Текст книги "Дом, который построил дед. Вам привет от бабы Леры"

Автор книги: Борис Васильев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

5

Дома он, еще не остыв, твердо и нежно объявил о необходимости срочно отбыть в Смоленск, непременно в мундире и непременно при всех орденах. Необходимость он обосновывал беспокойством за Ольгу и неопределенностью положения, в котором ему, как человеку военному, требовалась полная ясность. Руфина Эрастовна поняла, о чем он умалчивал, но не отговаривала, а только смотрела такими глазами, что генерал, поперхнувшись, замолчал, поднял к губам ее руку. Она поцеловала его в голову, утопив лицо в седых кудрях – у Николая Ивановича и намека не было на лысину.

– Любовь моя, вы уносите мое сердце. Может быть… Может быть, только не сердитесь, мы пока поживем без вашего пенсиона? Средства пока позволяют. Право, я молю вас.

– В ваших ручках я податлив, как воск, так что очень, очень прошу не уговаривать меня более.

– Вам необходимо отдохнуть перед дорогой, – краснея, шепнула она. – Пожалуйста, поверьте женщине, которая любит первой и единственной любовью.

И он покорно встал, хотя чувствовал, что тоже начал краснеть. Да, это было верхом неприличия – днем запираться в спальне! – но с недавнего времени Николай Иванович вдруг обнаружил, что безмерно восхищается женщиной, которая ни в грош не ставит подобные предрассудки.

После обеда Руфина Эрастовна сама навестила старосту и выпросила лошадь: коляска в хозяйстве еще сохранилась, но лошадей давно уже продали. Просить кого-либо о чем-либо (исключая любовников, разумеется) ей было трудно, но она перебарывала отвращение с некоторым торжеством, поскольку унижалась (просьбу Руфина Эрастовна всегда ощущала как унижение) ради любимого. Староста тут же распорядился о лошади, и ранним утром следующего дня генерал выехал в губернский город Смоленск в сопровождении среднего сына старосты. Малость придурковатого, но старательного.

– А что, барин, теперича, значит, все мужиками будут?

– Все. Как один.

– А ты же пахать не умеешь. Ни тебе пахать, ни тебе косить. А?

– Ни пахать, ни косить.

– Ну и как же проживать надеешься?

– В ночном, – вздохнул генерал: его не раздражал разговор, поскольку не мешал думать. – В ночном теперь проживать. Сделают, понимаешь ли, такой «Бежин луг» для всех бар.

В Смоленск приехали к обеду. Ольга очень обрадовалась, чего нельзя было сказать о Василии Парамоновиче: он хорошо помнил ночное посещение бывшего собственного дома, допрос при чадящей лампе и продиктованный лично им список жильцов генеральского особняка. Это мешало, как заноза, а кроме того, Николай Иванович его не слишком-то жаловал, и, отсидев обед (даже костями не решился похрустеть в свое удовольствие), Кучнов как-то незаметно перебрался на кухню. Здесь Фотишна, привычно ворча, кормила откомандированного старостой сына, и Василий Парамонович отвел душу в разговоре с ним, интересуясь главным образом, почему это генерал перестал пить за обедом водку.

Тем временем Ольга провела отца в гостиную, где всего-то год назад собирались все Олексины по поводу печального юбилея материнской кончины (Николай Иванович сразу же вспомнил об этом). О сестрах, племянниках и жизни в Княжом она подробнейшим образом расспросила еще за обедом, а вот о Владимире приберегла разговор с глазу на глаз.

– Понимаешь, папа, он был очень напуган. Хотя бравировал, показывал мне револьвер. – Ольга имела смутное понятие о личном оружии. – А потом сбежал. Ночью. Куда – не знаю, никаких разговоров не было. Только тогда стрельба началась. Совсем рядом с домом.

– Дурак, – буркнул генерал. – И это – на всю жизнь, как родимое пятно.

Он размышлял, куда следует явиться в первую очередь по поводу пенсиона. Владимир его интересовал постольку поскольку («Лоботряс!»), и из всего рассказа старшей дочери он запомнил револьвер да стрельбу, вероятно, в силу собственной профессии. Зато разговор навел его на неприятные воспоминания об одолжении, с которым пришлось обращаться тогда к самому генерал-губернатору в связи с карточным проигрышем сына-лоботряса. Правда, долг он вернул (естественно, не без помощи Руфины Эрастовны), дружба юности ничем более не была омрачена, и губернатор… Вот! Вот кто знал все, мог все объяснить, дать дельный совет. Он вскочил, прервав Ольгу. Впрочем, он давно уже ее не слушал, разбираясь в собственных воспоминаниях.

– Извини, дочь. Должен идти. Необходимый визит.

До губернаторского дома было рукой подать, и Олексин пошел пешком, тем паче, что его возница после обеда завалился спать. Некогда чинная улица была замусорена обрывками бумаг, газет, объявлений, почерневших от дождей листьев, но это генерал успел заметить, еще подъезжая к собственному дому, мусор его раздражал, но не удивлял. А удивляло появление в этом дворянском гнезде города большого числа лиц, которые прежде попадались здесь лишь изредка: солдат в шинелях нараспашку со сбитыми на затылок папахами; вооруженных рабочих, крикливых женщин, хохочущих неприлично громко. И абсолютно не было тех, к кому он привык: чиновников, офицеров, гимназистов. Родной город вдруг стал чужим, он не только видел, что он чужой, – он чувствовал чужие настороженные взгляды, он шел, как сквозь строй, и поэтому старался ступать особенно твердо, поэтому вздернул подбородок, расправил плечи и с особым стуком опускал палку на кирпичный тротуар. И очень жалел, что под плащом не виден его мундир и боевые ордена.

Так он дотопал до особняка губернатора, где ему после долгих расспросов наконец-таки отперли парадный вход. Поздоровавшись со знакомым швейцаром, спросил о его высокопревосходительстве. Швейцар забормотал что-то невразумительное, но вызвался доложить племяннице губернатора Анне Павловне Вонвонлярской. Генерал прошел в залу, где обнаружил множество корзин и ящиков, в которые кухарка и горничная укладывали столовое серебро, сервизы, вазы.

– Что, губернатор переезжает?

Ему испуганно не ответили, но тут с лестничного пролета швейцар доложил, что Анна Павловна просит пожаловать в малую гостиную, и Олексин поднялся наверх, внушительно стуча палкой по каждой ступени. На пороге малой гостиной ждала Анна Вонвонлярская; он в который раз подивился ее породистой красоте, поцеловал руку. Она прикоснулась губами к его виску, отступила, оглядела.

– Какое безрассудство!

– Отчего же безрассудство?

– Вчерашняя доблесть, дорогой мой Николай Иванович, ныне превратилась в почти государственное преступление. А уж посещение опального губернатора…

– Опального?

– Дядю арестовали еще в октябре. Ночью, внезапно. Как-то даже воровски арестовали.

– По какой же причине?

– Сказали, разберутся. Он успел шепнуть, чтобы я готовилась к отъезду, но – куда, к какому отъезду? Извините, держу вас на пороге. Прошу присаживаться. Как поживает мой крестник?

– Михаил здоров и не в меру подвижен, – Николай Иванович растерялся и утратил кураж. – Естественно, все просили кланяться… А что власть? – он спросил вдруг, с какой-то несбыточной детской надеждой. – Вы обращались? Хлопотали?

– Власти нет. Есть какие-то Советы, комитеты, комиссии. По-моему, они заняты вопросом, у кого что отбирать. Боюсь, что мы напрасно пакуем вещи. – Она погрустнела, но тут же улыбнулась, привычно взяв себя в руки. – Вы надолго в Смоленск?

– Признаться, тревожусь о пенсионе. Хотел навести справки.

– Кажется, сейчас это неосуществимо, все присутствия закрыты. Всему виной безумная попытка воспротивиться непреложному. Стреляли, бегали, пугали. Естественно, сопротивление озлобило победителей, и я не берусь их осуждать. Я по-прежнему служу в госпитале, мне видно, во что обошлась эта офицерская авантюра.

Вошла горничная с подносом, на котором стоял кофейник, чашки, графинчик с ликером. Поставила на столик, мягко звякнув посудой.

– Спасибо, Глаша. – Анна дождалась, когда горничная вышла, начала наливать кофе. – Армия подняла руку на собственный народ, вот что самое ужасное.

Генерал молча прихлебывал кофе. Он уже решил, что не станет узнавать о пенсионе (да и у кого узнавать, когда арестован сам губернатор, а все присутственные места закрыты!), встревожился за старого друга, но вместе с тем почувствовал и некоторое облегчение. Он не любил и, главное, не умел просить.

– Армией начали играть говоруны. Нет, нет, благодарствую, охладел к напиткам горячительным. Я не разделял патриотических восторгов по поводу этой войны, а сейчас уверен, что она-то сыграла роковую роль в судьбе России. Кадровая армия наша, гордость и надежда отечества, погибла в первых сражениях, а остатки ее растворились в миллионах срочно мобилизованных мужиков. Мне об этом рассказывал зять, поручик Старшов. Муж Варвары, отец Мишки и, следовательно, ваш кум. Он приезжал в отпуск после ранения…

– Простите, – вдруг сказала Анна. – Бога ради, простите, что перебиваю. Я вспомнила, что один из моих раненых в бреду часто упоминает имя вашей дочери.

– Варвары?

– Татьяны. Его фамилия Минин. Федос Платонович Минин. Ранен был ночью, когда перестрелки обычно прекращались.

– Так. – Николая Ивановича бросило в жар. Он потянулся за графином, налил полный бокал и залпом выпил. – Из револьвера?

– Да. Доктор извлек пулю, я ассистировала.

– Подлец, – выдохнул генерал. – Мерзкий подлец и позер. – Он встал. – Примите извинения, дорогая Анна Павловна. Низкий поклон дядюшке, надеюсь, что с ним все обойдется. А мне пора, путь неблизкий. Когда брат на брата – только искупление. Только искупление!

И поцеловав руку Вонвонлярской, тяжело потопал к дверям, вдруг утратив всю свою старательную молодцеватость.

Он выехал из города на ночь глядя, несмотря на просьбы Ольги отложить поездку до утра. Он никому ничего не объяснял, он хранил в себе страшную догадку, не мог расстаться с нею ни на мгновение и все время торопил возницу.

Утром они добрались до усадьбы, и генерал, велев ждать, со всей поспешностью прошел в дом. Хозяйка, радостно вскрикнув, бросилась к нему; он нежно, но как-то отстраненно поцеловал ее.

– Где Татьяна?

– В школе.

– Сейчас вернусь, душа моя. Сначала дело. Дело!

На той же коляске Николай Иванович подкатил к школе и вошел в класс.

– Татьяна, прошу.

Она тотчас же вышла за ним. И со страхом спросила:

– Случилось что-нибудь?

– Немедля отправляйся в Смоленск. В госпитале лежит Федос… Как его? Минин. Узнаешь у Анны Вонвонлярской.

– Что с ним?

– Револьверная пуля. Револьверная. Вопрос нашей чести, дочь!

ГЛАВА ВТОРАЯ1

По прибытии в Петроград поручика Старшова тут же препроводили в резерв – полуохраняемое общежитие офицеров, лояльно, а в большинстве безразлично относившихся к перемене власти. Там пришлось расстаться с погонами, так как «сочувствующие» отличались от противников именно таким признаком. Заодно Леонид снял и ордена, оставив, однако. Георгиевский крест, поскольку власти против этой награды не возражали, и навсегда распрощался со званием. Все это походило на игру со взаимными негласными договоренностями: офицеров не трогали, скверно, но кормили, никакого режима не существовало, и странное общество постепенно обрастало ленцой, гробя время в бесконечных разговорах и маясь от неопределенности.

Знакомых не было, а новых знакомств Старшов завести не успел, кроме соседа по койке – пожилого прапорщика из запаса, заросшего по самые брови. А на третий день появился Анатолий Железняков.

– Клопов давишь?

Леонид промолчал.

– Ты брось его благородие изображать. Кончилось ваше благородство.

– Благородство кончиться не может.

– Да ладно тебе, – благодушно улыбнулся Анатолий. – Я баланду травлю, на флоте это любят. А новость привез: ты назначен военным руководителем красногвардейского отряда. Вот мандат, и вот тебе твой наган. Узнаешь? Дыбенко за тебя поручился. Собирайся, представлю по всей форме, чтоб косо не смотрели.

Выехали тотчас же. Ехали в трамвае: Железняков балагурил всю дорогу, Старшов помалкивал. Сказал вдруг в сердцах:

– Вот черт!

– Что?

– Бритву забыл. Дал соседу побриться, а тут ты.

– Плакала твоя бритва! – рассмеялся Анатолий.

– Подарок жены, – вздохнул Леонид.

В рабочем отряде было около семи десятков человек. Списков не заводили, бойцы к вечеру расходились по домам, но существовал штаб – прокуренная комнатушка с одним окном. Красногвардейцы смотрели с откровенной неприязнью: исключение составлял, пожалуй, только пожилой командир.

– Затырин Илья Антонович. Учи нас, товарищ; военный руководитель, а то мы только орать и умеем.

– А кто Зимний брал? – недовольно крикнули из толпы. – Он, что ли? Мы брали!

– Тихо, – сказал командир. – Только тихо, ребятки.

– Помочь, что ли? – предложил Железняков. – Организуем митинг, я расскажу о текущем моменте.

– Если хочешь помочь, уезжай немедленно.

– Ну, Старшов… – Железняков сверкнул улыбкой, с некоторым удивлением покачав головой. – Уважаю.

Крепко пожал руку и вышел. А Старшов тут же повернулся к Затырину:

– Прошу построить людей.

– Дождик во дворе. Питерский, со снегом.

– Дождь службе не помеха.

Командир недовольно пожал плечами, но пошел строить своих подчиненных. Строились они долго, с криками и спорами, но, когда Леонид появился на крыльце, гомон смолк. Все смотрели на него, но смотрели недобро, а он разглядывал строй – и настроение его падало с каждой секундой. Шеренги стояли не только не по ранжиру, но изломанно, криво, кое-как. Винтовки держали кому как удобнее: кто на плече, кто за спиной, по-казачьи, а кто вообще опирался на них, будто в ногах уже не было сил. «Хлебну я с ними…» – невесело подумал он, но тут же отогнал эту мысль и коротко доложил, кто он и где воевал.

– Разрешаю задавать вопросы.

– Ух ты, какой! Разрешает он нам. Происхождение?

– Из дворян, – он опять вспомнил о бритве, очень огорчился и отвечал почти машинально.

– Белая кость, значит? А жена?

– И жена. Дочь генерала, инвалида Японской войны.

– Как относишься к новой власти?

– Если новая власть поможет нам с вами остановить разруху и вернуть России ее былую мощь, готов служить с честью.

Впервые зашумели одобрительно, кое-где Старшов подметил улыбки. Видимо, отряду нравилась его откровенность.

– Тихо! – Он поднял руку. – Я понимаю главную цель новой власти как создание боеспособных вооруженных сил, а в конечном счете – обновленной армии. Основой всякой армии является строжайшая дисциплина…

– Чего?..

– Ишь куда загинает!

– Повторяю: без дисциплины не будет никакой армии. А я хочу сделать из нашего отряда сильную боевую часть, умеющую активно наступать и стойко обороняться. Вы – волонтеры…

– Чего такое?

– Добровольцы. Вы по собственной охоте взяли оружие в руки. Может быть, я ошибаюсь?

– Да вроде нет.

– А коли так, то с сегодняшнего дня, с этого вот самого часа, вы вступаете в службу, основа которой есть исполнение воинского долга. Такого же, как у меня: долга перед отечеством. – Он повернулся к Затырину. – Вас прошу составить список отряда с указанием возрастов и прохождения службы, если таковая у кого-нибудь была. Начнем с разбивки отряда на отделения, строевой подготовки и учебных стрельб. У меня все.

– Можно распускать? – спросил Затырин.

– Распускать никого не будем, а разойтись можно.

Отряд дружелюбно рассмеялся, и чей-то молодой голос выкрикнул:

– Подседлал нас офицерик!

– Что еще за офицерик? – сердито крикнул командир. – Ты, Петька? Я тебе покажу офицерика! Товарищ военный руководитель или проще – товарищ, военрук. Всем ясно? Петька, смотайся ко мне: пусть комнату для товарища военрука приготовят.

Старшов с трудом сдержал невеселую усмешку, расценив это как желание не спускать с него глаз и по ночам. Но поторопился, поскольку Илья Антонович, как только они вернулись в комнату, тут же написал какую-то бумажку, оттиснул на ней самодельный штамп, протянул:

– Пойдешь в отдел снабжения – тут адрес указан. Станешь на учет, получишь паек и все что положено. Я пока списками займусь, а тебя жду часам к шести.

– Утром, – сказал Старшов. – Я бритву забыл в резерве. Завтра к восьми прибуду.

Старшов никогда не был в Петербурге, но давно уже выработал в себе умение ориентироваться. Утром они ехали на трамвае с двумя пересадками, он запомнил номера и главный ориентир – Варшавский вокзал. Трамваи ходили нерегулярно и медленно, и народу в них набивалось много. Леонид не стал пробираться в вагон – на офицерскую шинель и фуражку поглядывали подозрительно. На площадке продувало насквозь, и уже на второй пересадке, окончательно продрогнув, он прошел к костру, возле которого грелась группа вооруженных солдат с рыхлыми тыловыми лицами. Уж их-то, тыловиков, Старшов мгновенно отличал от окопников и давно сделал вывод, что большевиков с особым рвением поддерживали именно они. По-человечески он понимал это, но иронического презрения – не за то, разумеется, что солдаты эти были тыловиками, а за то, что творили именем фронтовиков, – скрыть не мог. Поэтому не поздоровался, а молча протянул к костру озябшие руки. И солдаты пока молчали, угрюмо и недоверчиво разглядывая худого незнакомца в офицерской шинели, привычно стянутой офицерской же портупеей. А заговорили вдруг:

– Замерз его благородие.

– Поди на холоду прятался.

– Эй! Эй, офицер, тебя кличут!

Старшов невозмутимо грел руки, хотя невозмутимость давалась ему все с большим напряжением.

– Кто таков? Отвечай!

Спросили с угрозой, в лоб, и Леонид поднял голову.

– Прохожий.

– Документ есть? Покажь документ!

– А кто вы такие, чтобы документы спрашивать?

Конечно, проще простого было предъявить им мандат. Но Старшов не мог заставить себя подчиниться наглому солдатскому напору. Понимал, что рискует, что пустяшное столкновение у костра может обернуться нешуточными последствиями, тем не менее продолжал упорствовать, чувствуя, что не простит себе послушания, что честь его будет задета, а с уязвленной честью он уже никогда не станет командиром по духу, а не мандату.

– Ах кто мы такие, мать твою!.. – Один из солдат вскочил, перехватив лежавшую на коленях винтовку. – Счас я тебе…

– Потише, – Леонид медленно поднялся, привычным движением расстегнув клапан кобуры. – Пока ты за курок схватишься, я тебе пулю между глаз пущу. Встать всем! Винтовки не трогать!

Его вдруг бросило в жар: он понял, что сам себя загнал в тупик. Он практически арестовал солдат без всякого повода, обезоружил их без права на это и теперь не знал, что делать дальше. Отконвоировать? Но куда? Отобрать оружие? Но что с ним делать? Вернуть винтовки и попытаться мирно разойтись, но где гарантия, что они в свою очередь не арестуют его, не изобьют со зла или, что вполне вероятно, не пристрелят? Правда, на остановке был народ, но Стартов не рассчитывал, что ему, офицеру, кто-то станет помогать.

– Патруль! – закричала женщина на остановке. – Матросики! Братишки! Офицера поймали!

Матросский патруль – трое в бескозырках с георгиевскими ленточками – приближался степенно, и Леонид успел незаметно застегнуть кобуру. По мере величественного приближения матросов солдаты оживлялись все более: похватали винтовки, защелкали затворами.

– Почему шум? – гаркнул рослый боцман. – Почему офицер при оружии?

Старшов молча протянул мандат. Солдаты было зашумели, и опять боцман гаркнул корабельным басом:

– Мандат правильный! Подписан товарищем Дыбенко. Бывший офицер Старшов является сочувствующим, а кто вы такие – сейчас определим. Малашенко, прими у них документы и подавай по одному.

– Я могу идти? – спросил Леонид, как только боцман вернул ему мандат.

– Обожди.

– Трамвай мой подходит!

И, не ожидая разрешения старшего патруля, сорвался с места, догнал трамвай и вскочил в него на ходу.

Он был очень недоволен собой. Он опять не сдержался, его опять понесло и развернуло поперек им же выбранного пути, да и повод не стоил выеденного яйца. Нет, не дворянская спесь вдруг взбунтовалась в нем: честь офицера не могла примириться с наглостью, расхлябанностью, хамством тех, кто, донашивая военную форму, с бахвальством и демонстрацией отбросил присущее ей содержание. Армии, прекрасной русской армии, больше не было: его окружали шинели и бушлаты. Шинели да бушлаты, и ничего более.

До офицерского резерва он добрался вполне благополучно. К обеду не успел, но кое-что ему все же перепало; перекусив и обогревшись, нашел прапорщика.

– Слух был, того вас, поручик. Матросики хлопнули.

– Бритве обрадовались, что ли?

– Вот ваша бритва, благодарю. Между прочим, интересовались тут вами.

– Опять матрос?

– Какой-то капитан прибыл сегодня. В обед я сказал, что вы, возможно, вернетесь, так чтоб оставили. А он: «Какой такой Старшов? Леонид Алексеевич?»

Исходили оба огромных здания, двор, заглянули даже в опустевшие конюшни, где еще стойко держался пьянящий запах конского пота, сбруи, навоза: здесь стояла кавалерийская часть, ушедшая под Гатчину. Однако таинственного капитана нигде не было, а в ужин, когда Леонид уже уселся за свою миску с неизменной пшенной размазней, простуженный, привычно знакомый голос сказал с усмешкой:

– Мы странно встретились.

Старшов оглянулся: перед ним стоял Викентий Ильич Незваный, его первый ротный командир. Леонид очень обрадовался, но поговорить с глазу на глаз удалось только тогда, когда все офицеры разошлись по своим местам.

– Не чаял встретить вас целым, – сказал Незваный. – В роте болтали, что вас то ли прошило пулеметом, то ли кто-то добил ножом. А вы живы, здоровы и, кажется, в фаворе у новой власти.

– Предложили службу, – Старшов показал мандат. – Она не противоречит моим представлениям о долге.

– Помнится, в окопах вы неистово жаждали разгрома противника.

– Для разгрома нужна сильная армия.

– Уж не тайный ли вы большевик, Старшов?

– Странный у нас разговор, – вздохнул Леонид. – Мы сидели в одном окопе, который имел все основания стать братской могилой. Мы никогда об этом не говорили не из суеверия, а исходя из общности судьбы. Вы искали меня и, кажется, обрадовались встрече, и вдруг – недоверие, недомолвки. Что с вами произошло, капитан?

Викентий Ильич невесело улыбнулся – то ли над собой, то ли над Старшовым. Достал портсигар, предложил папиросу. Некоторое время курили молча.

– Своевременно вспомнили об окопе, Старшов, только разбежались мы из того окопа. Между нами теперь окоп.

– Воевали под знаменами Краснова?

– Не совсем так, но воевал. В добровольческой офицерской дружине. Однако свидетелей нет, списки не велись, документы у меня в порядке, и об этом могут узнать только от вас.

– Зачем вы вляпались в эту историю? – вздохнул Леонид. – Спасали господина Керенского? Генералов?

– Россию!

– Громко. Но легковесно. Россию может спасти только армия.

– Из которой вы дезертировали.

– Дезертировал из того, чего нет? Абсурд. Я застрял на каком-то разъезде, так и не добравшись до Петрограда, когда там все решалось. А если бы добрался? Честно скажу, не знаю, на какой стороне нашего с вами окопа я бы тогда оказался. Не знаю. Незваный. Но у меня было время подумать.

– И подумав, пошли на службу к большевикам?

Незваный отметил это с горечью, но прежнего неприятия в его голосе уже не слышалось. Он задумался, задумался отрешенно, словно был один, словно рядом уже не стоял бывший однополчанин: погрузился в собственные то ли размышления, то ли воспоминания, даже выражение лица стало иным. «Непросто ему, – вдруг подумалось Старшову – Что-то он еще не решил, что-то…»

– Я убил человека, – неожиданно сказал капитан. – Не врага, хотя он тогда считался моим врагом и бежал на меня с винтовкой наперевес. Я убил, защищаясь, но все равно: я убил. Молодого парня в черном полупальто. Он и винтовку-то держал неумело, но бежал с перекошенным от ярости лицом, и если бы я не выстрелил… Это – инстинкт самосохранения! – вдруг почти выкрикнул он. – Я – боевой офицер, я не могу, когда на меня бегут…

Он замолчал. Леонид не торопил его, не расспрашивал, и молчал Незваный долго. Оба ждали, кто и как именно продолжит разговор, и Старшов не выдержал первым:

– Что вы решили?

Викентий Ильич упорно молчал.

– Вас не поймали после разгрома Краснова, не взяли сонного в копне сена, как взяли меня. Вы пришли добровольно, иначе не оказались бы в офицерском резерве. Так что же вы намереваетесь делать?

– Очень русский вопрос, Старшов. И очень русский ответ: а черт его знает. Знаю только, что не могу убивать, хватит с меня одного убийства. Но и готовить к бою тех, кто побежит с винтовкой наперевес, я тоже не могу. Я не желаю быть убийцей, но и готовить убийц, как это делаете вы, я тоже не желаю. Не желаю, Старшов! Мне стыдно, что я пожал вашу руку, потому что в известном смысле вы… вы бесчестнее меня.

– Не будем спорить о чести, – тихо сказал Леонид.

– Прошу извинить. Больше всего на свете я бы хотел оказаться сейчас в Саратове. Жена, дочь, мать. Лучше подметать улицы, чем участвовать в такой войне, которая вот-вот полыхнет по всей России.

– Лучше, – согласился Старшов. – Только не дадут вам за метлой отсидеться. Незваный.

– Кто не даст? Ваши новые хозяева?

– События. Что-то соскочило в нашей истории, и Россию понесла взбесившаяся гоголевская тройка с Селифаном на козлах. – Он помолчал. – Полагаю, мы более не увидимся, но совет все же позволю. Семья – не спасение, метла – не спасение, и генералы – тоже не спасение. Спасение – сама Россия, но мы попали в такой водоворот, когда каждый ищет ее сам. Найдите и уцепитесь.

Он коротко кивнул и пошел по гулкому пустому коридору, не оглядываясь. Он держал спину неестественно прямо, потому что на душе было пусто: позади оставался один из самых проверенных друзей, и оставался навсегда. Как все вчерашнее, прочное, основательное. Когда он подумал об этом, горечь в душе его стала почти торжественной: в один и тот же день ему случилось повстречаться со своим будущим и попрощаться с прошлым. И в этом ему опять чудился некий особый символ. Выбор был сделан, но не мандатом военного руководителя, не перед строем красногвардейцев, а здесь, на подоконнике гулкого пустого коридора хозяйственного этажа.

И тревожная тяжесть этого добровольного выбора долго не давала уснуть.

Забылся он уже к утру, да и то ненадолго. Встал до общего подъема и, ни с кем не попрощавшись, выехал к месту новой службы. На трамвае с двумя пересадками.