Текст книги "Шалва Амонашвили и его друзья в провинции"

Автор книги: Борис Черных

Своими достоинствами считает щедрость, доброту и веселый нрав. Недостатки долго вспоминал и решил, что иногда бывает ленив. О своей мечте не задумывался, но если уж помечтать, то, конечно, хочется стать чемпионом России по каратэ. Разумеется, его изменения в школе – это больше часов на физкультуру. Любимыми предметами являются химия и география. А любимая школьная традиция – зелёная школа. Игорь совершенно не ожидал, что его выберут «Человеком года». Рад был ужасно! Предупреждаем всех: Игорь парень влюбчивый.

Хотя нашему городу не так уж много лет, всего 150, но его можно считать городом среднего возраста.

Я знаю, что Благовещенск очень красивый и разнообразный город. Здесь много памятников героям и событиям разных времен, таким как: памятники основателям города графу Муравьеву-Амурскому и Святителю Иннокентию, памятник воинам – афганцам, памятник Ленину. Наконец отстроили заново Труиумфальную арку, разрушенную когда-то. Новая Триумфальная арка восстановлена по образцу той, которая возводилась в 1891 году к приезду наследника, будущего царя Николая II. Сегодня, как много лет назад, арка принимает гостей, служит парадными воротами Благовещенска.

Я всегда 9 мая, с бабушкой, мамой и папой хожу на площадь Победы, посмотреть на парад, постоять около вечного огня и вспомнить тех, кто отдал жизнь за нашу родину.

Рядом с площадью Победы находится самое красивое здание нашего города, а может и всего Дальнего Востока, старинный магазин купца Ивана Чурина, теперь здесь Центр эстетического воспитания. Этот дом и Триумфальная арка, наверное, были ровесниками. Видели одних и тех же жителей города, которые работали или прогуливались по этим местам.

Мне нравится ходить-бродить по набережной и смотреть на Китай. Наша набережная тоже как памятник.

Когда шла война с Японией, в 1945 году, и японцы напали на китайскую землю, наши баржи с продовольствием, медикаментами, оружием и солдатами переправились через Амур с этой самой набережной, на помощь Китаю. На набережной стоит памятник тем событиям – бронекатер, он участвовал в боевой операции. Патрулировал границу и выполнял некоторые задачи минного тральщика. Я люблю полазить по его героическому корпусу, постоять на вышке, как бы стать на время его капитаном.

В 1945 году погиб в Японской войне, в Порт-Артуре, мой родной дядя Вадим, на фронт он ушел тоже с этой набережной. Погиб не в бою, а по неосторожности нетрезвого командира, машина, в которой он ехал, упала со скалы вниз.

Я знаю наш город и его историю. И, надеюсь, что если уеду когда-нибудь отсюда, то не забуду набережную, арку, памятник Муравьеву-Амурскому и деревенскую улочку, по которой я иду в мою школу.

Внимание! С 21 сентября в гостях у «Нашего дома» Шалва Александрович Амонашвили Доктор психологии, профессор, почетный академик Российской Академии Образования, почетный профессор Тюменского государственного университета, Самарского и Челябинского Государственных педагогических университетов.

Руководитель Лаборатории гуманной педагогики при Московском городском Педагогическом университете, глава «Издательского дома Шалвы Амонашвили», научный руководитель экспериментальных школ № 1715 и № 200 (г. Москва) и № 38 (г. Санкт-Петербург).

Автор книг, переведенных на многие языки: «Педагогическая симфония», в трех книгах, «В школу с 6 лет», «Оценочная основа обучения», «Созидая человека», «Письма к дочери», «Размышления о гуманной педагогике», «Школа жизни» и другие.

Один из педагогов-новаторов, провозгласивших Педагогику сотрудничества. Ведет широкую деятельность по утверждению идей гуманной педагогики – проводит семинары с учителями России и стран СНГ, готовит студентов, аспирантов. Совместно с академиком Д. Д. Зуевым издает 100-томную «Антологию Гуманной педагогики (издано 35 томов).

Родился в 1931 году в г. Тбилиси. Окончил востоковедческий факультет Тбилисского университета. В 60-70-х годах возглавлял массовый эксперимент в школах Грузии, имевший широкий отклик по всему миру в силу обоснования нового научного направления, которое обрело известность под названием «Гуманно-личностный подход к детям в образовательном процессе». Его система «Школа жизни» рекомендована Министерством образования РФ для применения на практике.

Как воспитывали детей в семьях Пушкина и Солженицына

…Невозможно хорошо воспитать детей, если сам дурен.

Лев Толстой

Из писем Н. Н. Пушкиной-Ланской к П. П. Ланскому.

«Наше наследие», № 3,1990 г.

…А теперь я возвращаюсь к твоему письму, к тому, где ты пишешь о моих девушках. Ты очень строг, хотя твои рассуждения справедливы. Кокетство, которое я разрешила Мари, было самого невинного свойства, уверяю тебя, и относилось к человеку, который был вполне подходящей партией. Иначе я бы не разрешила этого, и в этом не было ничего компрометирующего, что могло бы внушить молодому человеку плохое мнение о ней. Что касается того, чтобы пристроить их, выдать замуж, то мы в этом отношении более благоразумны, чем ты думаешь. Я всецело полагаюсь на волю Божию, но разве было бы преступлением с моей стороны думать об их счастье. Нет сомнения, можно быть счастливой и не будучи замужем, но это значило бы пройти мимо своего призвания. Я не могла бы ей этого сказать. На днях мы долго разговаривали об этом, и я говорила для их блага, иногда даже против моего убеждения, о том, что ты мне пишешь в своем письме. Между прочим, я их готовила к мысли, что замужество не так просто делается и что нельзя на него смотреть как на игру и связывать это с мыслью о свободе. Говорила, что замужество – это серьезная обязанность, и надо быть очень осторожной в выборе. В конце концов можно быть счастливой, оставшись в девушках, хотя я этого не думаю. Нет ничего более печального, чем существование старой девы, которая должна довольствоваться любовью не к своим, а к чужим детям и создавать себе какие-то другие обязанности, а не те, которые предназначены природой ей самой. Ты мне называешь многих старых дев, но побывал ли ты в их сердце, знаешь ли ты, через сколько горьких разочарований они прошли и так ли они счастливы, как кажется. А ты сам помнишь ли, как ты был холостяком, – я называю холостяцкой жизнью тот период, когда ты был один после твоего страстного увлечения, – твое сердце было ли удовлетворено, не искало ли оно другой привязанности, и когда вы, ты и Фризенгоф, твердите мне обратное, скажу вам, что вы говорите вздор. Последний, не успел он овдоветь, как принял в качестве утешения любовь Александрины, и перспектива женитьбы на ней заставила его забыть всю свою горестную утрату. Союз двух сердец – величайшее счастье на земле, а вы хотите, чтобы молодые девушки не позволяли себе мечтать, значит, вы никогда не были молодыми и никогда не они сами когда-то чувствовали, и не прощают детям, когда они думают иначе, чем они сами. Не надо превращать мысль о замужестве в какую-то манию, и даже забывать о достоинстве и приличии, я такого мнения, но представьте им невинную надежду устроить свою судьбу– это никому не причинит зла.

Книги Александра Солженицына известны всему миру. А как складываются взаимоотношения с книгой в семье Александра Исаевича, как проходил процесс втягивания в чтение его сыновей, успевает ли читать Нобелевский лауреат? Мы попросили рассказать об этом его супругу – Наталью Дмитриевну Солженицыну.

– Наталья Дмитриевна, как складывались у ваших детей отношения с книгами?

– Книжная жизнь наших детей протекала в ситуации экстремальной. Они, как и родители, оказались в изгнании, в океане чужого языка. Причем в такой ситуации им довелось оказаться с младенчества. В такой ситуации чтение вслух, как и собственно чтение, можно приравнять к спасательному кругу. Должна признаться, меня охватывал ужас при мысли о том, что не удастся вырастить детей с полноценным русским языком. К счастью, опаска была напрасной – дети выросли и овладели всем богатством родного языка. В этом неоценимую роль сыграло чтение. Когда дети были маленькими, они слушали наше чтение вслух все вместе. В основном читала книги я, но иногда им читал и отец, иногда бабушка. Конечно, сначала это были сказки. И не только русские, но и братьев Гримм, Андерсена… Услышанное невероятно переживалось детьми. Слушать книги стало их любимым занятием, они могли слушать сколько угодно. Потом, когда мальчики стали постарше, я читала им мифы Древней Греции. Еще позже они впали в страстное увлечение драмами и комедиями, слушали их тоже все вместе. Это увлечение длилось довольно долго.

– Какие это были пьесы?

– Это были Эврипид, Софокл. Разумеется, любимым чтением стал «Сирано де Бержерак» Ростана. С того времени и, кажется, навсегда мальчики полюбили исторические трагедии Алексея Толстого. Эти пьесы перечитывались ими по много-много раз. Хочу обратить на это внимание родителей: маленькие дети очень живо воспринимают драматическое чтение. Допускаю, что тут сказались условия нашей жизни в Вермонтском лесу, когда не было возможности повести детей в театр. Не то чтобы у меня какие-то артистические данные, но пьесы приходилось читать на разные голоса, дети завороженно слушали. Запоминали мгновенно – и наизусть! Это меня поразило. И тогда я стала уже специально растягивать им память. Каждый день каждому из них я подбирала и задавала выучить одно стихотворение наизусть. Они делали это с легкостью и не без удовольствия. А я с удовольствием слушала каждый день их чтение. И так вырабатывалась отличная память, которая и по сей день помогает им в самой разной работе. А еще я уверена, что таким ненавязчивым образом у них воспитались вкус, чувство слова, благородство языка, слух к настоящей поэзии. Это, несомненно, благодаря тому, что с раннего детства они оказались погруженными в музыку стиха.

– Во сколько лет ваши сыновья научились читать?

– Рано: к пяти годам каждый уже читал. Это отчасти объяснялось тем, что у меня не было никаких воспитателей в помощь, и я старалась научить их читать как можно раньше, чтобы они сами себя занимали, и у меня оставалось бы больше времени для работы. Я и всем рекомендую учить детей как можно раньше – в пять лет научиться читать легче, чем в семь!

– Когда сыновья познакомились с книгами отца и с какими в первую очередь?

– Довольно рано. Сам Александр Исаевич прочитал им «Матренин двор». Это было, пожалуй, единственное, что он им из всего своего прочитал вслух. Впечатление было сильнейшее. (Надо сказать, что Александр Исаевич читает очень хорошо, теперь вот есть и записи его). Самостоятельно дети начали читать книги отца лет в девять, и это был их свободный выбор. Никогда никто из нас им этого не предлагал. Напротив, мы опасались что-либо им навязывать. «Ивана Денисовича», я думаю, каждый из сыновей прочитал не позже, чем в девять лет, а в одиннадцать-двенадцать – «Архипелаг ГУЛАГ». Но в их чтении Солженицын ни в коем случае не был на первом и всех вытесняющем месте. Чтение было разнообразным: Пушкин, Толстой, Чехов, Булгаков…

– В детстве ребята читают Жюль Верна, Майн Рида, Дюма… А вы говорите – «ГУЛАГ», эта жуткая книга!

– С одной стороны, книга жуткая, а с другой стороны, она совершенно определенно дает свет и силу. Захлопывая эту книгу, люди не впадают в отчаяние, а испытывают, как ни странно, прилив мужества. Это один из парадоксов «ГУЛАГа». А что касается, скажем, Дюма, вы совершенно правы. И наши дети, как все, увлекались им, только прочитали его гораздо раньше. Например, Игнат читал Дюма в восемь лет – и не вынырнул из него, пока не прочитал все 12 томов. Кстати, с Дюма была связана у нас вот какая история: через некоторое время я обнаружила в случайном разговоре, что Игнат знает какие-то невероятные подробности западноевропейской истории, которых не знала я сама и которые ему неоткуда было знать. Я стала разматывать ниточку: «Откуда?» Оказалось, что с той же страстью, с какой он читал Дюма, он прочитал и все сплошь комментарии к нему, а они занимали почти четверть всего собрания сочинений… Так что наших ребят никто не заставлял читать что-либо определенное. Да их нельзя было бы заставить – Игнат, например, начал читать раньше всех, в три с половиной года, причем научившись сам – из ревности к старшему брату, – не мог перенести, что Ермолай умеет что-то, чего не умеет он. В четыре года уже читал совершенно запойно. И по сей день без книги в кармане из дома не выходит. У каждого из троих сыновей были свои интересы. Ермолай влез в историю и политику. У Степы с литературой было сложно: он говорил, что это все выдумано, и увлекался всевозможными атласами и энциклопедиями гораздо больше, чем собственно литературой. Он мог без конца читать описания стран, народов и, лишь став старше, полюбил литературу, увлекся старой английской поэзией.

– Находят сыновья время для чтения сейчас, когда они определились в профессии?

– Они все и сейчас читают много. Но здесь уже берет верх профессиональное чтение. Да я сейчас за этим и не слежу. Что касается меня, то я всегда читала очень быстро и поэтому много успевала проглотить. У Александра Исаевича как раз сейчас времени для чтения больше, чем было во всей его жизни. Он читает и толстые журналы: выборочно, конечно, но выборочно – из всех разделов. Но все же в чтении современной литературы он предпочитает историю, философию, следит за современной политической мыслью. Конечно, когда случается, читает и литературную критику, но яркая литературная критика – это большая редкость. Александр Исаевич читает много, и под рукой у него всегда большая стопа книг.

– В какое время суток предпочитает читать Александр Исаевич?

– Во второй половине дня, в первой – он пишет.

«Российская газета», № 70 18 апреля 2002

Пристрастные страницы учеников «Нашего дома»
(и других школ Амурской области) в стихах и прозе

«А остальное – потом»

Письмо ровеснику в 1945 год.

Проходцева Елена, ученица 9 класса, г. Тында

 
Ты был связным в лесном отряде,
А может, выбившись из сил,
Как все в блокадном Ленинграде)
Снаряды на станке точил…
Все долгие четыре года
Ровесник думал об одном:
Спасти страну, вернуть свободу,
А остальное все потом.
Победа! Посмотри вокруг —
Весна и цвет сирени в мае…
Благодарю тебя, мой друг,
Ведь впереди вся жизнь живая.
 

«Комок в горле»
Анна Лутцау, г. Белогорск

 
Они уходили, мои одногодки,
Зубов не сжимая, судьбу не кляня.
Им путь предстояло пройти не короткий
От первого боя до Вечного огня.
 

И. Кашежева

Из 21 века я пишу письмо в век минувший и обращаюсь к тем, кому в героическом 45-м году было всего лишь шестнадцать лет. Мне хочется рассказать вам, мои сверстники, о сегодняшней жизни, о том, что мы знаем и всегда будем помнить о вашей боевой юности. Здравствуйте, мои одногодки!

Среди наших праздников есть один особенный, о котором знают лишь те из вас, кто дожил до победы. Праздник этот ни с каким другим не сравнимый. У него своя – та самая «загадочная русская душа», о которой с почтительным удивлением говорят иностранцы. И лицо у него свое – это лицо с обелисков, которые тысячами поднялись на нашей многострадальной земле после тех огненных лет, о которых вы знаете не понаслышке. Сурово сжатые скулы, закопченные пороховым дымом; глаза, наполненные болью и ненавистью к врагу… Эти бронзовые и гранитные лица требовательно глядят на нас через годы – не забудьте! Они, живые, кричат нам – помните! Не допустите этого снова! Мы помним вас, родные…

В этот долгожданный майский день я встаю пораньше, в моей душе просыпается что-то теплое и радостное. Включаю телевизор, оттуда наперебой несется: «…где же вы теперь, друзья-однополчане», «…бьется в тесной печурке огонь», «…эх, дороги, пыль да туман…». Все те песни, которые любят в нашей семье. Их знают и поют всегда. Раньше запевал наш дедушка, теперь его уже нет с нами, а ведь в войну он был еще мальчишкой. И я вдруг осознаю, как уже немолоды мои сверстники, уцелевшие в той легендарной Отечественной. Пожалуй, до 60-летия победы дожили только те из вас, кто ушел в окопы с выпускного вечера – дети, успевшие повзрослеть за одну ночь. Да и то не все.

Я мысленно протягиваю вам руку, девчонки и мальчишки сороковых. Держитесь, вы еще не знаете, что вам предстоит…

 
22 июня, ровно в 4 часа
Киев бомбили,
нам объявили,
Что началася война
 

От этой простенькой песенки по коже бегут мурашки. Всеобщее потрясение, потом оцепенение и затем – порыв – встать, защитить, закрыть собой свою землю и то, что свято на ней – дом, семью, любимых. Они прощаются, вчерашние одноклассники, тревога и страх где-то глубоко, они почти счастливы, что им разрешили, что им доверили, как отцам и братьям. Пожалуй, я бы ощущала то же самое, если бы была на их месте. Они неловко обнимают плачущих матерей: «Я вернусь, мама». Они действительно верят, что все закончится быстро, они так воспитаны: «От тайги до британских морей Красная Армия всех сильней». И Сережка с Малой Бронной, а может, Витька с Моховой в последний раз вприпрыжку спускаются по лестнице, где с детства знакома каждая ступенька, бегут по родному Арбату – быстрей, опоздать нельзя, ведь ты уже почти солдат. Переполненные перроны. Здесь, среди всеобщей толчеи, поют и плачут, пляшут и смеются, обнимаются и просят ждать. Но предчувствие долгой беды витает над человеческим морем. Девчонки в простеньких платьях, еще с косичками. Сегодня они провожают своих мальчиков и вместе с ними – несбывшиеся чудо первой любви, невстреченные рассветы над Москвой – рекой, первый поцелуй и первое несмелое признание. Многие из них потом проживут в одиночестве, бережно храня дорогие воспоминания. Некоторые уже осенью заплачут над похоронками, пришедшими из подмосковных окопов.

Это страшное горе переплавит страх в решимость, и девочка, чье земное назначение любить и оберегать, обует грубые солдатские сапоги и пойдет убивать своих врагов. Их тысячи и тысячи – зенитчиц, медсестер, связисток, летчиц в грубых шинелях не по росту, моих сверстниц, так рано повзрослевших. Некоторые только и успели, «что встать под огнем и упасть под огнем», а те, кто выжил и дошел до Берлина, сумели совершить невозможное – не загрубели раненной душой, остались любящими и милосердными.

Всегда буду любить «А зори здесь тихие…» На этом фильме я выросла, и это кино неизменно потрясает мою современную прагматичную душу. Помню, мне было лет 10, когда мама позвала меня к экрану, хотя было уже довольно поздно: «Посмотри, дочка, обязательно, не пожалеешь». С тех пор я откладываю все дела. Сравниться с «Зорями» по силе воздействия может только «Баллада о солдате» да еще, наверное, «Судьба человека». Эти фильмы объединяют одно: здесь нет грандиозных батальных сцен, полков и эскадрилий, идущих в атаку, танковых боев, взрывов, сметающих с земли деревни и города. В этих повестях другая, более глубокая и сложная тема: война проходит по человеческой жизни, коверкает судьбу, душу. Это самое страшное назначение любой войны, и помнить об этом обязаны грядущие поколения. И в наши дни война то и дело являет свой ужасный лик, стучится в наши дома, гибнут ребята, молодые, сильные, цвет народа. А девочки ждут и надеются:

 
Только ты не умирай,
Только ты дольше живи.
Верю, укроют тебя
Ангелы нашей любви.
 

Мы такие же, как вы, дети «роковых пороховых». Нам бывает страшно, как было с вами, наверное. Общая беда делает мой народ особенным, он поднимается плечом к плечу перед великой опасностью, и тогда его уже не сломить. А как же иначе? Ведь мы – ваши наследники. Еще живы ветераны, чьи рассказы – драгоценная живая реликвия, есть у нас замечательные книги и фильмы, написанные и снятые о войне, все это не даст умереть священной памяти, не даст нам превратиться в «Иванов, не помнящих родства». Спите спокойно, павшие, мы не забудем вас никогда. Живите спокойно, дошедшие до победы, мы уважаем ваши седины.

В этом году 9 мая я встану пораньше и куплю шестьдесят тюльпанов, ровно столько, сколько минуло лет с той ужасной войны. Как бы ни хмурились погода, поспешу к Вечному огню. Буду всматриваться в добрые лица ветеранов, так много видевших в войну, и представлять их молодыми, пробую угадать, где застала их война и где они встретили победу. Обязательно подарю цветы и помолчу у Вечного огня. Это традиция, я не буду ее нарушать. Думаю, – не ветеранам это нужно, а мне самой, чтобы поступать по-человечески, чтобы правильно воспитывать своих детей. Мне нужен этот очищающий живой огонь, эти слезы, которые невозможно сдержать… Великая Победа – это та святыня, которая есть у нашего народа, и которую мы обязаны сохранить для наших потомков на долгие времена.

В день Победы в ночное небо взлетят разноцветные гроздья салюта. Я оглянусь по сторонам, и сердце привычно защемит: как мало осталось вас, солдаты. И я подойду к ним и скажу: «Спасибо вам за все. Живите долго, дорогие. Мы так вас любим».