Текст книги "Частное расследование"

Автор книги: Борис Екимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Дочь была ниже матери, но плотней. И на круглом лице вроде ничего особого не было, но все в меру и к месту: темные бровки, налитые щеки, в маленьких ушах – сережки, полная шея. И даже второй подбородок, легко намеченный, ее не портил. Какую-то спокойную домовитость придавал.

Подав гостям взвар, дочь тоже за стол присела, пожаловалась:

– День вроде и короткий, а устала.

– Милое мое дите, – ласково проговорила мать.– И где же ты так уморилася? На работу машина тебя довезла и с работы подобрала. Там ты цельный день на стульце сидела. И гляди-кась, – поискала она сочувствия у Кати с Лаптевым, не пахала, не боронила, а куда силу уронила... Чуда какая-то...

Лаптев медленно тянул из бокала наваристый, крепкий взвар. Да, это был вовсе не компот, к которому привык он. Это был взвар. В нем настоялась густая грушевая сладость, чуть с горчиной, и пощипывала нёбо тонкая кислота лесных яблок, терпко вязал язык терн, и чуялся бодрящий, живительный вкус шиповника.

– А заставить тебя на поле поработать? Как раньше бывало? – спросила баба Мотя у дочери.

– Да так же и привыкла бы...– ответила та.

– Не дай, не приведи... А уж в войну... и поминать тошно. Либо правда бог помогал, не оставлял. И колхозную работу делаешь, и свою. В колхозе сейчас разве работа... Столько люду, машины. А мы до света уже на поле, и с поля уходишь при месяце. А ведь дома свое хозяйство, огороды, скотина, сады, детишки. Прибежишь домой и не присядешь. Нельзя присаживаться – не встанешь. Вроде наморишься, уже ни руки, ни ноги не владеют, а мыкаешься. И скотину приберешь, и ребятам нааоришь, состирнешь чего. Тогда рысью на огород, об зиме думать надо. Трудодни не накормят. Хорошо, попадет месячная ночь, так хорошо. Копаешь, и поливаешь, и полешь, и картошку подбиваешь. Как-то поливала-поливала... Тремя ведрушками таскала, на коромыслях две да в руке третья. И вот присела так с коромыслями, снимать не схотела. Начала из ведрушки в лунку тихонечко лить. И вдруг ничего не помню. Все разом отшибло. Когда очунелась, перепугалась до смерти. Господи, думаю, где я? Чего со мной поделалось? В память входила, входила, еле вошла. Да это я на земле, в огороде лежу. Как упала с ведрушками, то в лужине и заснула. Вся мокрая да грязная. Выспалась, слава тебе господи, корову доить пора да на работу бежать. Выспалась.

Она замолчала, и никто слова не сказал. Лишь на кухне потихоньку что-то бубнил мальчик, видно уроки учил. А что было говорить... Что тут скажешь? У Лаптева мать почти до самой смерти вот так-то мыкалась. И в войну, и без войны доставалось. Здесь хоть земля подобрей к людям. А дома... Мать у Лаптева всю жизнь в колхозе проработала. Трудодней-то полон кошель вырабатывала. Да какой от них прок? Хватило бы за заем да налоги расплатиться. А поставки? И мясцо, и молочко или маслице сдавать надо. Хоть криком кричи, а отрывай от детишек. Или денежку готовь. А где ее взять?

Или, может, правда господь бог помогал, не давал умереть в то время? Не-ет, кабы мать не таскала зернецо, да в ступе не толкла, с дурындой не мешала да не совала эти лепешки галчатам в вечно голодные разинутые рты, то давно вся ребятня у этого доброго господа бога в ангелах бы ходила, не успев согрешить. Вот так...

– Заморила вас баснями, – сказала, поднимаясь, баба Мотя. – И ты, хозяйка, сидишь, как нанятая, гостям взвару не вольешь.

Она в кухню ушла, а Катя мягко спросила:

– Надежда Федоровна, вы писали заявление директору?

Женщина растерялась, краска в лицо ей кинулась.

– Писала, дура... Вот дура так дура...

– Не надо так... Что вы... – начала ее Катя успокаивать. – Вас никто не упрекает. Просто расскажите нам: в чем дело? В чем вы Балашову обвиняете?

– Дура я, да и все, – не поднимая головы, ответила женщина. – Бусько меня на почте встретила, говорит, бухгалтершу поймали. Она нас обворовывала, кому помощь-то оказывала школа. А теперь, мол, деньги, какие она лишние взяла, будут на руки отдавать. Только надо заявление написать. А не подашь, все так и останется. Я и написала, отдала ей, она в школу шла. Я уже потом думала... Да чего теперь зря говорить, опозорилась...

Лаптев тоже спустя голову сидел, ему неловко за эту женщину стало. А особенно не хотел он, чтобы мать ее зашла и все узнала. Ему думалось, что ни о чем не знает мать.

– Ладно, былого не вернешь, – сказала Катя.– А может, вы и правы. Точно пока не знает никто. Вот давайте и выясним, чтоб душой не болеть. Где костюмчик, ботинки? Давайте посмотрим.

Женщина к шифоньеру метнулась, вытащила синий костюмчик, в кухне пошла за ботинками. Лаптев нашел контрольные ярлыки, переписал их в блокнот. Даже на ботинках ярлык хорошо сохранился.

– Вот теперь мы проверим, – сказал он женщине. – И все выяснится. А тогда...

Тонкое блеяние из кухни заставило его замолчать, прислушаться. Дробный перестук копытцев донесся и бабы Мотин голос:

– Поднялися, мои хорошие, проснулися... Счас зачнем вас годувать, не ревите дурняком...

Катю ветром из горницы вынесло. Лаптев за ней пошел, остановился в дверях кухни. А на кухне следом за бабой Мотей весело топотили два черных козленка, недельных, не более. Гладкая, тугими кольцами витая шерстка их блестела, копытца тукали звонко, влажными темными носами тыкались они в бабы Мотин подол и блеяли с жалобным отчаянием.

Кате, видимо, страсть как хотелось погладить, приласкать этих трогательных в своей младенческой прелести огольцов, которые начали уже скакать и поддавать малыми своими головенками бабкин подол. Потрогать, конечно, хотелось, но рядом был ученик и его родные. И потому Катя присела на сундук и не отрываясь глядела.

– Ху-ух, сатаны... – беззлобно ругалась баба Мотя. – Откель вы взялись, какой вас водой сюда принесло? Спали б да спали... Да счас, счас, поведу вас к мамочке. Во какой у нас курагод! – смеясь, обратилась она к Лаптеву и Кате.

Лаптев с Катей оделись и, попрощавшись, вышли. Баба Мотя провожала их.

– Слава тебе господи, – открывая дверь, сказала она. – Либо и вправду зима пришла.

Крыльцо уже побелело от снега и крыши соседних домов. Еще чернела земля. Тяжелые хлопья кружились в косом желтом лоскуте света, что падал из коридора.

– Дюже моя дочка припозорилась? – тихо спросила баба Мотя.

– Да что вы... Это ничего... – успокоила ее Катя. – Она же просто сомнения свои выразила.

– Сколь ей говорю: ежли в голове не сеяно, то лишь под носом сбирай, а дале не лезь. Разве послухают... Та дурка понабрешет, что и не перелезешь, а эта рот разинет и ловит.

– Баба Мотя, не расстраивайтесь, ну, не надо... Дело житейское...

Провожая гостей, уже у самой калитки, баба Мотя сказала:

– А все же вот в войну дружнее жили. Тяжело... а дружнее. И ревели вместе. А бзык нападет – запоем, да так хорошо станет. Все на людях... Дружно жили: Може, не было ничего, ничем не гордились. А сейчас гляжу – и глядеть не хочется. Под себя гребут и гребут да оглядаются, кабы кто больше не нагреб да кабы схоронить подальше. А вот по-людски, по-душевному... вот нету этого, а в войну было...

Попрощались с бабой Мотей и пошли переулком.

– Хорошие люди... – проговорил Лаптев.

– Да, и мальчик хороший, скромный мальчишка. Им-то Балашова зря деньги не отдала. Бусько нельзя, та бесшабашная. А этим надо было отдать.

– А где отец мальчика?

– Мать-одиночка.

– Ясно... – И, недолго помолчав, продолжил: – Я хотел у вас спросить, Катя... Ведь Балашову обвиняют не только в воровстве. Ведь директорша ваша мне прямо заявила: "Развращала учениц". О чем таком она могла девчатам толковать? Неужели она глупая женщина и действительно могла что-то ненужное наплести? В чем дело?

Катя ответила не сразу. Но и начав говорить, она не спешила. Иногда замолкала, думала.

– Балашова независимо держалась. Ведь при Евгении Михайловиче она работала... ну, не очень дорожила работой. Наверное, просто не хотела дома сидеть. Ну, и Евгений Михайлович, конечно, большая поддержка! Его уважали, ценили. Наша директорша его побаивалась. Поэтому Лидия Викторовна... А может, просто характер у нее такой... Но вот такой случай я помню: воскресник, как всегда макулатуру, металлолом собирать. А у нас этой макулатуры полный сарай. Какой год гниет. И железок навалено много. Все собирали, а не вывозят. Балашова говорит: незачем его проводить, этот

воскресник. Мусор со всего поселка в школу тянуть. Детей обманывать. Они же видят, что эта макулатура лежит, никому не нужна. Ну, и высказала все... Конечно, правильно. Хотя и нам это ясно, и директору, но ведь требуют из районо. Надо отчитываться. Вот и делаем... Помню еще один случай, тоже при мне. Лидия Викторовна на полставки в интернате работала. Директор наша решила строем ребят водить: в столовую, в классы. Мол, порядку больше будет. А Балашова на дыбы: "Я – не унтер, а они – не оловянные солдатики, нечего казарму разводить". И отказалась.

Сами понимаете, директору нашему это очень и очень не нравилось. Если не более. А что до остального... Вот мы с мамой часто спорим, даже до ругани дело доходит. Мы спорим, можно ли с учениками абсолютно честным быть, честным на равных. Я думаю, можно. Мама говорит, что это подлаживание, игра в поддавки. Я хоть и держусь своего мнения, но больше на словах. В школе это у меня не выходит. Балашовой легче. Она, в общем, не учитель. Какой с нее спрос? Труд вела, воспитателем была. Конечно, легче. И у нее... мышление, конечно, не педагогическое. Возьмем такой пример. Вот мою маму ученицы, не дай бог, спросили бы, как косметикой пользоваться, какая мазь лучше... Да они у нее и не спросят. Я просто предполагаю. Мама сразу бы им выдала: рано о женихах думать, учиться надо. Меня бы спросили, я бы, наверное, как-нибудь вывернулась, открутилась... Все же учитель, а здесь... Не знаю, не смогла бы. А Балашова с ними о таких вещах спокойно разговаривала. Рецепты им давала. Я видела у девочек записи, как маски делать. Она им, в общем, правильно говорила: мази вам не очень нужны, а пока живете в деревне, пользуйтесь овощами, фруктами, молоком. Делайте маски... Не знаю, может, это и правильно, но... непривычно. Учителям это не нравилось. Мне, откровенно говоря, тоже. Она с ними не только о косметике разговаривала, но и о более сложном. Как женщина с женщинами... Но вот как она эти разговоры вела... в общем-то нужные. Знаете, Семен Алексеевич, спросите лучше у нее. Она скрывать не будет, в этом я уверена. А мне трудно через третьи руки, через слухи вам объяснять. Я с ней была так: здравствуйте – до свидания. Мама тоже. Так что с ней поговорите.

– Да... Видимо, так... – согласился Лаптев. – Хотя она в больнице сейчас. Ну, подождем.

Анна зимняя бралась за дело всерьез: снег повалил круче, и не похоже было, чтобы он таять собирался. Тянуло холодным ветром, верховым.

У автобусной остановки Лаптев с Катей начали прощаться. Девушка недалеко жила, возле аптеки.

Прощаясь, договорились о завтрашнем. У Кати подруга работала товароведом, и через нее можно было точную цену вещей установить. Пальто, ботинок, костюмчика. Но не только установить, а и получить документ. Твердый, с печатью. Дело того требовало. Катя обещала все это сделать завтра.

В последний момент Лаптев пожалел девушку. В вязаной шапочке, легком пальто она казалась моложе своих небольших лет. Девочка-старшеклассница. В очках для строгости. А пожалев, он сказал:

– Может, вам не стоит связываться, Катя? Ведь ваша начальница узнает. Мы-то, старые, ко всему привыкли. К крику, к ругани... Или вы правда замуж выходите, уезжаете?

– Никуда я не уезжаю. Зоя себе оправдания ищет, вот и придумывает. Вообще-то я, конечно, трусиха. Когда кричат на меня, боюсь. Нехорошо прямо делается. Но еще хуже будет, если ребята спросят про Балашову, а ответить нечего. Это еще страшней. Все мои высокие слова... прахом. Тогда из школы убегай. И вообще, ведь нехорошо все это, очень нехорошо... Ладно, до свидания, я побегу, мама беспокоится. Завтра все сделаю и постараюсь, как вы говорите, засмеялась она, – с печатью.

Она засмеялась и, повернувшись, побежала прочь. И сразу пропала в темноте. Только легкие скорые шаги были слышны. Но недолго.

На остановке Лаптев один стоял. И в автобусе было негусто. Редкие люди сидели нахохленно, подняв воротники. Старенький автобус продувало холодным ветром. Декабрь наконец-то повернул на зиму.

6

Во времена неблизкие прошла рядом с поселком большая стройка. Отгрохотала невдалеке, сделала свое дело, ушла и оставила на память «стройрайон», в котором было четыре «генеральских» дома – сейчас детский сад и ясли, два десятка «немецких», под непривычно высокими красными черепичными крышами, дюжина «восьмиквартирок» да толпа бараков. «Стройрайон» лежал на окраине поселка. Его, конечно, не бросили, заселили, но обратили в свою веру. Дворы «восьмиквартирок» и бараков – общих домов, доселе в поселке невиданных, мигом заполонила разношерстная толпа сараев, сарайчиков и сараюшек. Здесь водили кур да поросят, кроликов да голубей, а кое-где и коз. До коров, правда, дело не дошло. А остальную землю, сараями не захваченную, поделили на малые клочки, обнесли заборами. И теснились в этих игрушечных огородиках грядочки редиса и лука, кустики помидоров, «болгарки» да «синенькие». А кое-кто и деревья сумел посадить: вишен пару, абрикосину или яблоню.

"Стройрайон", как и всякая времянка, быстро дряхлел, кое-где рушился. Но, словно мохом старости, все более обрастал какими-то нелепыми пристройками-скворечнями, летними душевыми, гаражами, неизвестными будками и в скором времени грозил если не рухнуть разом или сгореть от одной спички, то слиться в единое, латаное-перелатаное, фантастическое человечье жило.

В один из таких домов-"восьмиквартирок" и шел Лаптев, в дом, где жили Балашовы. Но идти к ним следовало в последнюю очередь, сначала же обстоятельно с соседями поговорить, добро что нашелся повод – предстоящие выборы и должность агитатора.

Во дворе дома, как и во всем жилгородке, недавний снег уже почернел. Нещадно чадила котельная, из трубы ее днем и ночью тянулся шлейф аспидного дыма. Лаптев остановился посреди двора, стал внимательно дом разглядывать. Ветхий был дом, облезлый. Резко пахло грязной мыльной водой, помоями, из-под люка переполненного "септика" тянулся вонючий ручей.

Из подъезда выглянула простоволосая седая старуха в зеленом солдатском бушлате и высоких калошах на босу ногу.

– Вы не из райсовета, гражданин? – хрипловатым голосом спросила она.

– Нет, – ответил Лаптев.

Она разочарованно хмыкнула, но не ушла и глядела на Лаптева оценивающим взглядом.

– Может, вы по объявлению? Мотоцикл покупать? Так Василий на работе.

– А какой мотоцикл? – спросил Лаптев.

– Зеленый "Урал" с люлькой, – принялась объяснять старуха, подзывая Лаптева к себе. – Идите, я вам расскажу. – И она все рассказала. О Василии, который пьет; о жене его Полине, которая ругается; о детях, которые могут сиротами остаться; о деньгах, которых всегда не хватает.

Лаптев представился. Слово "сотрудник редакции" произвело некоторое впечатление, и женщина вызвалась собрать людей у себя. Что и сделала. Людей оказалось негусто: трое пенсионеров да две женщины помоложе. Все они пришли одетыми по-домашнему, отговариваясь делами. И Лаптев их не задержал. Он быстро рассказал, что нужно, и люди стали расходиться. А Лаптев, заглядывая в список избирателей, начал спрашивать об отсутствующих. Пришла очередь и Балашовой.

Одна из женщин уже на пороге была, но, о Балашовой услышав, уходить повременила.

– Так ее нет? – спросил Лаптев.

– В больнице, болеет.. .

– Так и запишем, в больнице. А это какая же Балашова? – словно вспоминая, проговорил Лаптев. – Это не учителя жена, какой в прошлом году умер?

– Она самая.

– Да-а, – сочувственно вздохнул он, продолжая игру. – Дети остались. Человек еще не старый был. Вот она жизнь... Ну, а как вдова? Замуж еще не вышла? Она вроде молодая? – спросил он и исподлобья взглянул на женщин. Две из них на диване рядком сидели, одна, все так же, у дверей.

– Пока не вышла, – сказала хозяйка квартиры. – Женихов вроде много. А вот замуж что-то не торопятся брать, – она хохотнула и на товарок глянула. Те усмехнулись понимающе.

– Женихи? – переспросил Лаптев.– Какие женихи?

– Да какие женихи у безмужней женщины бывают, такие и у нее.

– А-а-а, – догадался Лаптев. – Вот оно что. Да-а-а, – протянул он осуждающе.

– Из-за этих женихов, – доверительно сказала хозяйка, – из-за них она и проворовалась. Вот до чего они нашу сестру-то доводят. С ними только завяжись.

– Я слышал, слышал, – заинтересовался Лаптев.– Но не поверил. А выходит, правда? Не брехня?

Тут уж женщины, почуяв своего, наперебой объяснять принялись:

– Какая же брехня, раз с места взашей прогнали.

– Попалась, куда денешься!

– Бабы в магазине говорили, много взяла. И деньгами, и вещами – ничем не требовала.

– Да ее и видно. Культурная, здравствуется всегда, а так... Вроде через губу переплевывает.

– Это ты зря... Так-то она неплохая баба, уважительная.

– Выставляет из себя... Только чем гордится?

– А какие ж женихи ходят? – спросил Лаптев.

– Да всякие. Мы их уж изучили. С больницы ходит врач, с туберкулезной. Потом с авторемонтного часто гостюют двое. Я их знаю. Один во-он живет, на краю. А у другого мать в собесе работала, Зоя Семеновна, полная такая.

– А водолаз со спасалки...

– Ага. Этот сроду угнет голову. Вроде его не угадают.

– Хоронится.

– Может, они просто в гости наведываются? – невинно предположил Лаптев. Ко всем люди ходят...

И от этого невинного, но вроде бы оправдательного тона женщину помоложе, что у дверей стояла, даже передернуло.

– Мы не дурей других, – двинулась она на Лаптева,– мы знаем, зачем мужики к бабе ходят. Одни ходят, без женов своих. Не мой туда ходит, а то б я следом, да подкараулила, да все стекла побила! Да рожу бы ей прилюдно подрала когтями! Враз бы перестала принимать.

– Гости гостям рознь,– принялась объяснять хозяйка комнаты. – Мы знаем, как гости должны ходить. Положим, пришли люди. А почему мы ничего не слышим? решительно спросила она. – Ведь гости, когда выпьют, песни играют, шумят, пляшут. Это всегда так ведется. А если по-мышиному собрались, молчком, здесь дело понятное. Знаем, – многозначительно предупредила она, – знаем, какие дела молчком делаются.

– Они, может, чай пьют, – со смехом сказал Лаптев.

– Да-а.. . Нынче гостей чаем не встретишь. Время такое. Бутылку готовь, да одной и не обойдешься. Такое время. Слава богу, и сами гостюем, и людей принимаем, не хуже других.

Лаптев посидел еще недолго, выслушал обычные жалобы на домоуправление, магазины, на пьющих мужиков, посидел, посочувствовал и распрощался.

По времени Маша должна била вернуться из школы. И, спустившись на первый этаж по широкой, чисто вымытой, деревянной лестнице, Лаптев постучал в квартиру Балашовых. Дверь открыла Маша.

Открыла, легонько охнула, увидев нечаянного гостя, но тут же в квартиру впустила и принялась раздевать. Затворяя дверь, Лаптев заметил, что давешняя его знакомая, от которой он только что вышел, перегнувшись через перила лестницы, глядит ему вслед.

В комнате Маша оставила Лаптева ненадолго. Вернулась она уже не в цветастом халатике, а в коричневом платье, вроде школьном.

Девочка, конечно, была красива. Сейчас Лаптев точно разглядел. И тонкие брови были хороши, и большие темные глаза, и особенно полосы, смоляные косы, какие теперь уже в диковину. И видна была явственно азиатская кровь.

– Как мама? – спросил Лаптев.

– Ей уже хорошо. На днях выпишут.

Лаптев о деле начал говорить.

– Ты уже взрослая, Маша, – сказал он. – Я с тобой по-взрослому и говорить буду. Ты знаешь, в чем обвиняют Лидию Викторовну. Но я сейчас точно могу утверждать, что все это выдумки. Все это вранье. Так у нас бывает, толком не знают, кому-то померещилось, а другим – лишь бы языки почесать, третьим – это на руку. Вот и пошло... Гляди. – Лаптев вынул из кармана бумажник, в котором помещалась теперь вся его канцелярия. – Вот заявления, те, что Бусько писала, Демкина. Тебе их Алешка показывал. Но прочти еще...

Он подал девочке эти бумаги и, ожидая, пока она прочтет, прошелся по комнате взглядом.

Хорошая была комната, просторная. Правда, пустоватая. Диван здесь стоял да стол, за которым сидели они. У дверей, слева, видно, книжные полки помещались, задернутые неяркой шторкой. В углу – приемник на ножках, а рядом три узких высоких динамика. Назначения их Лаптев не понял.

Прочитав, Маша вернула фотокопии. А Лаптев подал ей еще один лист бумаги, большой, с печатью, и объяснил:

– Мы были у Бусько и Демкиных. С вашей учительницей ходили. Проверили вещи, которые твоя мама покупала. И вот справка, ее написал товаровед, тут, видишь, печать. Все по закону. Никаких претензий к Лидии Викторовне нет. Все вещи стоят именно столько, сколько в счетах указано. Копейка в копейку, улыбнулся он. – Все в порядке.

Девочка быстро пробежала глазами писаное и спросила сдавленно:

– Так зачем же они, зачем?

– Видишь ли, Маша, – принялся объяснять Лаптев,– у Бусько соседка продавец. Она поглядела на пальто. Вроде такие у них в магазине продавались. И сказала, что цена его сорок два рубля шестьдесят копеек. Армавирской фабрики пальто. Но оказывается, в смешторг завезли такие же пальто, только с другими воротниками. Получше воротники. И цена у них выше. Ну, Бусько женщина языкатая, она и поднялась. И другим голову задурила. Вот и получилось, будто...

– Я не о том... – перебила Маша. – Зачем в школе?.. Разве они не могли... Зачем они так сделали?.. – и, припав лицом, руками и всем телом к столу, Маша заплакала.

Тут уж Лаптев ничем помочь не мог. Он был неловок. Хотел было погладить девочку, приласкать, да не решился. И поугрюмел, сложил на коленях мослатые руки, выставил вперед лысую голову, лоб наморщил, прищурил глаза. Несладко ему было глядеть на плачущую девочку. Ох, как несладко... Но он сидел, молчал. И закурить было нельзя.

А потом, когда Маша отплакалась, Лаптев сказал:

– У тебя не осталось этого. .. пустырника? Алешка вам приносил. Может, осталось, так выпей. Успокаивает.

– Не надо, – покачала головой девочка, вытирая ладонями глаза, – не надо ничего... Просто так обидно стало... За что они?

– Маша, Маша... – проговорил Лаптев. – Тут разом не объяснишь. Это потом вы поймете... Жизнь, Маша. Всякие люди... Я вот сколько прожил уже, а так же вот иной раз думаю... Чего, думаю, вам надо? Чего вам не хватает? Откуда такие ненавистные люди берутся?.. Везде они есть, Маша. И с ними жить. Никуда не денешься. Приходится жить. Ты, Маша, сходи сегодня к матери, скажи ей, что все в порядке. Я эту справку могу дать. Только теперь я не знаю... Я сам завтра к ней схожу... Что дальше делать, как считаешь? Вот, я думаю, надо в суд подавать. Теперь-то точно восстановят, никуда не денутся.

– Нет, в суд не надо, – ответила Маша. – Никуда теперь не надо, Семен Алексеевич. Мы уезжаем.

– Как уезжаете? Куда? Зачем?

– Простите, я на минуту, – проговорила Маша и вышла из комнаты и скоро вернулась.

Она умылась, в порядок себя привела и, снова усевшись за стол, сказала:

– Мы уезжаем. Скоро. Как только мама выпишется. У нас есть друг, папин друг, наш друг, Валерий Николаевич. Он здесь, в тубдиспансере работал. А теперь его переводят. Он будет в санатории работать, главврачом. Это недалеко, в нашей области. И мама там будет работать. Квартира там есть. Тетя Таня, жена Валерия Николаевича, там уже все приготовила. Побелила. Там хорошее место, речка рядом, лес. Мы еще до Нового года уедем. Так что не надо в суд. Да мама и не вернулась бы в школу. Хоть и восстановили бы...

– А как фамилия врача? – спросил Лаптев. – Я его знаю?

– Никитин.

– Нет, – подумав, сказал Лаптев. – Не знаю. Отца, говоришь, друг?

– Да, папин... Наш.

Маша поднялась и подошла к окну, штору чуть приоткрыла. За окном чернели голые ветви. Куст какой-то рос подле самого дома.

Придерживая штору рукой и рассеянно глядя в окно, Маша со вздохом сказала:

– Нам нельзя здесь оставаться. Мама говорит, что мы здесь не вписались. К нам, Семен Алексеевич, и в доме не очень хорошо относятся. Но почему?.. – не спросила, а просто вслух подумала она. – Папа был хорошим человеком, добрым, умным. У него друзья были. У нас. Хорошие люди. И они нас не оставили, когда папы не стало. Я не знаю, почему это плохо... Они ходили к нам и ходят. Папа любил в преферанс играть. Ну и что. . . Играли каждую субботу. Папа говорил: это разгрузка. И без него они приходят каждую субботу. Играют как всегда. Мама их просила. Ей так легче. Музыку слушать приходят по вечерам. Вы у нас не были, у нас хорошая музыка есть. Радиола стерео. Алеша приходит слушать. Я не пойму... Если папа умер, значит, все его друзья нас должны бросить? Так выходит?.. Не ходить к нам?.. Эти шепотки, эти сплетни... Взрослые люди, взрослые... И ничего не понимают... Нам надо уехать, – оставила Маша окно и штору. – Маме надо уехать, – повернулась она к Лаптеву.– Мне, конечно, очень не хочется школу бросать. Учились вместе, привыкли...

Она ничего не сказала об Алешке, но, видно, подумала, потому что ласков и печален был взгляд ее, устремленный на Лаптева. И не для Лаптева, конечно, был этот взгляд. Хотя нет, для Лаптева, но не для этого, для другого.

И Семен Лаптев это почувствовал. И душу его внезапно объяла пронзительная, щемящая нежность.

Как хороша была эта девочка в коричневом школьном платье... Высокая, ладная, без детской уже худобы. Девушка – не девочка. Но детски нежным было ее лицо, ее глаза глядели с детской доверчивостью и болью. И говорила она, торопясь и захлебываясь, по-детски. По-детски светел и чист был дух ее.

И Лаптев улыбнулся, радуясь этой девушке и своей нежданно счастливой, светлой минуте. Он глядел на Машу и понимал, что любит ее сейчас, как любил сына. Он любил их вместе, неразделенно, своих детей. И он не мог сейчас уйти, оставив Машу одну. Этого нельзя было делать.

– Маша, мне на работу, – сказал Лаптев. – Проводи меня, если можешь. Может, к маме зайдешь. Хорошо?

– Да, да, конечно,– ответила Маша. И они вместе вышли из дома.