся на спинку кресла. Губы его кривились в самодовольной улыбке, а заплывшие колючие глазки настороженно следили за собеседником. Какое впечатление произвел на того его ответ королю? Сумеет ли этот денежный мешок понять, что такие фразы становятся достоянием истории?

– Ну, а король? – помолчав, негромко спросил хозяин дома.

Гость пожал плечами и ничего не ответил, – сделал вид, что любуется рубиновым цветом вина в венецианском бокале, который рассматривал на свет свечи.

Разговор происходил в библиотеке откупщика Жана-Батиста Делонэ, одного из богатейших людей Парижа.

В большой комнате со сводчатым потолком было полутемно. Только две свечи в серебряных средневековых шандалах горели на круглом столе черного дерева. Делонэ отослал слуг и сам наливал гостю вино.

О делах при дворе откупщик знал ничуть не меньше его. Знал, что тот прихвастнул, передавая свой «исторический» диалог с королем: если бы кто и отважился так ответить королю, то уж никак не он, – не этот жирный боров, больше всего озабоченный своим положением при дворе!

Знал Делонэ и то, что в грозный день 14 июля 1789 года, когда народ вместе с присоединившимися к нему гвардейцами штурмовал Бастилию – мрачный, ненавистный символ королевской власти, а к концу дня захватил ее, король написал в своем дневнике одно слово: «Ничего»… То есть ничего примечательного в тот день не произошло. Так король обычно отмечал в дневнике дни, когда ему почему-либо не удавалось отдаться своему любимому занятию – охоте. И это «ничего» казалось дальновидному Делонэ страшнее королевского признания, что народ в Париже бунтует.

«Ничего… Ничего, – повторял он про себя. – О боги!.. Ничего, что при звуках набата в центр города лавиной двинулась беднота Сент-Антуанского и других предместий… Ничего, что эти канальи захватили в оружейных магазинах и складах 28 тысяч ружей, что к ним примкнули солдаты гвардии, что бой у стен Бастилии – кровопролитный, жаркий бой – длился целый день… Ничего… Ничего… Но почему же не только многие из дворцовых прихлебателей, но даже братья короля сбежали после этого дня за границу? Сбежали, как бегут крысы с тонущего коробля…»

И еще Делонэ знал, что визит к нему толстого «шаркуна», как он называл всех придворных, неспроста: кому-то нужны деньги!.. Либо «мадам Дефицит» – так в народе окрестили королеву Марию-Антуанетту за ее безудержную страсть к разорительным развлечениям, – либо сам безрассудный король интересуется возможностью новых займов.

«Королевский кошелек пуст! Налоги поступают плохо и еще в позапрошлом году до последнего сантима были растрачены на королевские прихоти даже деньги, отпущенные на содержание больниц. А в прошлом году был неурожай. Крестьяне уходили из деревень в города… Двести тысяч безработных в стране!.. Голодные бунты… Пуста королевская казна. Беден король, как церковная мышь!.. Что ж, отказать королю трудно: это может стоить головы. Но – его величеству придется попросить. И, разумеется, лично, а не через своих лакеев!..»

Делонэ посмотрел на гостя, пригубил бокал с вином.

– Революция! – негромко проговорил он. Встал, прошелся по комнате, сухонький, сутулый, на кривых паучьих ножках в плохо натянутых шелковых чулках. Гость исподлобья следил за ним тревожным и в то же время пренебрежительным взглядом.

– Дорогой граф, вы известны как любитель книжных раритетов, – сказал Делонэ, неожиданно меняя тему беседы и тем самым давая понять, что не склонен больше обсуждать события в городе. – Мне за вами не угнаться!.. Не могу забыть, как вы перехватили у меня «Декамерон» с авторскими поправками. А чего стоит один ваш первопечатный «Апостол» из Московии – это подлинное чудо типографского искусства!.. Хочу показать вам одну забавную книжонку. Она подвернулась мне под руку на днях, когда я, скуки ради, рылся в своих пыльных сокровищах.

Откупщик указал на высокие инкрустированные бронзой шкафы, стоявшие вдоль стен библиотеки. С нижней полки одного из них он достал небольшой томик.

– Несколько лет назад мне подарил эту книжицу господин королевский прокурор. Издание было уничтожено по приказу короля. Думаю, это единственный уцелевший экземпляр. Обратите внимание на гравюру – она безупречно хороша! В ней есть что-то от Дюрера или, скорее, от Брейгеля…

Толстяк взялся за лорнет.

– Франсуа Тибо. «Рассуждение о свободе человека», – прочитал он вслух, нагибаясь к свече. – Не слыхал. Кто такой этот Тибо?

– Понятия не имею, дорогой граф! Думаю, какой-нибудь голодранец-философ. Они ведь расплодились в наше беспокойное время, как поганки после дождя. Бог ты мой! Сколько их развелось, этих крикунов!.. Если мне не изменяет память, господин королевский прокурор рассказывал, будто автор этой книги был настолько неосмотрителен, что протянул ноги от нищеты и голода в тот самый день, когда король милостиво хотел обеспечить ему безбедную жизнь под гостеприимным кровом Бастилии… Увы! Теперь, после ее падения, многие лишатся этой королевской милости…

Придворный молча перелистывал книгу.

– Обычные пустые бредни обнаглевших писак! – сказал он, пожимая плечами. – Вроде сочинений прощелыги-аббата Сийеса иди каких-то полоумных Робеспьеров и Демуленов, все критикующих, все обливающих грязью… Мечты о земном рае для черни!

– Не совсем так, – возразил Делонэ. – Я бы не сказал, что это – пустые бредни… Прежде всего, книга бесспорно талантлива. Да и написана она с поистине неукротимой яростью. Меня, вы знаете, всегда привлекали сильные страсти. Презираю изнеженность нашего века!.. Ну, а кроме того, этот негодяй отнюдь не витает в облаках. Он рисует впечатляющие картины жизни полуголодной городской голытьбы и крестьян, задавленных поборами – даже за печной дым, даже за пыль, которую поднимает стадо, проходя по дороге… Мы с вами, дорогой граф, мыслящие люди – понимаем, что народу живется не очень-то уютно. Должны мы понимать и то, что такие писаки, как этот Тибо, весьма опасны. Он знает жизнь – и не понаслышке. Чувствуется, что она изрядно намяла ему бока, но не сломила его: крепкий орешек!.. Он знает, что нужно народу, и дает простые, точные советы, как добиться того, что нужно… Кстати, этот бешеный пес вцепился и в наши с вами икры!.. Не угодно ли послушать?

Делонэ взял книгу из рук гостя и, полистав ее, стал читать вслух, насмешливо щуря глаза:

– «…Скажи мне, брат, как поступил бы ты, встретив разбойника, который вытоптал тощее поле твое, увел из хлева последнюю овцу, предал огню хижину, – в ней твой дед, отец, ты сам и дети твои впервые увидели свет солнца? Разве не взял бы ты топор, не отточил бы звонкую косу, чтобы, борясь с гнусным насильником, отстоять свою жизнь, честь и свободу? Разве не бился бы ты с ним до последней капли крови?.. – Делонэ остановился, сделал глоток вина. – Так скажи мне, брат, почему ты снимаешь дырявую шапку и кланяешься так низко, что волосы твои метут дорожную пыль, когда видишь нарядную карету откупщика? Разве он не беспощадней, не зловредней целой шайки разбойников с большой дороги? Обогащаясь сам, он грабит тебя, отнимает у твоих детей кусок хлеба. Чего же ты медлишь, брат? Останови его карету! Разбей ее зеркальные стекла! И на первой же сухой осине повесь грабителя, самодовольно развалившегося на атласных подушках. Распори ему брюхо серпом, – оттуда потекут червонцы и кровь, – твоя кровь, твой трудовой пот и слезы, слезы твоей матери, твоей жены, твоих обездоленных детей…»

– Что ж, написано довольно сильно! – сказал придворный, и толстый живот его колыхнулся от беззвучного смеха.

Делонэ кивнул головой и спокойно продолжал читать:

– «Когда, расчесывая свои космы, спутанные ветром, ты находишь на костяном гребне жирную вошь, ты давишь ее ногтем. Так почему же ты терпишь не менее мерзостных паразитов, язвящих укусами тело твоей родины, жадно сосущих кровь народа? Я говорю о развращенных и наглых бездельниках – о дворянах, аристократах, обо всей придворной своре тунеядцев…» Ну, и так далее, – Делонэ захлопнул книгу, положил ее на стол. – Вы правы, граф, – написано довольно сильно!..

Толстяк кисло улыбался, покручивая пухлыми пальцами пуговицу своего расшитого золотом камзола…

Оставшись один, откупщик устало опустился в кресло, прикрыл рукой глаза.

Потрескивая, горели свечи, – единственный звук, нарушавший тишину полутемной библиотеки.

Вдруг Делонэ поднял голову. Ему почудилось, что он слышит смутный гул, похожий на ропот далекого морского прибоя. Встал, подошел к окну и, распахнув его, долго смотрел в сад, прислушиваясь к чему-то… Не ожидал ли он услышать отдаленные раскаты народного гнева – отзвуки событий, свершающихся там, в городе? Старый откупщик понимал: взятие Бастилии – только начало. Начало – чего? Народ осознал свою силу. Что его остановит?..

Все было тихо за окном. Кроме слабого шороха ветра в черной листве кустов сирени и жасмина в саду, Делонэ ничего не услышал. Но и тишина казалась ему угрожающей, таящей неведомые опасности и беды. Он поспешно закрыл окно, задернул тяжелый занавес, вернулся к столу. Взгляд его упал на книгу… Она написана врагом! Врагом, вызывающим к себе невольное уважение своею прямотой, смелостью. Мелькнула мысль: бросить книгу в камин, поднести к растопке, приготовленной слугою, свечу. И через несколько минут от книги останется комок пепла, который легко разбить кочергой. Но не значит ли это показать свой страх перед каким-то Тибо?.. Делонэ усмехнулся, покачал головой.

– Здесь ты не наделаешь большой беды! – прошептал он и, поставив книгу на полку, запер шкаф.

Так книга Франсуа Тибо снова очутилась в тюрьме из красного дерева – в библиотеке откупщика Делонэ, в которой провела немало лет в молчании, в бездействии. Лишь изредка с недобрым любопытством ее перелистывали тонкие, украшенные перстнями пальцы человека, ненавидевшего и боявшегося ее.

2

В душную августовскую ночь Делонэ вошел в библиотеку со свечой в руке, в сапогах, в дорожном плаще, Следом за ним старик камердинер внес небольшой сундук.

Прошло три года после ночного разговора с придворным здесь, за бокалом вина. А как все изменилось!.. То, что тогда казалось отдаленной угрозой, которая могла и не осуществиться, теперь вплотную подошло к дверям богатого особняка Делонэ. «Революция!» – сказал тогда толстый «шаркун», вроде бы даже похваляясь этим словом. Он не мог понять своими бараньими мозгами ни грозного смысла слова, ни его взрывной силы!..

Бежать, скорее бежать, чтобы спасти жизнь!

– Поклянись мне, Жиро, – сказал Делонэ камердинеру, – что ты сбережешь хотя бы те книги и рукописи, список которых я тебе оставил!

Старик молча наклонил голову.

– Завтра же уложи их в ящики и любой ценой отправь в Лондон, где я буду их ждать… Пожалуй, это единственное, чем я по-настоящему дорожу из всего своего добра!

Делонэ прошелся вдоль шкафов. Высоко поднимая свечу, он вглядывался в разноцветные, поблескивающие золотом корешки книг, в мраморные бюсты поэтов и мудрецов древности, стоявшие на шкафах. «О чем молиться, друг? Было бы книг в изобилии!..» – вспомнился ему стих любимого Горация.

Распахнув книжные шкафы, Делонэ наспех отобрал с десяток самых ценных и любимых книг. Положил их в дорожный кожаный сундук, захлопнул крышку.

– Идем! – сказал он Жиро. И вдруг вернулся к книжным шкафам, взял с полки книгу Франсуа Тибо.

– Эту сожги. Немедленно! – Но, покосившись на старого слугу, бросил книгу к себе в дорожный сундук.

Обычная выдержка изменила Делонэ. Худое горбоносое лицо его исказилось злобой. Он в бешенстве топнул ногой.

– Я, Жан-Батист Делонэ, бегу из города, подвластного мне больше, чем королю! Из города, который я могу купить со всеми его потрохами!.. Бегу ночью, как преступник… Бегу от толпы обнаглевших голодранцев, еще вчера пресмыкавшихся передо мной!

– Поторопитесь, сударь, – угрюмо проговорил Жиро. – Карета давно ждет…

Да, черт возьми, нужно торопиться! Он и так замешкался. Благоразумные люди убрались за границу еще тогда, тотчас после падения Бастилии. Он смеялся над их трусостью. А теперь от Бастилии и помину нет – ее разнесли по кирпичику, сравняли с землей… Его не смутили и невероятные события 89-го года, когда изголодавшаяся чернь ворвалась – подумать только! – в спальню королевы, потребовала, чтобы король со всем своим выводком переехал из Версаля в Париж, и король подчинился!.. И даже в начале лета прошлого, 91-го года, когда несчастного Людовика, пытавшегося бежать из Франции, переодевшись лакеем, задержали у самой границы, он, Делонэ, не двинулся с места, затаившись в своем особняке. Он помнит этот день. Помнит, как королевская карета, окруженная огромной толпой, вернулась в столицу. Париж встретил короля мертвым молчанием – это было страшно… На что надеялся, чего ждал он, славившийся своим трезвым, прозорливым умом? Едва ли Делонэ сумел бы вразумительно ответить на этот вопрос. Странное безразличие ко всему сковало его волю… И только теперь, в зловещие августовские дни 92-го года, когда по приказу коммуны короля и ненавистную «австриячку» посадили в тюрьму Тампль, когда улицы испуганно притихшего города заполнили вооруженные патрули санкюлотов, врывавшиеся в дома, хватавшие всех подозреваемых в преданности королю, когда были закрыты заставы Парижа, откупщика охватил панический страх. Бежать, бросить все и бежать!

В полной темноте Делонэ и слуга прошли садом, гудевшим под порывами ветра. Надвигалась гроза. Небо то и дело озарялось мертвенным светом далеких молний. Через калитку вышли на пустырь, где ждала наемная карета с потушенными фонарями. Делонэ бросился в нее. Жиро поставил ему в ноги сундук, захлопнул дверцу.

Откупщик ощупал в карманах кафтана пистолеты. Стиснул в бессильной ярости зубы, закрыл глаза. «О, я вернусь! Вернусь…»

Часом или двумя позже в саду у дома Делонэ замелькали дымные, багровые языки смоляных факелов. Отряд гвардейцев и вооруженных санкюлотов окружил дом. Удары прикладов тяжелых ружей обрушились на дубовые двери.

Патриоты, издавна ненавидевшие откупщика, нетерпеливо ждали, стоя на мраморных ступенях подъезда, когда же наконец полумертвый от страха Жиро справится с замками и засовами, замыкавшими вход в особняк…

Путешествие Делонэ не было продолжительным и удачным.

В сумраке ночи карета мчалась по размытой грозовым ливнем дороге. Делонэ благодарил бога, в которого не верил, пославшего сильную грозу, облегчившую ему возможность незамеченным выбраться из Парижа.