Текст книги "Флот решает всё (СИ)"

Автор книги: Борис Батыршин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Annotation

Большая война заставила историю свернуть из прежней колеи, и немалую роль сыграли в этом трое друзей, выпускников Морского Корпуса. Бои на Балтике, в Средиземном море уже отгремели, каждый из них пошёл дальше своим путём. Но – до мира и спокойствия пока очень далеко.

На этот раз события развиваются в стороне от прежних театров военных действий, в Африке, на берегах Абиссинии, где "вольный атаман" Ашинов затевает невиданную авантюру, основав казачье поселение Новая Москва.

Но не всем эта затея по душе – союзная Франция не слишком довольна тем, что Россия укрепляется на африканских берегах, и готова помешать этому. К тому же, есть, кому подтолкнуть назревающие события – вынырнувший из тумана забвения опальный британский шпион Ричард Бёртон снова возьмётся за старое в попытке вернуть расположение своих коллег по тайной войне. И противостоять ему снова придётся двоим из троицы лихих гардемаринов. Потому что кое-что в этом мире остаётся неизменным: флот, как и раньше, решает всё!

Мониторы-4. «Флот решает всё»

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «Мы едем, едем, едем в далекие края…» I

II

III

IV

V

VI

ЧАСТЬ ВТОРАЯ «В желтой жаркой Африке…» I

II

III

IV

V

VI

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Пушки Сагалло. I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ЭПИЛОГ – 1

ЭПИЛОГ – 2

Мониторы-4. «Флот решает всё»

ПРОЛОГ

Море было жёлтым – как жёлтая тоска, заполнявшая безраздельно душу капитана второго ранга Пьера-Жоржа Ледьюка. И невозможно понять отчего оно сделалось таким – то ли от того, что в море отражается вечно жёлтое небо, то ли наоборот, воды, Тонкинского залива, куда выносят ил и глину вечно мутные аннамские реки, речки и речушки, сами отбрасывают на облака этот болезненный отсвет. Да капитан-лейтенант особо и не пытался найти ответ. Он просто ненавидел это море, этот залив, весь Индокитай – ненавидел искренне, страстно, как может ненавидеть только уроженец Средиземноморского побережья, чьё детство прошло в рыбачьем городке где-то между Ниццей и Марселем.

Но – никуда не денешься, такова она, доля военного моряка. После того, как в сражении при Кайенне, состоявшемся три с половиной года назад, корабль, на котором тогда ещё лейтенант Пьер-Жорж Ледьюк состоял в должности старшего артиллерийского офицера, флагманский броненосец адмирала Кубрэ «Кольбер» был потоплен таранным ударом британского «Беллерофона», карьера Ледьюка выписала резкий поворот. Вместе с новым званием он получил свой корабль – вот этот самый деревянный колониальный крейсер второго ранга «Вольта». С ним он и отправился К берегам Индокитая – и ладно бы ещё во Французскую Кохинхину, в столице которой, Сайгоне, есть европейский, выстроенный в колониальном стиле квартал, и где белый человек может почувствовать себя… человеком. Так нет же – «Вотльту» послали в самую что ни на есть проклятую дыру, в Тонкинский залив, и теперь бороздит эти осточертевшие воды выполняя приказ: патрулировать побережье на участке от устья Красной реки – Хонга, как называют её аннамиты –к северо-востоку, до самого Монгкая, что на границе с Китаем. Шестьдесят с лишним морских миль, побережья, изрезанные заросшими речными дельтами, многочисленные острова – немало для их изношенной машины, едва-едва позволяющей развить одиннадцать узлов – да и то, не на дрянном китайском угле, от которого топки забиваются со скоростью прямо-таки неправдоподобной, а проектное давление в котлах, наоборот, не нагнать, как ни старайся…

– Паруса справа по курсу! – крикнул сигнальщик.– –Дистанция – мили две с половиной, под самым берегом!

Капитан вскинул к глазам бинокль. Так и есть, джонка – три мачты, каждая несёт широченный, снабжённый многочисленными прутьями-рейками паруса, украшенные то ли неразборчивыми рисунками, то ли иероглифами.

Что скажете, мичман? – капитан повернулся к стоящему рядом с ним на мостике вахтенному офицеру.

– Судно китайской постройки, несомненно. – бодро отрапортовал тот. – Водоизмещение – на глаз тонн двести-двести пятьдесят, немало по здешним меркам. Идёт гружёным под завязку, курс – зюйд вест, скорость около четырёх узлов. Тяжело нагружен, вот и тащится, как беременная черепаха. Контрабандисты, я полагаю.

Это Ледьюк и сам видел – палуба джонки между сильно задранными носом и кормой прогибалась чуть ли не до самой воды. А значит – в трюмах груз, и груз увесистый.

– Скомандуйте в машину добавить оборотов, мичман. – распорядился Ледьюк. – Идём ловить этих… контрабандистов.

Уже через час выяснилось, что мичман в своей оценке нисколько не ошибся, а наоборот, угодил в самую точку. Джонка, обнаружив французский крейсер, попыталась, как и положено контрабандистам, скрыться в мелководном проливе между островами. Но не сумели, конечно – после двух практических снарядов, поднявших мутно-пенные столбы по курсу джонки и третьего, проделавшего здоровенную дыру в парусе, пришлось сбросить ход и принять досмотровую группу. И первый же взгляд на содержимое трюмов китайского корыта выяснилось, что снаряды были растрачены отнюдь не впустую – джонка была загружена ящиками со старыми французскими игольчатыми винтовками системы Шасспо, патронами и прочей воинской амуницией. Нашлись даже две пушки – бронзовые, дульнозарядные, помнившие, надо полагать, ещё Восточную кампанию в России.

Контрабанда, таким образом, была налицо. Правда, допросить самих контрабандистов не удалось – единственный человек, могущий сойти за переводчика, штурманский мичман Мерсо владел только кохинхинским диалектом языка аннамитов, а на нём жители тонкинского приграничья, из которых, как выяснилось, состояла команда «приза», говорить отказывались. Впрочем, может они, и правда, его не понимали, подумал Ледьюк, в этой проклятой богом стране в каждой речной долине своя манера говорить, и жители двух соседних провинций зачастую не понимали друг друга. Но это, конечно, дела не меняло – факт контрабанды оружия, да ещё и явно краденого со складов, принадлежащих французской армии, налицо – а другого доказательства спешно собранному трибуналу и не требовалось. Правда, мичман Мерсо, которому поручили роль адвоката, заикнулся, что пойманных следовало бы доставить в Хайфон, чтобы допросить там по всем правилам – но председатель трибунала, которым был сам капитан-лейтенант это поползновение решительно пресёк. Не хватало ещё из-за такой ерунды мотаться туда-сюда, жечь уголь попусту! На предложение же отправить пленников в Хайфон вместе с захваченной джонкой, было отвечено, что для этого придётся выделять боцмана с тремя, самое меньшее матросами, а рабочих рук на борту и так не хватает. Не меньше четверти команды крейсера мается животами из-за того, что приходится пить воду из опреснителей – местная, взятая всего неделю назад в порту, успела протухнуть и для питья не пригодна. Так что джонку придётся потопить, сняв с неё часть груза в качестве вещественного доказательства; что же до самих контрабандистов, то и тут решение не следует откладывать в долгий ящик и вынести полагающийся за такое преступление смертный приговор. Впрочем, в Хайфоне их ждал бы тот же самый итог, причём мерзавцы ещё и остались в выигрыше – там они закончили бы свои никчёмные жизни в петле, а здесь, на борту военного корабля их ждала почётная смерть от пороха и свинца. Капитан-лейтенант скрепил протокол заседания трибунала своей подписью, приложил корабельную печать с гербом Третьей республики.

Остальное было уже делом техники. Через час после вынесения приговора (визит судового капеллана аннамиты, как и следовало ожидать, проигнорировали) осужденных со связанными руками, по четверо выводили на полубак и ставили выстраивали возле лееров, спиной к морю. Матросы под руководством боцмана спутывали приговоренным ноги, цепляли к ним груз. Шеренга из десяти стрелков по команде мичмана давала залп из карабинов, и трупы с привязанными к ногам грузами отправлялись за борт.

Не обошлось и без неприятностей. Один из контрабандистов, соврем ещё молодой аннамит, когда его поставили к леерам, злобно заорал что-то на своём языке, после чего обхватил ближайшего матроса и вместе с ним прыгнул за борт. Боцман вырвал у стрелка карабин, но распоряжавшийся казнью офицер остановил его. Зачем? Даже если беглец (а ведь ловок чёрт косоглазый, сумел как-то освободить руки!) каким-то чудом избавится ещё и от привязанного к ногам груза, его всё равно затянет под винт. Та же судьба, несомненно, постигла и беднягу-матроса, ведь крейсер идёт на десяти узлах, так что даже спускать шлюпку и пытаться отыскать несчастного бессмысленно.

Матросы палубной команды давно уже стёрли с белых тиковых досок следы крови, заново выскоблили их кусками пемзы и окатили из шлангов забортной водой; офицер, распоряжавшийся экзекуцией, отправился сочинять рапорт о трагическом происшествии, приведшем к гибели матроса второй статьи Дюваля, а капитан-лейтенант Ледьюк всё так же стоял на полубаке и смотрел на осточертевшие жёлтые воды осточертевшего Тонкинского залива, и думал об одном – как же он ненавидит этот проклятый Индокитай…

Вонгу, моряку с судна «Минчжу» (что с китайского переводится, как «Чистейшая жемчужина») сказочно, просто невероятно повезло – обыскивающий его матрос отвлёкся на что-то и проглядел спрятанный в лохмотья складной нож. Вонг купил его в португальском Макао и с тех тонкое, очень острое лезвие не раз выручало его. Вот и сейчас – пока длинноносые говорили что-то на своём языке, изображая суд, Вонг сумел незаметно перепилить верёвку, стягивающую за спиной руки. Мелькнула мысль постараться помочь и товарищам, но Вонг тут же выбросил её из головы – длинноносые дьяволы наверняка это заметят, и тогда ему тоже конец.

Когда их вывели на казнь, Вонг подождал, когда матрос станет привязывать ему к ногам груз, обрывок толстенной ржавой цепи длиной в три локтя и, улучив момент, обхватил француза и вместе с ним перевалился через ограждение палубы. Уже на лету он исхитрился всадить своей жертве нож в бок, а едва оказался в воде – перехватил лезвием верёвку, удерживающую груз, и надрывая все силы всех поплыл прочь от борта. Он ждал выстрела – и не дождался; крейсер ушёл, и Вонг остался в воде один-одинёшенек. Но это его не пугало. До берега острова не больше двух ли, сил у него достаточно, а если появятся акулы – что ж, нож он не потерял, крепко сжимает в зубах. Справится и с акулой, не впервой…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «Мы едем, едем, едем в далекие края…» I

Санкт-Петербург,

Адмиралтейство.

Граф Юлдашев раскрыл бювар, пробежал глазами несколько строк на листке, что лежал сверху,потом со вздохом отодвинул бювар на середину стола.

– Говорят, Вениамин Палыч, вы взялись учить китайский? Недурное дополнение к итальянскому и немецкому! Об аглицком не говорю, вам, водоплавающим, положено…

В ответ собеседник графа, молодой человек лет двадцати трёх-двадцати пяти, в мундире и со знаками различия штабс-капитана по Адмиралтейству произнёс фразу, в которой кошачье мяуканье перемешивалось с визгливыми звуками, мало похожими на человеческую речь.

– Что это вы сейчас изволили сказать? – осведомился граф после небольшой паузы.

– Что уважаемый господин совершенно прав, но он, забыл упомянуть ещё два языка носатых заморских дьяволов, которыми я тоже владею, испанский и французский. А так же немного говорю на арабском.

– Недурно, недурно… – граф изобразил беззвучные аплодисменты. – И это всего за три года?

– Испанский я основательно подтянул во время нашей чилийской операции. Что до остальных – да, решил последовать советам умных людей.

– Да, батенька, в нашем деле без знания языков никуда. – кивнул граф. – А то будешь, в самом деле, «немцем» – как пращуры называли иноземцев за неспособность говорить по-русски. – он подошёл к окну, ща которым на брусчатке сенатской площади кисли весенние снеговые лужи. – Но почему, позвольте спросить, именно китайский?

– В последние несколько лет наши союзники, французы, крепко увязли в тех краях. Вот я и решил, что это может пригодиться.

Юлдашев нахмурился, что-то припоминая.

– Честно говоря, мне казалось, что их интересы распространяются, по большей части, на Тонкин, и в меньшей степени на приграничные земли Аннама. Вон, Ханой, столицу тамошнюю, целых два раза штурмом брали!

– Да, за десять лет. – штабс-капитан наклонил голову. – Вы правы, Александр Евгеньевич, интересы Франции сосредоточены по большей части, в северных, пограничных с Китаем провинциях, а так же на юге, в Кохинхине, где они обосновались довольно прочно. Но беда в том, что и Цинская империя зарится на северные территории. Их вооружённые банды «Белые флаги» постоянно переходят границу и нещадно режутся со своими антиподами, тонкинскими «Чёрными флагами» возглавляемым неким Лю Юнфу. И есть подозрение, что китайские войска, расквартированные там якобы для наведения порядка, закрывают глаза на творимые китайскими головорезами зверства.

– А что они там делят – вы понимаете? – спросил граф. Честно говоря, для меня политические дела всех этих Аннамов, Тонкинов и, прости господи, Кохинхин, всегда были тайной за семью печатями.

– Если очень коротко – то борьба за право торговать дешёвым опиумом. Французские власти, желающие сами получать доход от этой торговли, требуют он властей Тонкина установить в приграничных с Китаем провинциях хоть какой-то порядок, но те не в состоянии этого выполнить, даже если бы и хотели. Но они и не хотят – а, следовательно, большая война, в которую неизбежно будет втянут и Китай, неизбежен, причём в самое ближайшее время. А поскольку это происходит вблизи восточных границ России – я счёл своим долгом…

– Да, в докладах было что-то насчёт военных экспедиций французов в Тонкин. – перебил собеседника Юлдашев. – И вы, значит, решили подготовиться к грядущим событиям и заранее выучить китайский?

– В нашем ведомстве не так много владеющих этим языком, граф. Когда там заварится каша – мне найдётся, чем заняться.

– Регулярная китайская армия – это господам лягушатникам отнюдь не аннамиты и вооружённые тонкинские банды. – граф отошёл от окна и принялся вращать большой напольный глобус, стоящий в углу кабинета на дубовой резной подставке. Нашёл и наклонился к выпуклой поверхности, близоруко сощурившись. – У них ведь и военный флот имеется, не так ли?

– Да, и довольно неплохой, для азиатской державы, разумеется. – подтвердил штабс-капитан. – если хотите, я пришлю вам мой доклад на эту тему.

– Пришлите, голубчик, пришлите. А сейчас, не сменить ли нам обстановку на более, так сказать, приватную? В «Даноне» для меня заказан столик, пообедаем, а заодно обсудим ещё кое-что. Интересы нашего ведомства – они, знаете ли, не ограничиваются действиями французов в Аннаме, да и в других местах – хотя в последнее время Париж стал что-то много себе позволять. Впрочем… – губы графа растянула тонкая улыбка. – кому я это объясняю? Не вы ли не далее, как сегодня утром делали доклад на совещании у Морского Министра как раз на эту тему?

Читатель, знакомый с предыдущими частями этой истории наверняка узнал уже в штабс-капитане, знатоке иностранных языков и специалиста по делам в Индокитае Венечку Остелецкого. Да-да, один из троицы выпускников Морского Корпуса, лихих мичманов, которых судьба через считанные месяцы после выпуска бросила в горнило войны. Той, что началась на Дунае и на Кавказе, но вскоре захлестнула огненным вихрем Балканы, Балтику, Египет и много ещё чего, включая Орудийные залпы этой войны гремели и в Индийском и Атлантическом океанах, и у побережий туманного Альбиона, и даже Североамериканских Соединённых Штатов,

Война разделила троих друзей. Серёжа Казанков начал службу на балтийских мониторах и внёс свою – и немалую! – лепту в разгром британской эскадры, опрометчиво сунувшейся в Финский залив. В дальнейшем он принял участие в американском походе русского броненосного отряда, и закончил её в Чесапикском заливе, где состоялось грандиозное – по меркам Нового Света, разумеется, – морское сражение, закончившееся победой соединённых американских и русских сил над «просвещёнными мореплавателями».

Другой «мушкетёр» (так их нет-нет, да называли в Корпусе'), барон Карл Греве получил назначение на один из тех стремительных клиперов, что развернули крейсерскую войну в океанах. «Крейсер», на котором он служил, ловил жирных британских торгашей у побережий Африки и Индии, освобождал индийских сипаев с островной каторги, куда упекли их британцы, принял вместе со своим кораблём неравный бой с британской крейсерской эскадрой у берегов Занзибара – и едва не погиб, лишившись одной руки. В качестве компенсации за это увечье и прерванную на самом взлёте карьеру (ну какой из него моряк – с культёй вместо кисти!) барон Греве («Гревочка», как называли его друзья) приобрёл молодую жену, бельгийскую аристократку, владелицу судоходной компании, фамильного замка, даму, обладательницу массы достоинств, далеко не последние из которых – броская красота и вулканический, редкий для уроженок Валлони темперамента. Эта любовная история сама по себе вполне может послужить сюжетом для авантюрного романа – достаточно сказать, что познакомились будущие супруги на борту судна, на которой мадам Камилла, потерявшая недавно супруга, крупного бельгийского дельца, путешествовала с целью привести в порядок нервы после пережитой личной драмы. К сожалению – а может, наоборот, к счастью, – скоростной пароход, который очаровательная вдовушка использовала вместо яхты, имел на борту незаконный с точки зрения русских моряков груз, а потому был захвачен и конфискован, причём временно исполнять должность капитана на него послали именно Карлушу Греве, быстро попавшего в сети своей пленницы…

Что до третьего из этой великолепной троицы, Вениамина Остелецкого – то он отправился на Чёрное море, где сперва служил морским артиллеристом и принял деятельное участие в Балканской кампании. Когда же османская Империя вынуждена была заключить мир с Россией, уступив ей Константинополь и европейские вилайеты, и турки послали эскадру, чтобы отогнать вчерашних своих союзников, англичан, англичан от Александрии – принял бой уже под османским флагом, приняв командование одним из захваченных у англичан боевых кораблей. Вместе с другими русскими моряками, составившими экипаж «трофея», он пустил на дно один из лучших броненосцев британской эскадры, и на этом его служба при орудиях и механизмах, под корабельной бронёй, на палубах, выложенных досками из белого тикового дерева – нормальная служба многообещающего морского офицера, сулящая в дальней перспективе адмиральские орлы и командование эскадрой – неожиданно завершилась. Зато началась другая глава в карьере Вениамина Остелецкого – волею судеб, а так же некоего графа Юлдашева он оказался втянут в игры секретных служб, схватился с опытнейшим британским агентом Бёртоном – и с тех пор всё, что связано с его службой неизменно было покрыто плотной завесой тайны. Например – головоломная операция, которую Венечка (не без помощи двух своих друзей, Серёжи Казанкова и «Гревочки») провернул недавно в Южной Америке. Сейчас он состоял в доверенных помощниках всё того же графа Юлдашева, возглавляющего недавно созданный департамент разведки при Морском министерстве – и именно в этом качестве беседовал со своим патроном в Адмиралтействе. И собирался продолжить разговор в менее формальной обстановке, в одном из лучших ресторанов Санкт-Петербурга.

Санкт-Петербург,

Набережная Мойки,

Ресторан «Донон».

Назначенный главной военно-морской разведки, выделенной после войны в отдельное ведомство в рамках Морского министерства, граф Юлдашев предпринял в своей организации решительные реформы практически во всех областях. Одной их таких перемен стали еженедельные совещания в Морском министерстве на котором, кроме самого министра, присутствовали так же высокие чины из флотского командования – их состав менялся в зависимости от рассматриваемых вопросов. Доклады на таких совещаниях делал не столько сам Юлдашев, сколько его сотрудники – старательно пестуемые графом специалисты по анализу разведданных, к числу которых с некоторых пор относился и Венечка Остелецкий.

Вернувшись из Южной Америки и получив долгожданное повышение (правда, пришлось сменить флотское звание на соответствующий ему офицерский чин по Адмиралтейству), молодой человек ожидал, что ему и дальше придётся заниматься подготовкой «морских пластунов», при необходимости выполняя с ними очередные головоломные задания Юлдашева. Но к собственному удивлению, Остелецкий «пришвартовался» за письменным столом – в новом департаменте свежеиспечённому капитан-лейтенанту выделили персональный кабинет, и отныне работа его стала заключаться в анализе огромной горы сведений. Сведения эти поступали из самых разных источников, по большей части, не имеющих никакого отношения к тайным агентам, вроде иностранной прессы и докладов военно-морских атташе в посольствах разных стран.

Поначалу Венечка изо всех сил сопротивлялся новому назначению, не желая, по его собственному выражению, становиться «коллежским советником по Адмиралтейству». Однако же, Юлдашев, разглядевший в молодом человеке иные таланты, помимо умения проворачивать тайные операции, слушать ничего не хотел. И – неожиданно Остелецкий втянулся в новую работу, увлёкся процессом выстраивания из горы заметок, докладных записок, сухих статистических сводок прогнозов, которые, к его удивлению, нередко сбывались. Но даже когда этого не происходило, проделанная работа не пропадала зря – один из важнейших уроков, вынесенных из работы на новом месте стало то, что анализ собственных ошибок порой может оказаться полезнее, чем изучение самых достоверных разведданных.

Кроме еженедельных заседаний у Морского Министра, (одно из них, состоявшееся этим утром, было целиком посвящено состоянию флота Французской республики после окончания войны с Англией), а так же текущих совещаний и обычной, «текучки» работы в кабинетах Адмиралтейства, сотрудники новосозданного департамента частенько встречались и беседовали в неофициальной обстановке – как правило, за обеденным столом, в одном из петербургских ресторанов. Чаще всего это был «Донон», расположенный в доме 24 по набережной Мойки – заведение, не менее престижное, чем знаменитые в высших столичных кругах «Кюба» и «Дюссо». Именно туда и пригласил сегодня Венечку Остелецкого граф – и молодой человек, трясясь в извозчичьей пролётке (Юлдашев предпочитал лишний раз не привлекать внимания к своей персоне казёнными выездами) гадал, о чём пойдёт речь. Мысль о том, что дело ограничится обычным, хотя и изысканным, обедом, даже в голову ему не приходила – у разведчиков, как известно, не бывает «неслужебного» времени, а потому Венечка ничуть сомневался, что за ресторанным столиком разговор пойдёт о делах. Секретных, разумеется – иных у него давно уже не было.

—…Значит, Африка? – Остелецкий подцепил на двузубую серебряную вилку маринованный грибок. – Но у нас там достаточно народа, или я ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. – согласился граф. – После заключения Триестских соглашений ситуация там изменилась разительным образом.Египтяне, вытолкав англичан взашей, турок позвать назад забыли – и это при том, что именно османы более других помогли хедиву в этой войне, – а вот к нашим соотечественникам они вполне благосклонны. Суэцкий канал сейчас под контролем международного консорциума, где Россия играет одну из ведущих ролей, вот и хлынули русские дельцы в Египет. А что? Свято место, как известно, пусто не бывает, оставшиеся после англичан лакомые куски требуется срочно переделивать.

– К сожалению, не только они. – заметил Остелецкий. – В докладах мелькало, что французы там довольно лезут в Египет. У них в Северной Африке крепкие позиции, с опорой на Алжир – вот и не теряют времени.

– Как и турки. – согласился граф. – В самом Египте им не слишком рады, не забыли о веках турецкого господства, но с географией не поспоришь, да и связи Турцией у египтян всегда были крепкие – если не политические, то коммерческие и религиозные наверняка. Да и Аден теперь турецкий, а вместе с ним и всё восточное побережье Красного моря. Вот и получается, что для России в этом наиважнейшем регионе места как бы и не остаётся.

– Ну, это, положим, преувеличение… – Остелецкий покачал головой. – Наши дельцы чувствуют себя в Александрии вполне комфортно, об этом наш египетский атташе регулярно пишет в своих докладах. Иные отчаянные типы даже поднимаются вверх по Нилу, собираются вести дела в самом Судане!

Остелецкий с удивлением покачал головой.

– И что, махдисты не против? Они европейцев, христиан не жалуют – режут, не разбирая кто перед ним, русский или англичанин.

– Так и есть. – подтвердил граф. – Однако, с тех пор, как Махди замирился с египетским хедивом, ситуация постепенно меняется, и мы внимательно за этим наблюдаем. Но там есть и иная возможность, с запада…

Абиссиния? – понимающе кивнул Венечка.

– Да. Большая, густонаселённая страна, одно из первых христианских государств в мире, большая часть населения которой исповедуют христианство монофизитского, дохалкидонского толка – а, следовательно, по мнению наших отечественных отцов церкви, куда ближе к каноническому православию, нежели католики или, не к ночи будь помянуты, лютеране. И здесь для России открывается некий шанс, только вот воспользоваться им следует аккуратно. Так, чтобы это выглядело не как прямое действие Российской Империи, а как частная инициативе её подданных. Так сказать, неофициально – если вы понимаете, о чём я…

– Атаман Николай Ашинов. – усмехнулся Остелецкий. – Казачье воинское поселение в заливе Таджура, что на.

– Именно. До сих пор мы приглядывали за эскападами этого господина издали, не вмешиваясь. Но теперь, когда позиции России вокруг Суэцкого канала и Красного моря упрочились, он, видимо, счёл, что его время пришло, и развил – пока только здесь, в России, – бурную деятельность в попытках найти кого-нибудь, кто окажет поддержку его проекту. Полагаю, и нам пришло время заняться им поплотнее.

– И вы хотите…

– Чтобы вы взяли это на себя. Именно так, Вениамин Палыч, вы всё верно поняли.

Юлдашев раскрыл портфель, который принёс собой, выложил на крахмальную скатерть пухлый бювар. Услужливый официант во фраке сунулся, было, сдвинуть столовые приборы и тарелки, но граф нетерпеливым взмахом ладони отослал его прочь.

– Здесь то, что мы знаем об Ашинове, самые выжимки, разумеется. Если вам понадобятся сырые материалы – я распоряжусь, всё будет предоставлено в ваше распоряжение. С моей стороны одно пожелание – возьмитесь за это дело сейчас же, немедленно.

Он помолчал немного и добавил, уже вполголоса.

– Боюсь, у нас с вами совсем не осталось времени. Этот господин, Ашинов – особа чрезвычайно деятельная, и если мы не вмешаемся прямо сейчас – он, пожалуй, способен наломать дров и напрочь изгадить такую перспективную идею.

Санкт-Петербург,

Роты Измайловского полка.

Выйдя из «Донона», Остелецкий не стал брать извозчика, а пошёл, не торопясь, по набережной Мойки в сторону Крюкова канала. Пересёк Фонтанку по Египетскому мосту и оказался в «Латинском квартале» занимающем изрядную часть Рот Измайловского полка. Это была вотчина студентов – Императорского Университета, Технологического института, Путейского, Института Гражданских инженеров и прочих высших учебных заведений столицы. Здесь, в Четвёртой Роте, он снимал небольшую, но уютную квартирку на третьем этаже дома номер двенадцать, принадлежащего мещанину Кудрявцеву. Вообще-то, подобное жильё в подобном месте никак не подходило для флотского – н то была каста, связывающая своих адептов массой условностей. Когда-то и Остелецкий принадлежал к ней – другой бы на его месте огорчился, лишившись привилегированного статуса, но только не Венечка, испытавший даже своего рода облегчение. Тем более, что требования к офицерам по Адмиралтейству в повседневном быте были заметно скромнее, и это, безусловно, облегчало ему жизнь. В сознании общества он теперь был ближе к чиновникам, инженерам, путейским, а потому другие обитатели доходного дома не удивились такому соседству. Здесь же, поблизости, он обычно и ужинал – в трактире, что расположился в двух домах дальше. Кормили здесь сытно и недорого, что, конечно, так же не подобало капитан-лейтенанту Императорского флота, однако вполне подходило скромному то ли чиновнику, то ли инженеру, каких поАдмиралтейству служит несчитано – и лишь по недоразумению носящему морскую, с серебряными вместо золотых пуговицами форму. Завсегдатаи трактира, как и соседи Остелецкого его присутствием не тяготились, чем он и пользовался – разговоры в трактире велись самые, что ни на есть вольнодумные, без оглядки на чужаков, которых здесь, считай, и не было. У него завелись даже приятели среди студентов-завсегдатаев трактира, в том числе, и весьма революционно настроенных. Эти молодые люди были уверены, что новый знакомый, хоть и носит мундир, но служит в каком-то техническом комитете, а значит – свой брат, интеллигент, вольнодумец. И, соответственно, позволяли себе высказываться при нём довольно откровенно.

Впрочем, к Венечкиной чести следует сказать, услышанное никогда не уходило дальше него самого. Молодой человек полагал, что наблюдение за любого рода неблагонадёжными личностями есть дело чинов жандармского Корпуса и полиции; он же, как профессиональный разведчик, просто обязан быть в курсе умонастроений не только за границей, но и здесь, в своём Отечестве.

Но сегодня Остелецкий ужинать не стал – купил по дороге несколько пирожков у разносчика, попросил дворника поставить самовар, а сам засел за изучение полученных документов. В разговоре с Юлдашевым он сделал вид, что знаком с историей вопроса – но на самом деле, всё, что знал Ашинове, было почерпнуто из нескольких наискось просмотренных газетных статеек. Теперь следовало вникнуть в тему поосновательнее – Юлдашев многое прощал своим «аналитикам», но только не умственную леность и неизбежно вытекающую из неё некомпетентность.

Сверху в бюваре лежала изрядная стопка газетных вырезок. Это было кстати; Серёжа заварил себе чаю покрепче и стал перебирать их, припоминая заодно, что он, собственно, знает о предмете изучения. К его удивлению, получалось не так уж мало.

Итак: некий казачий атаман – кто его знает, на самом деле, атаман он или нет, репортёры изощрялись в остротах, обличая Ашинова в самозванстве, – затеял основать русское поселение в Африке, на берегу залива Таджура. Газеты писали, что земли под поселение посулил Ашинову сам абиссинский негус Иоанн, он же император Йоханныс IV-й, объявивший предприимчивого атамана своим другом. Сообщалось так же, что предприятию якобы благоволил морской министр Шестаков, якобы обещавший выделить поселенцам новейшие винтовки и даже пушки, а так же посуливший отправить для их сопровождения военный крейсер. Всесильный Победоносцев открыто высказывался в поддержку атамана; высокопоставленные церковные иерархи охотно рассуждали о пользе дружбы России и православной Абиссинской империи. Газеты упражнялись в прогнозах и остротах – Ашинова называли то авантюристом, то новым Ермаком Тимофеевичем. Задуманной им колонии то предрекали скорую гибель от рук французов, итальянцев или турок-османов, то, наоборот, предрекали что теперь, после столь счастливо закончившейся войны, никто не посмеет покуситься на бело-сине-красный флаг, и сулили первому российскому воинскому поселению невиданное процветание.