Текст книги "Голос друга"

Автор книги: Борис Евгеньев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Город остался далеко позади, как вдруг лопнула рессора. Карета на всем ходу завалилась набок. Зазвенели разбитые стекла. Откупщик отделался испугом и ушибом ноги. Он стоял под дождем, кутаясь в плащ, и смотрел на кучера, возившегося у кареты.

– Что делать, сударь? – проговорил тот, безуспешно пытаясь раскурить под дождем трубку. – Проклятая дорога – сплошные ухабы!.. Здесь, за поворотом, – харчевня. И кузнец в ней найдется. Если ваша милость не поскупится, мы сможем выехать на рассвете. Пройдите в харчевню, а я останусь у лошадей.

Делонэ взвалил на плечо сундук и, хромая, поплелся по дороге.

Вскоре блеснул огонек – одинокий, чуть приметный в темноте, наполненной однообразным ропотом дождя, журчанием невидимых ручьев. Делонэ остановился, опустил свою нелегкую ношу прямо в дорожную грязь. Стоял, смотрел – не на огонек, мерцавший перед ним, а в ту сторону, где за черной завесой ночи и дождя был Париж.

«…На первой же сухой осине повесь разбойника…» Эта фраза из книги Тибо неожиданно пришла ему сейчас на ум. И страх охватил его, леденящий душу страх, от которого он готов был завыть на темной пустынной дороге. Подхватив сундук, спотыкаясь на каждом шагу, он кинулся к харчевне, словно кто-то гнался за ним.

Через несколько минут беглец сидел у очага, в котором жарко пылал сухой хворост. Плащ откупщика дымился у огня. Содрогаясь от озноба, он нетерпеливо смотрел, как сонная хозяйка подогревала дешевое вино, жарила сало, – все, что он мог получить в это голодное время. Хозяин с сыном пошли к карете.

Вино согрело Делонэ. Жизнь стала казаться ему не такой безнадежно мрачной и страшной, как недавно на дороге, под дождем, у разбитой кареты. Он укорял себя за минуты душевной слабости. День, два – и он ступит на гостеприимную землю Англии. И все, что составляло смысл его жизни, что казалось ему там, на дороге, безвозвратно утраченным, снова будет в его цепких, жадных руках. Сила денег безгранична!

Пододвинув скамью ближе к огню, он вытянулся на ней, задремал.

Дождь то вроде бы затихал, то сильнее бил в маленькое оконце.

Вдруг Делонэ вскочил, прислушался… Стук копыт, голоса, звон оружия. Огни факелов мелькнули за окном. И в ту же минуту комната наполнилась промокшими до нитки, забрызганными грязью людьми, вооруженными пиками и ружьями.

Делонэ отступил в темный угол. Под плащом он держал пистолеты.

Молоденький командир отряда, опоясанный трехцветным шарфом, – в нем Делонэ узнал цирюльника с соседней улицы, известного смутьяна и озорника, – обнажил шпагу, шагнул вперед.

– Именем республики, ты арестован, Делонэ! – крикнул он радостно и звонко.

Странно, но в эту минуту откупщик не испытывал страха. Спокойно, даже чуть презрительно смотрел он на суровые лица гвардейцев, на дула ружей и наконечники пик, направленные ему в грудь.

Значит ли это, что он проиграл игру? Ну нет, он еще посмотрит, бессильна ли власть всемогущих денег над грубыми душами этих голодных санкюлотов!

Распахнув плащ, он бросил на стол один пистолет, потом другой…

Дождь усилился. Отряд и арестованный дожидались утра, чтобы вернуться в Париж.

Делонэ неподвижно сидел за столом, скрестив руки на груди. Он терпеливо ждал удобной минуты, чтобы шепнуть командиру отряда два слова. Можно даже ничего не говорить – просто потрясти над ухом этого нахального молокососа мешочком со звонкими монетами…

Командир дремал на стуле у очага. Гвардейцы расположились на скамьях.

Один из них, известный в отряде под кличкой Мушкет, сказал, обращаясь к командиру:

– Я видел в сундуке арестованного книги. Разреши посмотреть их.

Тот, не открывая глаз, кивнул головой.

Член якобинского клуба Мушкет, до того как взяться за оружие, чтобы защищать революцию, был наборщиком в типографии. Книгу он любил и уважал. Открыв сундук Делонэ, он достал и принес к огню стопку книг. Лица гвардейцев, освещенные красными отблесками очага, склонились над ними.

– Не по-нашему написано, – разочарованно сказал один.

– Это латынь, поповский язык! – объяснил Мушкет.

Несколько книг полетело в сторону. Шумный успех имели книги с прекрасными, но очень уж непристойными гравюрами.

– Вот доказательство развращенности подлых аристократов! – назидательно проговорил один из гвардейцев, что нисколько не помешало ему разглядывать вместе со всеми эти гравюры, подталкивая соседа локтем и гогоча.

Мушкет сидел в стороне, углубившись в книгу в скромном переплете из телячьей кожи. Ее название «Рассуждение о свободе человека» привлекло его внимание.

– Слушайте! – неожиданно выкрикнул он и поднял руку. – Слушайте!..

Все, как по команде, повернулись к нему. Командир вздрогнул, схватился за шпагу. Нет, все спокойно. В очаге потрескивает хворост, дождь шумит за окном.

– «Брат мой, – прочитал Мушкет вслух, – мозолистые руки твои привыкли крепко и уверенно держать мотыгу, кирку, топор. Но разве не под силу тебе поднять ружье? Смотри, как ловко легло оно в твои большие ладони, как быстро согрелся их теплом его холодный металл. И если уж ты взял оружие в руки, не выпускай его, хотя бы оно докрасна раскалилось в бою. Не выпускай его до тех пор, пока последний враг свободы не падет от руки твоей! И не знай пощады врагу!..»

А потом Мушкет стал читать книгу Тибо с первых ее страниц. И все, сгрудившись вокруг него, слушали страстные, гневные слова о рабстве и нищете народа, о его ненависти к поработителям, о борьбе с ними, о прекрасной, как солнце, свободе.

Слушали гвардейцы, слушали хозяева харчевни, кучер. И перед каждым проходила его жизнь – с ее бедами, горем. И каждый невольно спрашивал себя: «Откуда он, этот сочинитель, знает мою жизнь – мое горе, мою тоску, мои мечты и надежды?» И каждый говорил себе: «Он, этот сочинитель, учит, как бороться за другую, лучшую жизнь. И я верю ему – он знает, что мне нужно. Он мне друг!..»

Слушал и Делонэ… Молодой командир взглянул на него. Откупщик был бледен, как мертвец. Он слышал в словах книги свой приговор. Он читал свой приговор на строгих лицах притихших людей. И понял, что проиграл игру: нет на свете ничего сильнее правды, которая оторвала людей от повседневных дел, домашних очагов и позвала их на борьбу. Понял, что звон всего золота в мире не заглушит голос правды.

И снова леденящий страх охватил Делонэ и уже не отпускал до той минуты, когда нож гильотины обрезал нить его черной жизни.

3

Наконец-то книга Франсуа Тибо нашла своих читателей!

С той самой грозовой августовской ночи, когда в придорожной харчевне был арестован откупщик Делонэ, голос ее не замолкал. Мушкет не расставался с книгой. Она была с ним в походах революционной армии. На отдыхе он читал ее боевым товарищам. Читал крестьянам в Вандее, обманутым врагами революции, и честный голос ее всегда оказывался сильнее вражеских наветов. У него захватывало от радости дух, когда он видел, как у слушателей загорались глаза, светлели усталые лица.

Раненный в героических боях с интервентами под Тулоном, где его командиром был молодой капитан артиллерии по имени Наполеон Бонапарт, Мушкет вернулся в Париж и взялся за свое мирное ремесло наборщика. И в Париже он не расставался с книгой Тибо. Над ним посмеивались, называли одержимым. Это мало смущало его – какой же «одержимый», если он всегда находил внимательных, благодарных слушателей!..

Однажды летним вечером Мушкет, сидя на ступеньках своего крыльца, читал книгу соседям, вернее, всем, кто хотел его слушать. Порой останавливались прохожие. Одни, постояв и послушав, продолжали свой путь. Другие усаживались на каменных ступенях. Мужчины доставали трубки, женщины – рукоделие.

Темнело. Мушкет собирался прервать чтение, когда у крыльца остановился коренастый, суровый на вид человек с морщинистым лицом, в короткой куртке-карманьоле, в красной фригийской шапке с трехцветной кокардой, какие носили якобинцы. Некоторое время он стоял, положив руки на суковатую дубинку, всматриваясь в людей, расположившихся на крыльце, – человека в рабочей блузе с книгой на коленях, пожилую женщину в чепце с вязаньем в руках, седобородого старика, дымившего глиняной трубкой, юношу, глядевшего, запрокинув кудрявую голову, в небо, где уже мерцала первая звезда.

Глухой вздох, похожий на стон, вырвался из широкой груди прохожего, когда он вслушался в чтение. Он снял шапку. Вечерний ветер тронул копну его рано побелевших волос.

Мушкет поднял голову от книги. Наступило настороженное молчание. Все смотрели на незнакомца.

– Гражданин, – сказал тот, обращаясь к Мушкету, – я – присяжный революционного трибунала. Мое имя Антуан Декав. Эту книгу написал мой умерший друг, человек смелой и чистой души. Если бы он был жив, он был бы с нами, – в первых рядах патриотов!.. Его книга была уничтожена палачами последнего тирана, а меня из-за нее бросили в Бастилию… Скажи мне, друг, откуда она у тебя?

Мушкет сразу проникся доверием к словам неизвестного человека и коротко рассказал, как досталась ему книга.

Антуан Декав взял книгу и, перелистывая ее, вспоминал полузабытые строки, разглядывал гравюру. Лицо его было задумчивым, печальным. Он сел на ступени крыльца и рассказал историю книги Тибо. Когда он кончил, Мушкет сказал:

– Возьми книгу, гражданин. Она по праву принадлежит тебе… Но не прячь ее от людей!

Он пожал Декаву руку и ушел в дом. Он ушел торопливо, словно боялся передумать. А может быть, просто не хотел, чтобы люди видели, как он, герой Тулона, растроган, растроган до слез…

Всю ночь в комнате Антуана Декава горел свет. Всю ночь художник читал, перечитывал знакомые страницы. И ему казалось, что он слышит голос друга. Как мужественно звучал этот голос! Он как бы утверждал правильность трудного пути самоотречения, служения народу, избранного Декавом.

За дощатой перегородкой спал беспокойным сном племянник Антуана Марсель – шестнадцатилетний юноша, единственная нежная привязанность якобинца. Марсель приехал в Париж из провинции, после того как его отец был убит в битве с пруссаками у Вальми – славной битве, спасшей революционный Париж, которую великий Гете назвал «первой победой народов над королями». Просыпаясь этой ночью, Марсель видел свет в комнате дяди, слышал его бормотание, кашель. «Должно быть, – думал юноша, – дядя снова не будет спать до утра, изучает дела аристократов и спекулянтов, гнусных изменников родины, чтобы завтра в трибунале потребовать их смерти…»

Впоследствии Антуан Декав, так же как Мушкет, делился с другими силой ненависти к рабству, верой в победу справедливости, которые черпал в книге Тибо. Первый, кому он прочитал «Рассуждение о свободе человека», был племянник.

Диковатый, замкнутый юноша любил читать. Он постоянно таскал с собою то один, то другой потрепанный томик «Жизнеописаний» Плутарха, восхищался Вольтером и Руссо. С жадностью поглощал от первой до последней строки все, что преподносила своим читателям любимая народом газета «Отец Дюшен». И Антуан Декав не сомневался, что книга Тибо найдет отклик в сердце Марселя.

Юноша слушал чтение, опустив голову, ничем не проявляя своего интереса к книге. После чтения смущенно молчал, – не отвечал на вопросы дяди, замкнутый, как всегда. Декав был огорчен. С досадой подумал, что мальчишка глуповат – не дорос, видно, до книги!.. Но вскоре понял, что ошибся. Спустя несколько дней он нашел племянника уединившегося с книгой на чердаке. Марсель так был увлечен чтением, что не слышал шагов дяди. Заплаканное лицо его раскраснелось, глаза горели, Декав хотел приласкать, успокоить юношу, – тот вырвался, убежал…

Еще в ту ночь, когда Декав перечитывал так чудесно вновь обретенную книгу, он подумал о необходимости переиздать ее. Осуществить эту мысль ему не удалось. Не до книги было – дни и ночи не знал он отдыха, – особенно, когда стал членом Комитета общественной безопасности.

А потом подошел день 9 термидора – кровавый июльский день 1794 года, день гибели революции. Сам Антуан Декав поднялся на деревянный помост гильотины, куда перед этим отправил немало врагов республики.

Предвидя свой арест, он отдал книгу Тибо Марселю.

– Береги ее, – сказал он, и повторил слова Мушкета: – Но от людей не прячь, голос ее не должен замолкать!

Глава четвертая

ДУШИ ПРЕКРАСНЫЕ ПОРЫВЫ

…Передо мной знакомые преданья,

Где собран опыт трудных многих лет

И разума пытливые гаданья…

Н. Огарев

1

Косо летел по ветру сухой, колючий снежок. Белым дымом курились сугробы.

По пустынному проселку под серым мутным небом, среди полей с синеющей вдали полоской леса брели французские солдаты.

Усталые, голодные, обмороженные, шли они по страшному пути отступающей армии, – шли, кутаясь в лохмотья, спотыкаясь, часто останавливаясь.

В снегу, по обочинам, нередко попадались окоченевшие трупы в мундирах прославленных наполеоновских полков, пронесшихся всесокрушающим ураганом по странам Европы и только здесь, в этой ужасной, огромной, непостижимой России, нашедших свою бесславную гибель. Тускло поблескивали припорошенные снегом кивера и каски с орлами императора. Пушка на разбитых колесах уткнулась стволом в сугроб. Воронье с унылым карканьем кружилось над снежной пустыней.

Солдаты шли много дней – уж и не помнили сколько. Держась в стороне от Старой Смоленской дороги, они обходили утонувшие в снегу, словно уснувшие до весны деревеньки – хоронились от партизан. Но у них были более беспощадные враги – голод и стужа. И эти враги, не зная жалости, расправлялись с обессилевшими людьми: с неделю назад солдат было десять, осталось четверо…

Впереди шел барабанщик, совсем еще мальчик. У него были отморожены руки. На бледном, без единой кровинки лице застыли слезы. Безумным, остановившимся взглядом смотрел он на нескончаемые снежные просторы. За ним шли старик-гренадер в высокой медвежьей шапке, с длинным ружьем за плечами и толстый капрал с черным обмороженным лицом, обмотанным тряпками. Они несли носилки, кое-как сколоченные из жердей и древков знамен. На носилках, закутанный в лошадиную попону, стонал и метался в жару молодой офицер – Марсель Декав. Кто мог сказать, что у него – тиф, воспаление легких?

– Страшно мне, – шептал больной. – Страшно, снег, кругом снег!.. Не оставляйте меня здесь!.. Страшно, страшно!..

Порой, впадая в беспамятство, он начинал петь. И у людей, несших его, находившихся на пределе человеческих страданий, сжималось сердце, когда он слабым, срывающимся голосом пел о далекой прекрасной Франции, о ее золотых и багряных виноградниках, залитых солнцем, о девушке, ждущей милого дружка у колодца, или начинал выкрикивать куплеты «Карманьолы»…

Бедный Марсель! Видно, не суждено ему вернуться на родину, образ которой вставал перед ним в бреду… Чего только не пережил он после смерти своего дяди, якобинца Антуана Декава! Кумиром Марселя стал первый консул республики Наполеон Бонапарт. Юноша восхищался его блистательными победами. В простоте души он думал так: «Мой отец погиб в битве, при Вальми, защищая революционный Париж. Наполеон со славой продолжает его дело – спасает республику от злейших внешних врагов. Я должен встать под его знамена!»

Марселя не смутило даже то, что его кумир был провозглашен «императором французов». «Ну и что? – думал он, – всем известно, что у каждого наполеоновского солдата в походном ранце есть маршальский жезл! Маршал Ней – сын трактирщика, маршал Ланн – сын простого солдата!..» Марсель участвовал в победоносных сражениях под Аустерлицем и Иеной. А потом – русский поход. Бородино, которое даже император назвал самым страшным из своих сражений… Пылающая Москва… И – бесславное бегство…

Желтая заря погасла над дальним лесом. Спускались сумерки, когда они добрались до березовой рощи.

Капрал принес охапку хвороста. Гренадер срубил тесаком молодую сосенку.

Не так-то просто разжечь оледенелые сучья. Капрал вспомнил: в походной сумке командира есть книга. Достал ее, в раздумье полистал и сунул обратно в сумку. Нет, он не решится уничтожить эту книгу! Он знал, как командир дорожил ею: не расставался с ней во всех походах. Капрал вытащил из нагрудного кармана небольшую пачку писем, перевязанную тонким шнурком. Что поделаешь? Придется расстаться с этой единственной памятью о мирной жизни, казавшейся теперь сном, сказкой… Может быть, та, что писала письма, и не ждет его больше…

Вскоре на утоптанном снегу запылал костер.

К ночи стало холоднее, вызвездило. Откуда-то издалека донесся приглушенный расстоянием волчий вой, словно голос снежной пустыни. И люди придвинулись ближе к костру…

Марсель Декав умер на рассвете. Товарищи стояли, обнажив головы, над его телом возле потухшего костра. И снова, как вчера, как позавчера, – им казалось, что так было всегда – летел, кружился снег…

Они и не заметили, как в сумерках рассвета, прячась за стволами берез, в роще бесшумно появились косматые, неуклюжие тени – вооруженные вилами и косами мужики из ближней деревни.

2

– Пришпорим коней, мосье Жобур! – крикнул князь Сергей Тугарин гувернеру. Обернувшись, он указал хлыстом на свинцовую тучу, быстро выраставшую над пестрым осенним лесом.

– Там, за холмом, – деревня. В ней мы укроемся от дождя. Догоняйте!

Сильный порыв влажного ветра пронесся над жнивьем, над березовым перелеском, погнал по проселку желтые листья.

Князь свернул с дороги, пришпорил коня и поскакал прямо по жнивью. Старик француз быстро отстал от него. Он неуклюже трясся в седле, смешно вскидывая локтями.

Туча настигла всадников. Когда они, отогнав собак, спешились у первой же избенки, чуть не до окон вросшей в землю, тяжелые капли дождя прошумели в лимонно-желтой листве старого тополя, в лопухах и крапиве у покосившегося плетня.

Босой мужик повел коней под навес. Князь и француз вошли в полутемную избу.

Брюхатая баба, торопливо повязывая платок, низко кланялась барину. Ребятишки, затаившись на печке, со страхом и удивлением смотрели на нежданных гостей.

Разгоряченный скачкой, молодой князь бросился на лавку возле окна.

– Умираю от жажды! – воскликнул он, смеясь. – Хозяюшка, голубушка, принеси-ка нам молока, да похолодней!.. Нет ничего вкуснее, мосье, холодного свежего молока, пахнущего сеном! – добавил он по-французски.

На лице хозяйки – испуг, растерянность.

– Молока?.. Ах ты господи!.. Сейчас, батюшка барин, сейчас! – она кинулась в сени. Пошепталась там с какой-то древней старухой, и гости увидели в окно, как она бежала по улице под проливным дождем, накрывшись дерюжкой.

– Насколько я понял, – сказал мосье Жобур, – молока у нее нет!

Князь Сергей с досадой нахмурил брови, оглядел избу.

– Какая, однако, грязь. И эта ужасная вонь. Дышать нечем!..

Он с трудом распахнул покосившееся, забухшее окно. В избу вместе с шумом дождя ворвался запах земли и мокрой соломы.

– Что же, – спросил князь Сергей, – коровы-то у тебя нет?

– Нету, ваше сиятельство, – виновато моргая, сказал мужик.

Князь прошелся по скрипучим половицам и спросил, желая показать знание крестьянской жизни:

– А чем же детей кормишь? – Он кивнул головой в сторону печи.

– Да разве ж мы их молоком кормим! – сказал мужик, и робкая усмешка появилась на его заросшем рыжеватой бородой лице.

– Что это? – воскликнул вдруг мосье Жобур, указывая на темную, с едва различимым ликом какого-то святого икону в углу.

Князь Сергей подошел ближе и увидел на божнице торчавшую из-за иконы книгу в кожаном переплете. Вскочил на скамью, достал ее – всю в копоти, паутине.

– Книга!.. Откуда? – раскрыл книгу, прочитал вслух: – «Рассуждение о свободе человека».

– Забавно! – сказал француз, беря книгу из рук князя. – Франсуа Тибо, имя мне незнакомо. Я хотел бы купить ее, – переведите ему, мой друг!

– Откуда она у тебя? – спросил Сергей мужика.

Тот опасливо покосился на книгу.

– С двенадцатого года лежит, – сказал он. – У француза взяли… Как побег француз здешними местами, много его полегло тут. Был такой случай: заприметили наши мужички троих в Грачевой роще. Ну, окружили мы их – сдавайтесь, мол! А те и рады-радехоньки: намерзлись, наголодались. Одно слово – французы, голытьба… Только и взяли у них эту вот книжку. А что за книжка – не знаю. Может, что божественное в ней?

– Надо же случиться такому, – проговорил мосье Жобур, – книга о свободе человека в хижине раба!

– Я беру книгу, – сказал князь и бросил на стол серебряный рубль.

Мужик кланялся, благодарил, торопливо обтер книгу тряпкой. Прибежала запыхавшаяся баба с кринкой молока. Следом за ней в избу вошел седобородый крестьянин – староста. Низко поклонился князю, встал возле печки.

– Не хочу молока, – сказал князь Сергей. – Едемте, мосье Жобур, дождь проходит!

Они выехали за околицу по голубевшей лужами дороге. Туча, пронизанная лучами солнца, как копьями, уходила на запад. Над лесом протянулась широкая полоса светлой синевы.

Гувернер не понял рассказа крестьянина, и князь Сергей объяснил ему, как попала в избу французская книга.

Старик придержал лошадь.

– Дайте мне книгу, – проговорил он, – я прочту вам несколько строк – они случайно попались мне, когда я просматривал книгу в избе. Вот, послушайте: «Долго ли ты будешь носить позорное ярмо раба на своей шее и тяжелые цепи на загрубевших от работы руках? Разве мало силы в этих руках, вспахавших и засеявших поля всей Земли, взрастивших тучные нивы? Пришло время сменить мотыгу на меч и доказать тунеядцам, что ты – единственный хозяин земли!..»

Занятый своими мыслями, князь Сергей ничего не сказал. Некоторое время ехали молча. Вскоре показалась крыша барского дома, окруженного похожим издали на темный остров старым липовым парком, уже тронутым ржавой краской осени.

– Ах, мосье Жобур, – проговорил юноша, – не злой ли насмешкой выглядит эта история со спрятанной за икону книгой о свободе человека?.. – Он подъехал ближе, доверчиво заглянул в лицо гувернеру. – Вы прожили большую жизнь. Вы боролись за свободу!.. Скажите мне, что нужно делать, как нужно жить?

– Что мне ответить вам? – сказал старый француз. – О да, я боролся за свободу. Я видел ее победу, ее торжество и это – величайшее счастье моей жизни, ее оправдание. Я пережил гибель революции, пережил смерть многих лучших ее сынов, даривших меня дружбой и доверием, – и это неутихающая боль, величайшая скорбь моей жизни… Старый, одинокий изгнанник, я не утратил своей веры: свобода победит, – убить ее нельзя!.. У вас горячее, чистое сердце, дитя мое. Мне хотелось бы думать, что вы найдете верный путь в жизни, хотя это и нелегко для вас…

Вечером, когда многочисленная семья Тугариных собралась за чайным столом, князь Сергей и мосье Жобур уединились, как это нередко случалось, в тесной прокуренной светелке гувернера на антресолях большого дома.

Молодой князь любил эти вечера и на всю жизнь сохранил благодарную память о них. Славно было – особенно когда за окном бесновалась вьюга или завывал осенний ветер – забраться с ногами на скрипучий диван и слушать, как мосье Жобур читает вслух ставшие навсегда дорогими сердцу юноши книги. К уже известным молодому князю именам Вольтера и Руссо прибавились имена Гельвеция и Гольбаха, Монтескьё и Дидро – великих французских просветителей. Удивительные эти люди создали удивительные книги, призывающие к борьбе за торжество разума, справедливости и свободы на земле. И мосье Жобур читал их, достав из своего, видавшего виды чемодана, с таким воодушевлением, с такой страстной верой в будущее, что сердце юноши замирало от сладостного и жуткого восторга.

Но едва ли не больше любил князь Сергей рассказы старого француза о его жизни, потому что в ней, в этой на редкость беспокойной, даже героической жизни, было в какой-то мере проявлено то высокое и прекрасное, о чем говорили книги. Этот чудаковатый старик был участником всех важнейших событий французской революции. Он был другом и соратником Гракха Бабефа, проповедника идей коммунизма.

«Поверьте мне, – говорил Жобур юноше, – великое счастье быть другом такого человека, как Бабеф! Он взял себе имя древнеримского народного трибуна Кая Гракха – уже одно это показывает, что он за человек!.. Бабеф организовал в Париже тайное революционное «Общество равных». – «Природа дала каждому человеку равное право на пользование всеми благами, – учил он, – цель революции – уничтожить неравенство и восстановить общее счастье…» Враги революции казнили Бабефа, но его идеи бессмертны. Они – как путеводная звезда! Но следовать по пути, указанному ею, дано не каждому. Путь этот доступен только сильным!..»

После разгрома «заговора равных» и казни Бабефа, Жобур вынужден был бежать из Франции. Скитальческая, полная лишений жизнь привела его в Россию, где он со временем нашел скромное место гувернера. Совершенно одинокий, он привязался к молодому князю, видя в нем не только благодарного слушателя, но и разгадав его горячую, восторженную душу, легко ранимую несправедливостью и злом, царящими в мире…

Вот и сегодня князь Сергей сидел на диване, поджав ноги, подперев тонкой юношеской рукой голову. Худой высокий француз, похожий на Дон Кихота, читал вслух книгу, найденную в крестьянской избе. Он то и дело замолкал, делая вид, что занят своей трубкой, дым от которой что-то очень уж часто попадал ему в этот вечер в глаза.

Книга Франсуа Тибо казалась старику голосом далекого друга, напоминавшим о былых временах. Он читал страницу за страницей, и перед ним проходили одна за другой картины, силу и яркость которых не могло погасить время. Штурм Бастилии, бурные ночные собрания в якобинском клубе, бледное, одухотворенное лицо «друга народа» Марата, низвержение монархии, казнь короля, войны республики, черный день 9 термидора, тайное «Общество равных»…

А молодой князь, слушая чтение книги Тибо, узнавал свои смутные мысли и чувства, выраженные ясно, сильно, просто.

Он еще не раз будет читать, перечитывать «Рассуждение о свободе человека» – и уединившись в осенних аллеях старого парка, и в Петербурге, куда в начале зимы переедет его семья.

3

Князь Сергей приказал кучеру остановиться на углу тихой, безлюдной улицы. Перейдя ее, он с минуту постоял у крыльца небольшого особняка. Не решаясь войти и проклиная свою нерешительность, медленно побрел вдоль длинного забора, из-за которого свешивались голые ветки деревьев.

В церквушке, синие купола которой виднелись в конце улицы, ударили к вечерне.

«Что я скажу ему? Быть может, он просто не захочет говорить со мной. Да и что ему до меня?» – думал князь Сергей, вспоминая свою первую встречу с человеком, перед домом которого только что проявил мальчишеское малодушие.

Не больше месяца прошло с той встречи…

…В тесной холостяцкой квартире гусара Бурцова, весельчака и забияки, собралась молодежь. Синий табачный дым, колеблющееся пламя свечей, томящий душу рокот гитары, смех, громкие голоса… Князь Сергей знал немногих из собравшихся и поначалу робел, держался в стороне. Понимал – он чужой здесь и попал в эту компанию только потому, что лихой гусар неравнодушен к его сестре Машеньке и желает видеть в нем союзника…

Дружеское внимание и шампанское – он впервые пил сколько хотел – помогли ему преодолеть застенчивость. И стало ему так свободно, так весело, будто душа его покрылась искрящимися летучими пузырьками, как стенки хрустального бокала, до краев наполненного шипучим вином. Он, как и все, пил, смеялся по каждому поводу и даже безо всякого повода. Он настолько осмелел, что отважился пролепетать какой-то забавный французский стишок, встреченный дружными хлопками.

Было много вина, много песен и стихов – чудесных, окрылявших душу стихов обожаемого Пушкина. Сердце замирало при мысли: что, если он и сам вслед за своей музой войдет сейчас в эту дверь, разрумянившийся на морозце, с капельками растаявшего снега на курчавых волосах, с пленительной белозубой улыбкой?.. Увы! – опальный поэт далеко от своих восторженных друзей, томится в изгнании в глухой псковской деревеньке, заметенной снегами…

И было еще что-то, кроме песен, стихов и вина, – что-то, как скоро понял князь Сергей, объединявшее, роднившее собравшихся. Прекрасное и тайное, что угадывалось по взглядам, многозначительным улыбкам, рукопожатиям и случайным обмолвкам… Но – что, что?

Далеко за полночь «сотворили» жженку. Погасили свечи. Под скрещенными шпагами, на которые торжественно поставили сахарную голову, в фаянсовой миске вспыхнуло легкое голубое пламя.

Неожиданно дверь распахнулась. Вошел запоздалый гость – офицер, старше чином и годами всех собравшихся, с высоким чистым лбом, внимательным взглядом больших серых глаз. Его встретили криками бурной радости. Улыбаясь, он пожимал руки. Со стаканом жженки сел на диван. Молодежь тотчас окружила его.

Алексей Иванович – так звали офицера – говорил мало, но с интересом вслушивался в шумные споры, прихлебывая хмельной напиток. Когда он изредка смотрел на Сергея, тот смущенно опускал глаза под его изучающим взглядом. В зеркале, висевшем на стене напротив, молодой князь видел свое раскрасневшееся лицо, спутанные волосы. И ему было стыдно. К тому же ему вдруг мучительно захотелось спать. Глаза слипались. Смех, голоса сливались в смутный гул… Последнее, что он слышал, – звонкий перебор гитары и дружный всплеск озорной песни:

Ах, где те острова,

Где растет трын-трава,

Братцы!..

Откуда-то появился мосье Жобур, укоризненно покачал головой, глядя на него. А потом… Что было потом, князь Сергей плохо помнил. Ах, слишком много выпил он шампанского и этой ужасной жженки в свой первый «взрослый» вечер!.. Непобедимый сон свалил его. Он проснулся утром.

Бурцов, с влажными после умывания волосами, свежий, розовый, будто и не было хмельной бессонной ночи, смеясь, тряс его за плечо. Юноша поднялся с дивана с тяжелой головой, с отвращением к самому себе.

«Напился и проспал самое важное, самое интересное! Дурак, мальчишка!» – ругал он себя. Почему-то он был уверен: пока он спал, то прекрасное и тайное, что он смутно угадывал, раскрылось, стало явным…

Дойдя до конца забора, князь Сергей решительно повернул назад, взбежал на крыльцо особняка, потянул медную ручку звонка.

Алексей Иванович принял его, сидя у окна в кресле, кутаясь в бухарский халат.

– Рад, очень рад! – сказал он, протягивая князю Сергею руку, приветливо улыбаясь. – Извините за домашний вид, нездоров немного…

Он говорил с юношей, как с равным, но тот не сразу справился со своим смущением.

– Я к вам… Я не решался… Не знаю, помните ли вы меня… Я не помешаю? – бормотал он.

– Ну что вы! – весело сказал Алексей Иванович. – Как можете вы мне помешать? И конечно же, я прекрасно помню вас! Вы очень мило исполнили тогда песенку Беранже…

– Я?.. Песенку?.. О боже! – краснея, воскликнул юноша.

Алексей Иванович так заразительно рассмеялся, видя его растерянность, что невольно засмеялся и он.