Текст книги "Флот решает всё (СИ)"

Автор книги: Борис Батыршин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Остелецкий закончил читать, газетой немедленно завладел землемер Егор.

– А ведь врут насчёт винтовок. – заметил студент-медик. – У нас тут сплошь старьё, времён турецкой войны, а никакие не «новейшие образцы»!

– Да, и пушек никаких тоже нет! – поддакнул Матвей. – Я в трюм лазил, если бы они там были – заметил бы!

– Винтовки с пушками это ерунда. – отмахнулся Остелецкий. – Репортёры публика такая, соврут – недорого возьмут. Мне другое интересно: мы всего пять дней, как в Александрии, а газета со статейкой – вот она! И, прошу заметить, не какая-нибудь местная, египетская а итальянская газета «Gazzetta Piemontese»[1]. Номер, прошу заметить, вышел…

–… три дня назад'. – закончил за него землемер Егор, успевший посмотреть дату выхода на первой полосе. – Если итальянский репортёр заметил нас в первый же день и тут же послал сообщение, то почему бы и нет? Александрия связана с Европой телеграфным кабелем, сообщение попало в редакцию через час-другой. Номер вышел на следующий день, почтовый пакетбот идёт двое суток, не больше – и вот, пожалте бриться!

(51)

А откуда такой интерес к нашим делам? – осведомился студент-медик. – Что итальянцам за забота, куда собрался Ашинов? Или что, этой самой «Газетта Пемонтезе» уже и писать не о чем, что всякую пустяковину пихают в номер? Я бы понял ещё, если бы мы зашли в этот их Турин, и там зафрахтовали бы пароход, чтобы плыть в Абиссинию…

Остелецкий покосился на говорившего с некоторым, как показалось Матвею сожалением.

– Турин, Тимофей Семёныч, от моря в ста верстах, так что зайти туда мы не смогли бы при всём желании. Что до резонов итальянцев – то с этим как раз всё ясно, как день. Подданные короля Умберто Первого уже не первый год зарятся на Абиссинию. Посланцы Рима уже были замечены при дворе негуса, и можете быть уверены, они туда явились не из чистого любопытства.

– Эк оно… – землемер Егор потёр свёрнутой в трубочку газеткой подбородок. – А нам – Ашинову, его людям, они гадить не будут?

– Макаронники-то? Остелецкий покачал головой. – Сомнительно. То есть они, может, и рады, только силёнок маловато. Ни в Суэце, ни в Адене, даже стационеров итальянских нет, только консулы с полудюжиной помощников.

– Ну и пёс с ними тогда! – подвёл итог землемер. – Пойдёмте, Вениамин Палыч, лучше постреляем – а то скоро уж Порт-Саид, там придётся это развлечение оставить надолго – пока не пройдём Суэцкий канал.

– Зато будет, на что со вкусом посмотреть. – возразил Тимофей. – Я видел в «Ниве» подборку дагерротипов, сделанных с борта парохода, проходящего каналом, так удивительное, доложу вам зрелище! Река среди пустыни – берега ровные, сама прямая, как стрела, а по берегам пальмы, бедуины со своими верблюдами – когда ещё такое увидишь?

– Как это – когда? – Остелецкий удивился. – Да хоть на обратном пути из этой самой Абиссинии. Или вы, Тимофей Семёныч, мой, намерены всю жизнь там провести?

– Типун вам на язык, Вениамин Палыч, этого ещё не хватало! – будущего медика явно не вдохновила подобная перспектива. – Нет уж, поработаю там годик-другой, испробую африканской экзотики – и домой!

– Не забудьте с какой-нибудь негритяночкой сойтись поинтимнее. – с поистине мефистофельской усмешкой посоветовал Остелецкий. – В родимом отечестве вы такого не отыщете, а так – будет чем похвастать перед приятелями, да и вспомнить на старости лет с приятностью тоже… Если судить по картинкам в той же «Ниве» или «Иллюстрированном обозрении» – попадаются весьма пикантные особы. И, заметьте, излишней скромностью, как мусульманки или девушки с Кавказа не отягощены, зато дни напролёт ходят с обнажённой грудью, а то и вовсе в одних набедренных повязках!

– Бог знает, что вы говорите, Вениамин Палыч, и не стыдно вам? – скривился медик. – Вон, и Матвей слышит, а ему ещё рано, такие-то скабрёзности!

Остелецкий похлопал молодого человека по плечу.

– Ну-ну, Тимофей, дружище, не кипятитесь, я же не всерьёз. Несите лучше винтовки, и ко мне в каюту загляните, прихватите «Винчестер». А вы, Матвей, не сочтите за труд – сбегайте к пассажирскому помощнику скажите, пусть пошлёт к правому борту матроса с ящиками, и дайте тому несколько лир за труды, что ли…

Юг Африки,

Капская колония.

Порт-Элизабет

Площадь была забита. Повозки, фургоны, телеги – запряжённые меланхоличными быками, мулами, лошадьми, гружёные связками брёвен, тюками фуража, бочками, ящиками. Когда-то здесь располагались торговые ряды, а теперь отстаивались многочисленные обозы, прибывавшие в этот второй по размерам и значению город Капской колонии. Двое мужчин беседовали на ступенях перед ратушей. Справа, на холме, высились острые готические кровли католического собора Святого Августина, а прямо перед ними мычало, орало, фыркало, кричало, бранилось море Рыночной площади.

– Вы давно в Порт-Элизабет, сэр Френсис… простите, как вас лучше называть?

Спрашивавший, сухопарый, британской наружности, мужчина, лет тридцати пяти-сорока, был одет в полувоенное платье – бриджи, заправленные в высокие сапоги для верховой езды, песочного цвета френч и обязательный тропический шлем из коры пробкового дерева в белом полотняном чехле. В руках он держал стек – но не офицерский, массивный, с накладками из серебра, служащий, помимо основного своего назначения, ещё и обозначением статуса владельца, а самый обыкновенный, для верховой езды, с простенькой ручкой из слоновой кости. Стальные кавалерийские шпоры, прицепленные к сапогам, как и налёт пыли на одежде выдавали в нём человека, предпочитающего путешествовать верхом.

– Скоро уже два года. – ответил его собеседник. В отличие от джентльмена со стеком, он был одет на местный манер – широкая куртка из грубого коричневого сукна, из-под которой выглядывала полотняная рубаха, тяжёлые, грубые башмаки, широкополая шляпа, с тульёй, украшенной простым чёрным шнурком. Этот наряд вполне гармонировал с его лицом – немолодым, суровым, с грубыми чертами, словно вырубленными топором, украшенным густой раздвоенной бородой и не менее пышные усы. На левой щеке имелся глубокий, уродливый, неправильной формы шрам – и внимательный наблюдатель заметил бы, что мужчина старается поворачиваться к собеседнику так, чтобы тому шрам не был виден.

– Уже два года. – повторил он. – И не стоит вспоминать его здесь моё настоящее имя… как и называть меня «сэр». Это обращение навсегда осталось в прошлом – вместе с рыцарской цепью командора Ордена Святого Михаила и святого Георгия. Что до обращения – мейстер Клаас ван дер Вриз, к вашим услугам. Впрочем, можно просто мистер Вриз, здесь так принято.

– Решили окончательно стать буром? – владелец стека не пропустил мимо ушей первое представление, прозвучавшее на голландский манер.

– Так удобнее. – согласился мужчина со шрамом. – К тому же, с некоторых пор мне неуютно среди соотечественников,

– В этом вы можете винить только самого себя. – сухо ответил джентльмен в тропическом шлеме.

– Несомненно. К тому же, с теми, кто живёт между реками Вааль и Оранжевая, проще иметь дело, если носишь голландское имя.

– Золото и алмазы на территории Оранжевого Свободного Государства Оранжевой реки нашли ещё двадцать лет назад. – понимающе улыбнулся собеседник. – Полагаю, вы с вашим жизненным опытом неплохо разбираетесь и в том и в другом?

– Если вас не затруднит – оставим в покое мою биографию, как и нынешние мои дела, о которых вам знать вовсе не обязательно. – ответ прозвучал резко, даже вызывающе, однако джентльмена со стеком это ничуть не смутило.

– Согласен, мистер Вриз. Давайте перейдём к делу.

Человек со шрамом ответил пристальным взглядом.

– Как скажете, мистер…

– Смит. Просто Смит, с вашего позволения.

Дер Вриз ухмыльнулся; шрам сделал его усмешку зловещей, изуродовав и без того грубые черты лица.

– Итак, мистер «просто Смит», – он насмешливо выделил эти слова, на что собеседник никак не отреагировал, – что же на этот раз понадобилось правительству королевы Виктории от своего опального подданного?

– Требуется уладить одно дело, мистер Вриз, довольно деликатное – и конфиденциальное, разумеется.

– Как обычно. – усмешка, угрожающе искажённая шрамом.

– Вот именно. В случае успеха – снятие опалы, возвращение к прежней деятельности и на прежнем посту. Разумеется, если вы справитесь… на этот раз.

В окончании фразы содержался неприкрытый намёк на допущенные провалы – увы, слишком многочисленные и роковые, чтобы списать их на простое стечение обстоятельств. Другой агент после такого попросту исчез бы – и отнюдь не по своей воле! – но мужчине со шрамом прощалось многое. Не настолько, впрочем, чтобы оставить его «в обойме».

«…а теперь вот, значит, снова понадобился?..»

Почему вы обратились именно ко мне?

– Специфика места, где вам предстоит действовать такова, что ваша кандидатура предпочтительнее всех остальных. Есть и другое соображение – заграничные ведомства, аналогичные тому, которую я имею честь представлять, в курсе ваших неприятностей и, по нашим сведениям, не считают, что вы можете вернуться к активной деятельности на благо Британской Империи. Особенно с учётом вашего нынешнего образа жизни и… хм… характера ваших доходов.

«…Ещё одна угроза? Ему понадобилось два года, чтобы наладить прибыльный, но не вполне легальный бизнес – скупку алмазов и золотого песка у старателей-фрилендеров с последующей переправкой и продажей в Европе. И если бывшие „коллеги“ в курсе то им ничего не стоит прикрыть лавочку – даже особых усилий для этого не потребуется. Конечно, и на алмазы, и на золото покупатели найдутся и здесь – но цены, цены! В лучшем случае треть от того, что он привык получать! Не катастрофа, даже не беда – но крайне неприятно. А вот если они заодно доберутся до тайных счетов в европейских банках – это будет крах всех его надежд, и придётся начинать заново в других краях, под новой личиной, с другим именем…»

– Что конкретно вам от меня понадобилось, и что это за место с особой спецификой? – спросил он. Вопрос прозвучал резко, даже раздражённо, однако джентльмен со стеком не обратил на невежливость собеседника ни малейшего внимания. Вместо ответа он протянул ему кожаную папку. Мужчина со шрамом открыл – сверху лежала вырезка из газеты.

– Италия? Турин?

– Восхищён вашей проницательностью. – собеседник покачал головой. – Вот уж не думал, что вы способны с одного взгляда определить газетный шрифт!

Ещё одна улыбка, иронический характер которой не смог скрыть даже шрам.

– Никакой загадки тут нет, мистер «просто Смит». В тексте есть отсылка к городу, где эта статейка вышла из типографии. А «Gazzetta Piemontese» – самая крупная из туринских газет.

– Действительно, никакой загадки. – «мистер Смит» кивнул. – Я и забыл, что вы свободно владеете несколькими языками.

– Двадцатью девятью, включая хинди, три диалекта китайского, арабский и суахили.

– А абиссинский язык в это число входит?

– На самом деле, он называется амахарский – один из южной подгруппы семитских языков. Я знаком с самым распространённым его диалектом, гондарским.

– И, как я понимаю, на востоке африканского континента тоже бывать приходилось?

Высокомерный взгляд – кажется, ещё немного, и он прожжёт собеседника насквозь.

– Если под этим «приходилось бывать» вы подразумеваете экспедицию во внутренние территории Африканского Рога – то да, то да, и не раз. Британским властям, видите ли, понадобилось обеспечить безопасность торговых путей в Красном море, воды которого омывают эти беспокойные земли – вот они и обратились ко мне. И не стоит думать, что меня там встречали с распростёртыми объятиями – особенно в священном для мусульман городе Харраре, куда я проник под обличьем арабского купца. Древнее пророчество гласит, что Харрар падёт, если в него вступить хотя бы один христианин, так что сами можете догадаться, что ждало меня в случае разоблачения! Позже я с экспедицией лейтенанта Спика побывал в районе Великих Африканских озёр, искал истоки Нила.

– Достаточно, благодарю вас, мистер Вриз. – англичанин нетерпеливым жестом прервал излияния собеседника. – Сказанное вами вполне подтверждает наш выбор. Вы лучше других подходите для этой миссии – не скрою, весьма непростой. Тем более… – он сделал небольшую паузу, – у вас будет шанс встретиться с одним из тех, кто ответственен за целый ряд ваших провалов. Вот, полюбуйтесь…

С этими словами он покопался в папке, извлёк лист бумаги и подал собеседнику. Тому хватило одного-единственного взгляда, брошенного на текст.

– Да, вы правы… – медленно произнёс он. – У меня накопился длинный счёт к этому господину. – Порт Саид, Чили…

– Добавьте к этому списку ещё и Триест. – сказал джентльмен со стеком. – Не забыли, надеюсь, как он прошёл там по столь непредусмотрительно оставленному вами следу? Это потом дорого обошлось британской короне…

Владелец шрама скривился – воспоминание явно не доставило ему удовольствия, – однако, вынужден был кивнуть, подтверждая правоту собеседника.

– Да, это меняет дело. Я, понимаю, что в нашем деле не место личным побуждениям но…

– Но ведь все мы люди, не так ли? – англичанин ответил тонкой улыбкой. – А значит, ничто человеческое, в том числе и стремление рассчитаться с тем, кто виновен в наших неудачах, нам не чуждо. К тому же, на этот раз у вас будет союзник… в противоположном так сказать лагере.

Острый взгляд в ответ – и злобная надежда, на миг вспыхнувшая в глубоко посаженных глазах мистера Вриза.

– Союзник? Кто именно? Как я смогу с ним связаться?

– Всё в этой папке. – джентльмен похлопал ладонью по лаковой тёмно-коричневой коже вместилища документов. – Давайте сделаем так: ознакомьтесь с этими материалами, а завтра, в это же время… – он посмотрел на циферблат часов, украшавших фасад ратуши, – встретимся здесь и продолжим беседу.

* * *

Индийский океан

Тропики

Сезон тропических циклонов в северной части Индийского океана считают обычно между апрелем и ноябрём – за это время к северу от экватора зарождается больше всего ураганов. Один из них и застал крейсер «Вольта» на переходе от Малаккского пролива к Цейлону – застал и изрядно потрепал. Ветер в порывах достигал десяти баллов, великанские валы прокатывались по палубе от носа до кормы, перехлёстывая порой и через мостик – и не отдай капитан Ледьюк вовремя приказ срубить рангоут (на самом деле это означает всего лишь спустить стеньги и закрепить реи по штормовому, чтобы не сделать их лёгкой добычей ветра; так делают ещё перед боем, дабы не подставлять рангоут под вражеские снаряды) крейсер наверняка лишился бы всех трёх мачт.

Что не обещало ни кораблю, ни команде, ничего хорошего – когда циклон стал уже выдыхаться, бродячее то ли бревно, то ли обломок судна, которые сигнальщики по вечернему времени просмотрели в волнах, сначала протаранило скулу крейсера, а потом угодило прямёхонько под винт, погнув одну из трёх бронзовых лопастей. На валу тут же возникла довольно сильная вибрация, чреватая разрушением и самого вала и дейдвуда – а потому обороты пришлось сбросить так, чтобы только сохранить управляемость судна, и срочно поднимать штормовые паруса – фок и грот, взятые в три рифа, и штормовой стаксель. Когда это было сделано, машину остановили; «Вольта», недурной парусный ходок, развернулся на норд и, тяжело ныряя в десятифутовых волнах, пополз в сторону острова Цейлон.

Капитану Ледьюку смерть, как не хотелось заходить в британский порт – слишком свежа ещё была память об английских снарядах свистящих над мостиком «Кольбера», о леденящем, парализующем ужасе, охватившем его, совсем ещё зелёного лейтенанта, когда из клубов порохового дыма в трёх кабельтовых от борта броненосца вырос форштевень «Беллерофона», идущего на таран… и о страшном ударе, выбившем палубу у него из-под ног и швырнувшем спиной на броневой траверс, разгораживающий каземат правого борта…

Конечно, эта война – не первая, и надо полагать, не последняя из войн между двумя державами, разделёнными узким рвом Ла-Манша, – уже не один год, как закончилась. Французские суда, в том числе и военные, могли, согласно всё ещё действующим международным правилам судоходства, заходить в британские порты ради и пополнения припасов и мелкого ремонта – разумеется, если и то и другое будет надлежаще оплачено. Но капитан Ледьюк хорошо знал, в какой ад способны превратить портовые чиновники жизнь нежеланного визитёра – особенно если эти чиновники англичане, а незваный гость – француз. Но иного выхода, увы, не было – ковылять до турецкого Адена с наспех заделанной пробоиной в скуле, да ещё и при такой погоде, не стоило и пытаться.

Надо сказать, что ни полученные крейсером повреждения, предстоящий визит к недавним противникам в войне не в состоянии был всерьёз испортить настроение Пьера-Жоржа Ледьюка. После очередного патрулирования Тонкинского залива он получил предписание – идти домой, во Францию, в Тулон, на ремонт. А это значит – долгожданный отдых, голубое бездонное небо Средиземноморья, женщины, которые на юге Франции прекрасны, как нигде – а может и новое назначение, новый корабль, что избавит от возвращения в Индокитай. Ремонт и обещанная замена орудий займут не меньше полугода – за это время он успеет и в Париж съездить, и много чего ещё.

Правда, до Тулона предстояло ещё добраться. В Коломбо крейсер простоял неделю; залатав повреждения и, выправив, как сумели, погнутую лопасть винта (сухого дока в порту не оказалось, пришлось орудовать кувалдами прямо в воде), «Вольта» вышел в океан. Биение на валу осталось, а потому капитан Ледьюк настрого запретил давать больше половины оборотов, да и то, при самой крайней необходимости. До порта Обок, что располагается в заливе Таджура, у самого горла Красного моря, и где Ледьюк планировал пополнить припасы и принять уголь, крейсер шёл на парусах. Попутные ветра – океан словно взял передышку после неистовой ярости тропических штормов, – надували белоснежные хлопчатобумажные полотнища, и сердце капитана, в глубине души хранившего, подобно всем истинным морякам, верность марселям, стакселям, шкотам, брасам и прочей парусной оснастке, пела с каждой милей, приближавшей их к промежуточной цели этого плавания.

[1] Нынешняя «Ла Стампа», одна из крупнейших ежедневных газет Италии.

IV

Аравийский полуостров,

порт Аден.

Из Александрии отряд в составе «Бобра», «Рынды» и парохода «Смоленск» вышел тремя днями позже «Беатриче», на котором ашиновские поселенцы отправились к своей земле обетованной. Суэцкий канал прошли без каких-либо затруднений; для Серёжи это было уже второе прохождение по одной из самых важных водных артерий мира – первое состоялось, когда он, командир доброфлотовского парохода «Москва» (на тот момент уже коммерческого крейсера) возвращался после лихого рейда по Атлантике и Индийскому океану на родину. В тот раз они пошли не в Кронштадт, а в Одессу – война продолжалась, и в северных водах легко можно было напороться на британские крейсера, тогда как союзная Турция беспрепятственно пропускала через Проливы суда под Андреевскими и русскими торговыми флагами. Так что сейчас он смотрел на проплывающие мимо бортов берега без особого интереса – песок, редкие купы финиковых пальм, домишки, где размещались работники, обслуживающие канал, бесконечные цепочки барж, влекомые натужно пыхтящими буксирами, да меланхолические верблюды, провожающие их взглядами, ни на миг не прекращая пережёвывать свою жвачку…

(62)

Красное море миновали быстро; эта торная дорога была, как обычно, полна пароходами под самыми разными флагами. Большие парусники с грузами китайского чая и австралийской шерсти шли обыкновенно в обход Африки, вокруг Мыса Доброй Надежды, зато военные суда нет-нет да показывали свои пушки – зачехлённые и развёрнутые в диаметральную плоскость. В морях и океанах уже не первый год, как царит мир, господа– –, вроде французского Аннама и британской Ост-Индии – но когда, скажите, их не было?

В Аден отряд зашёл ради пополнения запасов пресной воды, угля и продовольствия перед переходом через Индийский Океан, в голландскую Батавию, и вот тут-то начались сюрпризы. То есть сюрпризом происходящее стало для команд всех трёх русских кораблей, но только не для Серёжи Казанкова – он-то обо всём знал заранее из секретного предписания, полученного от Остелецкого ещё в Александрии. Дело в том, что дальше «Рынде» и «Смоленску» предстояло следовать без «Бобра», которому предписывалось оставаться стационером в Адене – о чём Серёжа и сообщил командиру «Рынды», теперь уже не 'исполняющему обязанности, а занимающему эту должность официально, после того, как прежний командир был свезён в Александрии на берег, в госпиталь.

А вот чего Серёжа не сказал – это то, что ему предписано наладить негласное сообщение с Ашиновым в его крепости Сагалло, и сделать это по возможности, не привлекая внимания. Казанков вполне отдавал себе отчёт, что скрыть подобную связь полностью не получится – слишком много разномастных судов ходит туда-сюда Баб-эль-Мандебским проливом, слишком много каботажных посудин шныряет вдоль берегов Африки и Аравии. Однако же кое-что предпринять в его силах: к примеру, купить за казённый счёт небольшое парусное судёнышко и, заменив команду своими матросами, наведываться в залив Таджура тишком. Сделать это будет не так-то просто – в Обоке стоит колониальная эскадра из пяти вымпелов, французы постоянно патрулируют вход в залив – но, насколько было известно, не устраивают тотальных досмотров проходящих судов. Возможно, подумал Серёжа, проще (да и дешевле, чего уж там…) будет не приобретать, а нанять судно – только вот команда, состоящая сплошь из туземцев, наверняка не станет скрывать, куда они ходили и с каким грузом на борту. Предлагать же плату за молчание бессмысленно – надо быть очень наивным человеком и вовсе не знать арабов, чтобы предположить, что тем придёт в голову выполнить договоренность. Тем более, если на наёмной посудине будет два-три русских моряка, без чего обойтись никак не получится – доверять арабам конверты с секретными сообщениями и довольно-таки деликатный груз, который предстояло переправить ашиновцам, Серёже не привиделось бы и в дурном сне.

Пожалуй, лучше всё же будет купить судно, решил Казанков. Только вот сделать это не так-то просто – официальный путь, через торговых агентов, исключён, надо самим искать подходящий вариант. Пожалуй, прикинул он, стоит поручить это дело боцману Семикозову – тот служил на клипере «Яхонт» год назад, когда корабль зашёл в Аден во время вспыхнувших в окрестностях города беспорядков, которые спровоцировала чересчур жёсткая политика новой турецкой власти в отношении местных племён. Тогда всерьёз опасались, что местные вожди бросят свои орды, вооружённые йеменскими кривыми кинжалами «джамбия» и древними кремневыми ружьями на штурм Адена, и консул попросил командира «Яхонта» оставить для охраны русского посольства и торговой миссии воинскую команду. В неё-то боцман Семикозов и вошёл – и провёл в Адене больше года, прежде, чем вернулся в Россию. За это время он выучился кое-как лопотать по-арабски, обзавёлся связями, по большей части, в порту, среди публики известного пошиба – а значит, вполне способен справиться с заданием. Надо только распорядиться, чтобы боцману, перед тем, как он отправится в город, выдали револьвер с патронами – Аден по-прежнему считался местом беспокойным, где европейцу следует почаще оглядываться.

Хотя – уж кому-кому, а Семикозову об этом можно не напоминать, здешние нравы он изучил хорошо. Вот, кстати, ему и поручить командование приобретённым судном – с парусной оснасткой, пусть и не совсем знакомого типа, боцман как ни будь справится; управление арабской посудиной тоже не должно составить для него сложностей, да и выбирать «покупку» будет старательнее, зная, что придётся доверить ей свою жизнь. Пусть заодно поищет помощника из местных, чтобы хорошо был знаком с премудростями каботажной навигации. Тоже, конечно, риск, но за молчанием одного человека проследить всё же проще, чем постоянно затыкать рту полудюжине арабских оборванцев, которых здесь по какому-то недоразумению называют моряками. Скажем, прикинул Серёжа, запирать его в трюм «Бобра», когда будут приходить в Аден. А чтобы не затаил злобы – кормить от пуза и подкидывать несколько лишних монет. За беспокойство.

Да, пожалуй, такое решение будет самым верным. И тянуть с ним не следует, хотя и особой спешки пока тоже нет – Ашинову и его спутникам понадобится время, недели две-три, чтобы обжиться на новом месте, раньше туда заявляться попросту не имеет смысла. А Семикозов пусть пока найдёт подходящее судно, приведёт его в порядок, подберёт людей из команды «Бобра», освоится, совершит с новой командой два-три пробных выхода в море. А там уже и о настоящем деле можно будет подумать.

* * *

Африка, Абиссиния

На берегах залива Таджура

Следующие недели две пролетели для Митяя, как в тумане. Казалось бы – вот они приключения, африканская экзотика, всё то, ради чего далеко не в последнюю очередь он и отправился в это путешествие. Но, видимо, путевые впечатления и без того переполнили его разум, и сработал некий предохранительный клапан – всё, что происходило после того, как «Беатриче» бросила якорь в заливе Таджура, воспринималось уже словно череда не слишком связанных один с другим эпизодов. Это был пунктир, накатанная ледяная дорожка, по которой маленького Митяя несло с горки на самодельных санках – и только дух захватывало, не давая опомниться, сосредоточиться, разглядеть то, что проносится мимо…

Поселенцев, сошедших на берег возле небольшого поселения, встречали толпы местных обитателей. Среди этой чернокожей толпы бросались в глаза трое измождённых, оборванных типов с явственно российскими физиономиями. Они, завидя шлюпки, идущие от парохода к берегу, вошли в воду, оставив за спинами вопящую, размахивающую руками толпу негров, и побрели навстречу – на лицах, под густым слоем загара, грязи и растительности видны были самые неподдельные слёзы.

Это оказались те, кого «вольный атаман» оставил в основанной им в прошлый свой визит станице «Новая Москва» – жалкой кучке выстроенных на местный манер хижин, над которыми торчал флагшток с ашиновским флагом – жёлтым косым крестом на фоне российского триколора. Всего «новомосковцев» было семеро; двое отдали богу души из-за местных лихорадок, одного поранил на охоте лев, и он вскорости помер от горячки. Четвёртый же сгинул безвестно, прихватив с собой остатки 'станичной казны (двадцать семь французских франков ассигнациями и десять золотых полуимпериалов) и одно из двух оставшихся в исправности ружей – попросту сбежал куда глаза глядят, отчаявшись дождаться своих.

Штабс-капитан вместе со своими «рекрутами» высадился на берег в числе первых; Митяй смутно помнил, как они бродили среди хижин, крытых пальмовыми ветвями, дивились непривычному облику их обитателей (не соврал Остелецкий, женщины здесь действительно ходят с обнажёнными грудями!), отмахивались от тощих, злых псов. Голые, весело гомонящие детишки бегали за русскими пришельцами толпой. Своими курчавыми волосами, оглушительным гортанными криками и неуёмной страстью к попрошайничеству они напомнил Митяю цыганят – правда, в отличие от обитателей табора, все, как один, бегали голышом. Гимназист и его спутники раздали всю нашедшуюся в карманах российскую и египетскую медную мелочь, в безуспешных попытках избавиться от этой назойливой осады.

Имелась ещё одна деталь, неприятно царапнувшая глаз Митяя – да и не только его. На борту «Беатриче» не нашлось бы, наверное, ни единой пары глаз, не рассматривавших флаг, поднятый над резиденцией местного правителя. Но главное было, конечно, флаг – сине-бело-красные вертикальные полосы Третьей Республики, которые они уж точно не ожидали здесь увидеть. А как же обещанные земли, пожалованные абиссинским царём своему душевному другу Ашинову? Да и сам владыка, над чьим дворцом (на самом деле, всего лишь глинобитная лачуга со стенами, укреплёнными решётками из переплетённых прутьев, разве что, повыше выше соседних точно таких же) полоскалась французская трёхцветная тряпка, наводило на неприятные мысли. Султан Магомет-Сабех, как и его подданные, исповедовал ислам – ещё нестыковка, ведь Ашинов-то потчевал доверившихся ему людей байками о христианской империи, берущей начало чуть ли не от царства Пресвитера Иоанна!

И не только в вероисповедании тут было дело. Султан, помурыжив Ашинова и сопровождавшего его Остелецкого несколько дней (парадные трапезы, цветистые заверения в уважении к Белому Царю и «вольному атаману» персонально, две или три охоты, во время одной из которых штабс-капитан самолично подстрелил из своего «Винчестера» льва) он, наконец, признался. Да, его «султанат», хоть и пребывает под формальной властью «царя царей» (так переводится на русский язык титул абиссинского верховного правителя «негус негести») но находится в зависимости от Франции, получая от французов двадцать тысяч франков в год. И в знак покорности должен поднимать французский флаг при появлении в виду селения любого, неважно чьего судна. А потому – если русские гости послушают доброго совета – почему бы им не перебраться вёрст на сорок дальше по берегу, в о владения другого суверенного владыки, Магомета-Лейта. Он наверняка обрадуется гостям и выделит им обширные земли – да вот хотя бы те, что прилегают к давно заброшенной Крепости Сагалло, построенной ещё египтянами – тем более, что уважаемый атаман уже имел удовольствие осмотреть её и, вроде бы, даже остался доволен увиденным…

Предложение это, в общем, соответствовало планам Ашинова. Он действительно собирался обосноваться именно в Сагалло, и даже имел на этот счёт договоренность с Магометом-Лейта, о чём не раз и объявлял переселенцам. Так что разгружать пароход не стали – перегнали на другую стоянку, а часть поселенцев, те, что успели высадиться на берег, последовали на новое место о суше, гоня перед собой стада коз и быков, приобретённых у подданных Магомет-Сабеха.

Митяй и прочие «рекруты» сопровождали их верхом, на купленных здесь же лошадях – Остелецкий настаивал, чтобы е из них, кто не владел искусством верховой езды срочно ему обучались. Впечатления от этого перехода остались у гимназиста самые, что ни на есть неприятные: гудящие, одеревенелые к концу дня ноги, сбитое чуть ли не в кровь седалище – следствие скверного седла, сделанного из чрезвычайно жёсткой кожи местной выделки. Казаки, сопровождавшие Ашинова, поносили абиссинских кляч и абиссинскую упряжь, на чём свет стоит, сулясь «вырвать руки тому черномазому дармоеду, что берётся за дело, ни шиша в нём не смысля». Всё потребное для верховой езды – сёдла, уздечки, подпруги и прочая амуниция – были получены с прочим воинским снаряжением со складов в Одессе, но всё это добро лежало в трюме «Беатриче» под тысячами пудов других грузов – так что хочешь-не хочешь, а приходилось пока обходиться изделиями абиссинских шорных дел мастеров.