Текст книги "Багровая земля (сборник)"

Автор книги: Борис Сопельняк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава тринадцатая

В тот же вечер я встретился с Азизом, который пришел из банды Алим-хана.

Оказывается, Идрис завоевал у главаря такое доверие, что появилась возможность внедрить в банду еще человек десять. За сутки надо было подобрать и подготовить людей, а потом кружным путем, якобы из Пакистана, явиться в лагерь.

– У Алим-хана две тысячи стволов. Это полнокровный полк, – продолжал Азиз. – Идрис задумал сократить численность банды хотя бы вдвое.

– Каким образом?

– С помощью другой банды. Дело в том, что родной кишлак Алим-хана занимает Муса. У него около тысячи стволов. Идрис играет на честолюбии Алим-хана: «Ты, мол, пуштун, как же ты можешь позволить топтать твой род и твою землю какому-то безродному Мусе? Ведь он берет с твоих соплеменников опсор – дань, забирает самых красивых девушек, не исключено, что и твоих сестер. Где твоя гордость, пуштунский орел?!» Алим-хан на это клюнул, но сказал, что у него маловато оружия, а хороших пулеметчиков вообще нет. Поэтому я пришел за пулеметчиками.

– Когда начало операции? – поинтересовался я.

– Пока не знаю.

– А если Алим-хан передумает?

– Не передумает. У Идриса хороший контакт с его ближайшим окружением. А самые доверенные лица – Бадама и Мирзагуль, закуплены на корню: обо всех планах Алим-хана Идрис узнает через пять минут.

– Ты уверен, что Алим-хан ничего не подозревает?

– То-то и оно, что не уверен. На днях через Мирзагуля мы узнали, что Алим-хан тайно послал гонцов в Пакистан. Двоих я перехватил. А вдруг их было трое или четверо? Короче говоря, откладывать нападение на родной кишлак Алим-хана нельзя. В случае успеха убьем двух зайцев: и банду Мусы разгромим, и от банды Алим-хана мало что останется: в наступательном бою потери всегда больще. Да, – хлопнул он себя по лбу, – совсем забыл спросить: а как прошла встреча с Шемалем?

– По-моему, успешно. Он даже расшифровался, назвал свое имя и пригласил меня в гости.

– Сейчас? Да ты что?! Там же Башир.

– Вот-вот, из-за Башира визит назначен на весну.

– Тогда другое дело, – успокоился Азиз. – До весны Шемаль его дожмет. Баширу не жить. Так же, как и Мусе. Теперь вот что, – деловито продолжил он. – Наши ребята говорили с предводителем таджикской банды. Его зовут Ашраф. Так вот Ашраф согласен на встречу, но на своей территории. Поедешь?

– Гарантии он дает?

– В качестве заложника предлагает своего заместителя. Это значит, что если что-то случится с тобой, мы можем убить заместителя.

– Слабое утешение, – попытался я улыбнуться. – Что посоветуешь?

– Мухаммад Ашраф вообще не видел русских. А если и видел, то лишь сквозь прорезь прицела. Но он принял от нас гарантийное письмо, и мы не беспокоим его кишлак, более того, он обещал поднять государственный флаг. Правда, на этом контакты заканчиваются. Но он дал слово никого не трогать и пока слово держит… Я бы поехал, – с нажимом добавил Азиз.

– Тогда так: не надо ни каких заложников, – решил я. – Давай доверимся ему полностью, и пусть все ляжет на его совесть. Не может быть, чтобы он этого не оценил.

– Одобряю, – кивнул Азиз. – Решение правильное, другого я и не ожидал. Но ты должен знать: страховки не будет. Наш ближайший пост – в пяти километрах. Так что в логово полезете вчетвером: наш сотрудник, он же переводчик лейтенант Махмуд, ты и два человека охраны.

– Когда? – поднялся я.

– Тебе сообщат. Прощай! – протянул он руку.

– Привет Идрису.

– Передам. В случае успеха я застряну там надолго: ведь будет и продолжение. Но я беру рацию, так что – всегда на связи.

Как только Азиз исчез, мы начали подготовку к поездке в банду Ашрафа. Прежде всего, нужно было выполнить одну из его просьб.

Оказывается, на весь его кишлак всего лишь два духана: обеспечить жителей мылом, спичками, тканями, одеждой и продовольствием они не в состоянии. Есть люди, которые хотели бы открыть новые духаны, но где брать товары, они не знают. Просьба заключалась в том, чтобы кто-нибудь из крупных предпринимателей согласился за определенный процент от прибыли снабжать их. Кроме того, в кишлаке скопилось много сухофруктов, а выхода на рынок нет. Есть и другой товар – ковры. Делают их издревле, а сырья все меньше, да и покупателей нет.

Прямых выходов на крупных предпринимателей у хадовцев не было, поэтому решили идти официальным путем: позвонили министру торговли Мухаммаду Джалару и попросили принять меня для небольшого интервью. Он согласился на встречу.

По-русски Джалар говорил вполне прилично, правда, время от времени вставлял узбекские словечки. Тогда он их сам переводил и смущенно извинялся.

– Не удивляйтесь, ведь я узбек. К тому же узбек ферганский: у меня и сейчас там множество родственников. Мой отец был купцом. В свое время с ним плохо обошлись, ему даже угрожал арест, и он сбежал в Афганистан.

– А вы родились и выросли здесь?

– Да, я коренной кабулец. После окончания университета пригасили на работу в Госплан, а через некоторое время я вошел в состав правительства.

– Репрессиям не подвергались?

– И да, и нет. В тюрьмах не сидел, но безработным был. Спасло, наверное, то, что я беспартийный. Да-да, не удивляйтесь, – улыбнулся он, – в нынешнем правительстве два беспартийных министра и шесть таких же советников в ранге министра. Это – четвертая часть кабинета.

– Никаких неудобств от этого не чувствуете?

– Наоборот! Партийная дисциплина обязывает выполнять принятые решения, я же могу спорить, отстаивать свою точку зрения и даже подать в отставку.

– В отставку? Зачем? – удивился я.

– А затем, чтобы настоять на своем. Я десять раз подавал в отставку, ее ни разу не приняли, зато я вынуждал утверждать мои проекты. Как показало время, они оказались правильными и своевременными…

Потом у нас был довольно длинный разговор на экономические темы – с цифрами, графиками и диаграммами. Скажу главное: афганским купцам разрешено выходить на внешний рынок, сейчас их вклад во внешнеэкономические связи составляет пятьдесят процентов. Кроме того, купцы могут проникать на рынки, куда государственному сектору не пробиться. Такие страны, как США, Япония. Пакистан и Китай, с Афганистаном не торгуют, а с афганскими купцами – охотно.

Так что они частенько выполняют государственные заказы и покупают то, что нужно стране.

Когда я объяснил, куда и зачем собираюсь поехать, а потом передал просьбу Ашрафа, министр надолго задумался. Но после серии коротких телефонных звонков Джалар назвал два адреса.

– Сначала зайдите к Нейматулле – это один из крупнейших предпринимателей страны.

Потом – к Бадгису, он занимается коврами. Потолкуйте, если не помогут сами, подскажут, к кому обратиться.

Нейматулла принял нас в своей небольшой, но очень уютной конторе. Оказалось, что с Москвой он торгует более двадцати лет, что он владелец или совладелец четырех экспортно-импортных фирм, что почти весь текстиль, маргарин, холодильники, легковые автомашины, чайники, обувь, швейные машины, лампы и многое другое, поступающее на афганский рынок из России, закупает Нейматулла.

– А что продаете нам? – поинтересовался я.

– Орехи, миндаль, кунжут, сухофрукты, шерсть. Экономическая ситуация в стране сейчас сложная, во многих провинциях бесчинствуют душманские банды, люди не уверены, что смогут вырастить и собрать урожай. А чем им расплачиваться за мыло, керосин и обувь, за одежду для детей и жен? Но мы нашли выход. Бандитам ведь нужен не виноград, а изюм, не сырые орехи, а высушенные, поэтому я организовал быструю переработку сырья на местах – такую быструю, что душманы забрать продукцию не успевают, и она попадает в Кабул. Правда, на днях они мне отомстили: остановили грузовик и захватили двадцать тонн мыла, которое я закупил для отдаленных кишлаков.

Когда мы обсудили, как и чем можно помочь Ашрафу, я набрался смелости и спросил:

– Нейматулла, а как вы распоряжаетесь прибылями?

– Расширяю производство, открываю новые филиалы, закупаю оборудование.

– Я не об этом. В традициях ли афганских предпринимателей благотворительность?

– Конечно. Еще мой дед, который начал торговать с Россией, помогал строить мечети, школы и больницы. Завещал он это и мне. Думаю, дед был бы доволен, если бы узнал, что при моей финансовой поддержке построено двадцать семь школ и одна мечеть. Есть и другие планы…

Бадгис же моему предложению установить контакт с ковроделами кишлака Ашрафа откровенно обрадовался:

– Каждый кишлак, каждый уезд имеют свои традиции, свои рисунки и орнаменты. Пять веков занимаются в Афганистане ковроткачеством, и у каждой народности что-то свое. Я – туркмен, поэтому о туркменских коврах знаю все. А о хазарейских, пуштунских и таджикских – значительно меньше. Но вы посмотрите на эти краски! – метнулся он к полке и разложил передо мной несколько, я бы сказал, живописных пейзажей, написанных шерстяной нитью в манере художников-импрессионистов.

– Нет, вы не просто любуйтесь, вы их потрогайте, – настойчиво предлагал он. – Ну, что скажете? Как они мягки, как шелковисты, да? Погладьте, погладьте, ковры это любят! И что интересно, ни моль, ни какая другая мелкота им не страшна. Как вы думаете, сколько лет этим коврам?

– Лет пять – десять,

– А двести не хотите?!

– Но краски? – усомнился я. – Для такого возраста уж очень свежи краски.

– То-то и оно! – азартно потер руки Бадгис. – Один Аллах знает, сколько отдал я сил и сколько потратил лет, чтобы раскрыть секрет этих красок! Идите сюда, – позвал он меня во двор, – покажу и кровь рубина, и синь лазури, и зелень малахита.

Двор – это, собственно, не двор, а мастерская. В чанах дымится какое-то варево, на шестах сохнут мотки пряжи, у станков на корточках сидят люди.

– А вот и краски, – кивнул Бадгис на груды веток и кореньев, пучки листьев и травы. – Все берем из природы, – объяснял он, – измельчаем, варим, смешиваем, разбавляем – и получаем несмываемые дождем и невыгораемые на солнце краски. Вечные краски! – закончил он с нескрываемой гордостью мастера.

Но меня интересовали не столько краски, сколько люди. Я обратил внимание, что одни с трудом ходят, у других что-то со спиной, третьи довольно странно держат руки.

– Что это с ними? – спросил я. – От непосильного труда они стали калеками?

– Калеками они стали либо на войне, либо такими родились, – с грустью ответил Бадгис. – В прошлом я педагог, жил и учительствовал в кишлаке Моричак. Пятнадцать лет назад наши края поразила засуха. Много детей умерло. А тех, кто уцелел, я с великим трудом перевез в Кабул. Почти все выжили, но стали инвалидами. И тогда я поклялся, что ни за что их не брошу!

Мои родители занимались ковроткачеством, поэтому в этом деле я разбирался. Чтобы прокормить подросших ребят, я, моя жена и дочери обучили их немудреным операциям, открыли небольшую мастерскую – и дело пошло. Теперь вчерашние подростки – прекрасные мастера. Сделанные ими ковры побывали на выставках в Австрии, Швейцарии, ФРГ, США, Турции, Франции, Италии, России – и всюду получили награды. Вообще-то, ковроткачество – дело семейное. Я заключаю с семьями договоры, иногда даю сырье, но никогда не вмешиваюсь в творческий процесс. Поэтому охотно помогу людям из кишлака… как он называется?

– Кишлак называется Танги Сайдан. – Хадовец, неотступно следовавший за нами, посмотрел на часы. – Выезжать надо через сорок минут.

– Сорок минут – это немало, – распахнул Бадгис дверь увешанной коврами и богато обставленной комнаты. – Прошу к столу. Как говорят шурави, чем Бог послал.

Бог был щедр и послал нам таких вкусностей, о которых я раньше и слыхом не слыхивал. Когда перешли к чаю, Бадгис подсел поближе и задал совершенно неожиданный вопрос:

– Скажите, дорогой гость, а в главном туркменском городе Ашхабаде вы, случайно, не бывали?

– Бывал, – с готовностью ответил я.

– И что вас там больше всего поразило?

– Девушки! – неожиданно для себя выпалил я.

– А что я говорил?! – в тон мне воскликнул Бадгис. – Туркменские девушки – это… это, – крутанулся он на стуле, – в общем, лучше них под этим благословенным небом не бывает.

– Кому вы говорите?! – осмелел я. – Из-за этих девушек я кровь пролил. Видите этот шрам? – показал я на небольшую отметину на лбу. – Это – память о туркменских девушках.

– Как так? – оживился Бадгис. – Расскажите.

– Да ничего особенного, – пожал я плечами. – Просто я шел по ашхабадской улице, а навстречу летела стайка туркменских девушек, одетых в национальные костюмы: знаете, такие узенькие шальварчики, а сверху украшенные серебром жилетки.

Оторвать глаз от них было невозможно! Они уже прошелестели мимо, а я все любовался их стройными фигурами, их танцующей походкой.

И вот я любовался, любовался, а сам шел вперед с повернутой вполоборота головой – и наткнулся на острую ветку. Кровь так и брызнула! Как ее остановить? У меня ведь, кроме носового платка, ничего не было, а он быстро пропитался кровью. Прохожие от меня шарахались. Но одна добрая душа нашлась – одна из тех изумительных девушек, конечно же, самая красивая. Она обернулась, сочувственно улыбнулась и протянула свой платок. Вы не поверите, но когда я приложил его к ране, кровь мгновенно остановилась!

– Счастливый, – завистливо вздохнул Бадгис. – Надеюсь, что моя жена будет не хуже.

– Как так? – не понял я. – Ведь вы же сказали, что у вас есть не только жена, но и дочери.

– Есть, – опустил он глаза. – Но ей скоро пятьдесят. А я хочу молодую. Короче говоря, я решил взять вторую жену. По закону я могу и третью, и четвертую, но пока хватит второй. Только вот какая закавыка, – не без смущения продолжил он, – мне-то за пятьдесят… Короче говоря, один мой друг побывавший недавно в Ашхабаде, вернулся оттуда помолодевшим лет на десять. Оказывается, неподалеку от города есть подземное озеро с волшебной водой. Искупаешься – и станешь как легендарный богатырь Рустам! Вы об этом озере ничего не слышали? Где оно, как до него добраться и правда ли то, что говорят о его чудодейственной воде люди? – с надеждой спросил Бадгис.

– Ну, как же, слышал! – воскликнул я. – И не только слышал, но даже и сам в нем купался и последствия ощутил: недаром его называют озером любви. А еще его называют Бахарденским – по местности, где оно расположено. Да о нем же сложена легенда! Хотите, расскажу?

Услышать легенду о подземном озере захотели все – и Бадгис, и приехавшие со мной хадовцы.

Эпизод № 5

– Когда это случилось, никто не помнит, но нет туркмена, который бы сомневался в правдивости этой истории. Жил на свете простой пастух по имени Байрам – парень видный, но бедный, поэтому жены у него не было. Он так к этому привык, что в сторону девушек даже не смотрел.

Но однажды случилось чудо: он увидел Дженнет. У бедняги тут же остановилось сердце, отнялись ноги, ослепли глаза. С этого дня он не мог ни есть, ни пить, ни спать. Перед его глазами и днем, и ночью стоял камышево-тонкий стан, змееподобный извив агатовых кос и вскинутые стрелы ресниц. Через две недели, когда Байрам с ужасом увидел, что плотно сидевший на плечах халат стал непомерно велик, он отправился к мудрому яшкули и рассказал о своей беде.

И что же мудрец? Вместо того чтобы помочь влюбленному юноше, старик дал такой странный совет, да еще в стихах, что Байрам окончательно пал духом. Но яшкули не щадил влюбленного и, лукаво поглядывая из-под низко надвинутого тельпека, вещал:

 
Коль скучно быть юным, и надо
Увянуть до срока – женись.
Коль в вечных заботах отрада,
Хоть мало в них прока – женись.
 
 
Ты станешь особою властной,
Но станешь стареть ежечасно.
Коль хочешь стать мулом для вьюка,
Избитым жестоко – женись!
 

– Готов быть мулом, готов ежечасно стареть, лишь бы рядом была Дженнет! – воскликнул Байрам.

– Ты ей не пара. Дженнет дочь хана, а ты бедный пастух.

– Но я разбогатею! Я буду много работать и принесу такой калым, что хан тут же отдаст мне Дженнет.

– Разбогатеешь?! Что-то я не видел в наших краях бедняков, которые становились богачами.

– Я знаю, как разбогатеть, знаю! Я соберу огромное стадо. Мои коровы будут давать реки молока, и хозяева коров заплатят мне большие деньги.

На следующий день Байрам ушел в горы. С ним было стадо из сорока коров. Байрам очень старался: он нашел сочные травы, студеные ручьи, оберегал стадо от волков. Коровы тучнели на глазах. Хозяева были довольны и щедро одаривали молодого пастуха.

Но с некоторых пор Байрам заметил, что к его стаду прибилась еще одна корова. Она была невиданной в этих краях серебристой масти. Как ни старался Байрам вместе со всем стадом пригнать ее в кишлак и потребовать с хозяина плату, серебристая корова каким-то таинственным образом исчезала. И все же Байрам выследил ее путь!

Тропа привела в пещеру. У входа сидел старик в два человеческих роста. Не оборачиваясь, он сосредоточенно доил корову. Пастух почтительно поздоровался.

– Здравствуй, Байрам, – громоподобным голосом ответил старик. – Зачем пришел?

– Я… вот… из-за коровы, – выдавил тот.

– А что, Серебрянка ест слишком много травы? Или так много пьет, что из-за нее пересохли все ручьи?

– Да нет… Только ведь я пасу за деньги, – зажмурив глаза, брякнул Байрам. – А за нее никто не платит.

– Ах, вот в чем дело, – усмехнулся старик. – Я знаю о твоей мечте и знаю, зачем тебе нужны деньги. Но сбудется ли твоя мечта, зависит только от тебя! – добавил он.

С этими словами старик набрал охапку осыпавшихся листьев арчи и сказал:

– Здесь хватит и на калым, и на всю дальнейшую жизнь. Только при одном условии: до самого порога дома не заглядывай в хурджун.

Байрам не посмел возражать, хотя в душе негодовал: получить вместо денег листья прошлогодней арчи – так его еще никто не дурачил. За первым же поворотом тропы Байрам выбросил листья в пропасть и погнал стадо домой. Каково же было его удивление, когда после чая он заглянул в хурджун и на самом дне обнаружил… золотую монету! Байрам все понял: один листочек затерялся на дне мешка и превратился в золотую монету.

Он тут же побежал обратно, но ни коровы, ни волшебника-старика в пещере не оказалось. Лишь на самом дне золотым огнем поблескивало озеро. Поняв, что, не послушав старика, он никогда не сможет жениться на Дженнет, а без нее жизнь – не жизнь, Байрам решил утопиться и прыгнул в воду. Но вода его отторгла! Он снова и снова бросался в озеро, но вода так и не приняла пастуха, только от его горячего сердца стала теплой, как парное молоко.

Когда Байрам по извилистым улочкам кишлака шел домой, то с недоумением замечал, как изумленно-почтительно поглядывают на него люди, как из глаз девушек летят полные обожания молнии. Во дворе он достал осколок зеркала – и отшатнулся! На него смотрел могучий, пышноусый красавец, ничем не хуже сказочного богатыря Рустама. Надо ли говорить, что Дженнет тут же в него влюбилась, а хан счел за честь иметь такого зятя.

С тех пор во всех окрестных кишлаках появилась новая традиция: каждый, кто мечтал о своей Дженнет, должен был броситься в озеро, а выбравшись, непременно ее находил и она его не отвергала…

– Все, вы меня убедили! – вскочил со своего места Бадгис. – Завтра же отправлюсь в Бахарден. Ох и свадьбу же я закачу! – Он азартно потер руки. – Приезжайте, будете дорогим гостем.

– Когда? – спросил я.

– Будущей весной.

– На одно весеннее мероприятие я уже приглашен, – вспомнил я о предложении Шемаля. – Если на то будет воля Аллаха, – решил я подыграть Бадгису, – то непременно заверну и к вам.

– Не забудьте захватить платок, – попросил на прощание Бадгис.

– Какой платок? – не сразу понял я.

– Тот самый, который подарила туркменская девушка. Мы покажем его гостям и скажем, чтобы все девушки брали пример с туркменских красавиц, которые могут все, даже с помощью обыкновенного платка остановить кровь, залечить рану и… покорить голубоглазого шурави. Представляете, как это подействует на юных красавиц! Молодым всегда нужен идеал, – назидательно закончил он.

– Но платка у меня нет. Я его выбросил, – покаялся я. – Сглупил. Теперь-то понимаю, что сглупил, но тогда воспринимал его не как бесценный подарок, а как пропитанную кровью тряпку.

Могу себе представить, что в ответ на эти слова я мог бы услышать от Бадгиса, если бы на помощь не пришел мой молчаливый хадовец.

К Ашрафу опаздывать было нельзя. Мы наскоро попрощались, проверили оружие, прыгнули в уазик и помчались в Танги Сайдан.

Глава четырнадцатая

Дорога оказалась такой скверной, что разговаривать было невозможно. И все же я не удержался от глубокомысленной реплики:

– Типично афганская защита от нападения.

– Что-что? – не понял лейтенант.

– Я о бездорожье. В старые времена отсутствие дорог, в том числе железных, считалось лучшей защитой от нападений: тяжелую технику к месту боев не перебросить, а без танков и крупнокалиберных орудий афганцев победить невозможно.

– Танки – это, конечно, хорошо, – согласно кивнул Махмуд, – но видели бы вы, как эти железные гробы горят. Не знаю, как они к ним попали, но у душманов полно советских гранатометов и натовских базук, а против них танки бессильны.

Некоторое время ехали молча.

– Внимание! – вдруг резко сказал Махмуд. – Въезжаем в зону ответственности банды Ашрафа, так что никаких резких движений и личных инициатив. Оружием не бряцать. Все разговоры – только через меня, – приказным тоном закончил он.

Узкая дорога петляла между скалами, огромными валунами и разрушенными дувалами. Вокруг – ни души. Но вот за очередным поворотом мелькнули босые пятки: прямо по карабкавшейся вверх дороге стрелой летел подросток. Когда мы его догнали, он остановился, а впереди мелькали уже другие пятки. Весть о нашем прибытии гонцы передавали как эстафетную палочку.

Наконец уазик уткнулся в завал, и мы вышли из машины. Разноголосо заливались птицы, весело журчал арык, дразняще благоухали мандариновые деревья – идиллия, да и только. Но мы знали, что за нами следят десятки глаз. Эти же глаза держали нас на мушке.

Стараясь выглядеть по возможности непринужденно, мы двинулись в сторону кишлака. Поворот, другой – и мы на небольшой площади. Тут нас встретили улыбками, рукопожатиями, дружескими похлопываниями по плечам. Все увешаны оружием. Автоматы, пулеметы, запасные рожки, гранаты, длиннющие «буры», разных систем пистолеты – все на виду, все тщательно вычищено и смазано. Но оружие неновое, им явно неоднократно пользовались.

И только один человек был подчеркнуто безоружен – это Ашраф. Он пригласил нас в свой штаб – просторную комнату на втором этаже глинобитного дома. Четыре тюфяка, застланных серыми одеялами, низенький столик, уставленный вазами с яблоками с капельками воды на янтарных боках, в углу – государственный флаг Афганистана, на полке – несколько книг, на стене – вот уж чего не ожидал – портрет Ленина, совсем новый, цветной, выдранный из какого-то журнала. Видимо, чтобы сделать приятное русскому гостю, его вывесили только сегодня.

Как водится, разговор начался с расспросов о здоровье, потом перешли на погоду, обсудили виды на урожай. И тут я сказал, что побывал у Бадгиса и Нейматуллы. Оказалось, что их имена здесь хорошо известны. А когда я сообщил об их готовности торговать с местными купцами и поддержать увядающее ковроткачество, Ашраф довольно огладил бороду, приложил руку к сердцу и долго благодарил «за оказанное благодеяние, которое не пройдет мимо внимания Аллаха».

Я не перебивал. Мне было важно, чтобы Ашраф втянулся в беседу, и в его глазах пропала напряженность, чтобы сидевший рядом красивый, кудрявый парень снял руку с автомата, чтобы с крыши дома напротив исчезли силуэты с бьющими на два километра «бурами».

– Танги Сайдан – моя родина, – рассказывал между тем Ашраф. – Здесь могилы моих прадедов, здесь родились и проживем, что отпущено всевышним, и мы. В кишлаке сто семей, то есть полторы тысячи человек. Построили больницу, школу, мечеть, у всех есть земля, воды достаточно, так что живем неплохо. Могли бы и лучше, – вздохнул он, – но начинать приходится с нуля. Да и старые друзья не дают покоя, – снова вздохнул он.

Я заметил на правой руке Ашрафа медный браслет: то ли дань моде, то ли оберег.

– Подарок? – кивнул я на браслет.

– Подарок, – поморщился Ашраф. – Только не друга, а врача. Суставы замучили, особенно по ночам. Я ведь много лет работал на заводе. Электросварщик высшей квалификации. Но «варил» в основном на отрытом воздухе – вот всего и продуло. Пять лет в горах тоже оставили след.

– А как вы оказались в горах? – как можно мягче спросил я.

Благодушное лицо Ашрафа сразу стало жестким. Рука привычно легла на пояс, но, не найдя оружия, стиснула ремень.

– Это случилось после Апрельской революции. С гор спустились люди, сказали, что правительственные войска убивают всех правоверных, что нужно защищать ислам. Все мужчины кишлака ушли с ними. Потом появились посланцы из Пакистана, дали нам оружие и потребовали не отсиживаться в пещерах, а воевать.

Ашраф скомкал бороду, стрельнул глазами в окно – силуэты с «бурами» мгновенно исчезли. Он, видимо, приняв какое-то решение, продолжил:

– И мы воевали.

– С кем?

– Со всеми, кто оказывал сопротивление. Взрывали школы, сжигали мечети, убивали активистов. Под нашим контролем было девять кишлаков. Девять! Но не Танги Сайдан. Сюда мы сунуться не могли: слишком много русских и афганских солдат. Зато мы хозяйничали на дорогах Кабул – Лугар и Кабул – Кандагар.

– Что значит, хозяйничали? – уточнил я.

– Уничтожали мосты, подрывали танки, останавливали колонны, забирали грузы, а машины сжигали. Со временем мы так окрепли, что начали подумывать об освобождении Танги Сайдана. Если бы не Ахмад – тогда мы его звали Канд-ага, – кивнул он на кудрявого парня, – из этой затеи ничего бы не вышло. Расскажи…

Канд-ага отложил автомат и с видимым удовольствием начал свой рассказ:

– Ашраф назначил меня своим заместителем и сказал, что действовать могу самостоятельно, но людей не дал. Найди, говорит, сам. Я сходил в Иран, уговорил шестьдесят парней вступить в мою группу, и мы подошли к Танги Сайдану с тыла.

– А я ударил в лоб! – подхватил Ашраф. – Бой был жестокий. Мы потеряли двадцать человек, но ни одного солдата из кишлака не выпустили.

Я слушал этот самодовольный рассказ с оторопью. Передо мной два главаря душманских банд, они без тени смущения вспоминают, как взрывали школы, жгли мечети, как убивали защитников кишлака, в том числе русских солдат, а я сижу и расспрашиваю, будто речь идет о спортивных соревнованиях. Да еще записываю и уточняю детали зверств. Черт знает что! «Спокойно, – сказал я сам себе, – спокойно. Ты же хотел заглянуть в глаза убийцам, так смотри. Хотел узнать лицо врага, так узнавай. А заодно заберись и в душу».

Видимо, Ашраф почувствовал перемену в моем настроении и пододвинул яблоки. Я механически взял. Но сидевший рядом хадовец перехватил яблоко, достал нож, тщательно очистил кожуру, разрезал на дольки, срезал семена и только после этого пододвинул мне его на тарелке. Я тут же вспомнил: известны случаи, когда душманы отравляли фрукты каким-то крошечным жучком. Сами они тоже ели эти фрукты, но у них было противоядие. А гость заболевал и таял на глазах: мерзкий жучок выбирался наружу не через кишечник, а напрямую, прогрызая все, что встречалось на его пути, и гость умирал от внутреннего кровотечения. Знал об этих уловках и Махмуд, поэтому так тщательно очищал и разрезал на дольки мое яблоко.

Благодарно кивнув Махмуду, я наконец решил задать Ашрафу главный вопрос:

– И что же случилось после захвата Танги Сайдана? Что заставило вас искать контакты с властью?

Ашраф стрельнул глазами в сторону Канд-аги и презрительно бросил:

– Не я искал, а меня искали.

Но когда Канд-ага вышел, чтобы дать распоряжение приготовить чай, Ашраф резко ко мне наклонился и, понизив голос, сказал:

– Ерунда все это. Я искал контакты, я! Но при нем не признаюсь. Ахмад еще молод, горяч, не понимает, что нашей вольнице пришел конец, что за пролитую кровь придется отвечать.

– А чего он хочет?

– Жить подачками и грабежом. Но не те уже времена! Если правительственные войска захотят, да еще попросят помощи у русских, от нас не останется ни пепла, ни мокрого места. У нас же всего двести стволов и десять гранатометов. Три часа хорошего боя – и нам конец. А если кишлак обработает авиация, не продержимся и часа. Кончать со всем этим надо! – хлопнул он больной рукой по столу, сморщился от боли, но тут же взял себя в руки.

– Да и люди начали роптать, – взял он яблоко и, понимающе глянув в сторону Махмуда, вгрызся в него своими крепкими зубами. – «До каких пор будем спать в обнимку не с женой, а с автоматом?» – спрашивают они. У нас же богатейшая земля, мы могли бы снимать по два урожая в год! А мы, вместо того чтобы обрабатывать поля, торчим на постах: не приведи Аллах, придет отряд из Пакистана, чтобы наказать отщепенцев, или того хуже – нагрянут коммандос Джумахана. Тогда уж точно всем нам крышка… Нет, только мир и сотрудничество с законной властью, другого пути у нас нет! Так и скажи своим в Кабуле, – обратился он не ко мне, а к Махмуду.

Тот молча кивнул, хотел что-то сказать, но тут вернулся Канд-ага – стремительный, ловкий, живой, как ртуть.

– Ахмад, – назвал я его имени, – в твоем отряде старики есть?

– Есть! – засмеялся он. – Самый старый – я, мне двадцать восемь лет.

– А самому младшему?

– Семнадцать. Мы работаем без лонжи, у нас старикам делать нечего! – вызывающе закончил он.

«Без лонжи… – вспомнил я слова Рашида. – Так вот о ком он говорил!»

– Не понимаю. Что значит, без лонжи? – Я сделал вид, что мне незнакома эта фраза.

– Одно дело – ходить по канату с поясом, к которому прикреплен страховочный тросик, и совсем другое – плясать на канате без страховки, – наставительно сказал Ахмад. – Только абсолютно уверенные в себе канатоходцы работают без лонжи. Ведь малейшая оплошность – это смерть.

– Так ты умеешь плясать на канате? – неподдельно удивился я.

– Умел. В прошлом. Теперь я борец за веру! – вскинул голову бывший циркач.

И тогда я достал фотографии, сделанные в афганском госпитале: молодые парни без рук и ног, выставленные на солнце культи, сожженные напалмом лица, ребятишки на костылях.

– У тебя есть дети? – поинтересовался я.

– Да. У меня две жены и четверо детей, – как-то растерянно произнес Ахмад.

– Хороший артобстрел или налет авиации – и все мы будем такими же, – кивнул Ашраф на фотографии.

– Будем, – согласился Ахмад. – Мы-то ладно, мы пострадаем за веру. Аллах возьмет нас за это в рай. А вот дети…

– Никто не должен пострадать, – приступил к выполнению своих основных обязанностей лейтенант Махмуд. – Вы приняли гарантийное письмо и обещали поднять государственный флаг.

– Уже подняли, – махнул в сторону окна Ашраф.

– Это формальный акт. Пора забыть о работе без лонжи, – обернулся он к Ахмаду. – Рано или поздно нога с каната соскользнет и ты разобьешься. Две жены, четверо детей – ты о них подумал? И еще. Представь, что будет, если твои головорезы узнают, что их обожаемый главарь имеет контакты с ХАДом, и не с кем-нибудь, а самим Рашидом. Ваши пакистанские хозяева его хорошо знают: уж очень много неприятностей он им причинил. А длинные языки всегда найдутся – это ты знаешь не хуже меня.