Текст книги "Крымская война. Попутчики"

Автор книги: Борис Батыршин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Правила эти, помимо прочего, дают нам право убедиться в том, что по отношению к остальным нашим соотечественникам так же соблюдаются правила гуманного содержания. А потому я, вместе с врачом «Фьюриеса», истребовал у русского капитана возможность посетить пароход, ставший узилищем для наших матросов. К моему удивлению, разрешение было получено; к нам решил присоединился и мистер Блэксторм, чей интерес в этом случае вполне извинителен. Крое того, нас вызвался сопровождать и русский некомбатант – корабельный врач. Об этом достойном господине у нас еще пойдет речь, а пока...»

III

Гидрокрейсер «Алмаз»

4-е сентября 1854 г.

Сергей Велесов, попаданец

– Господа офицеры, ситуация такова. Сегодня по-здешнему – здешнему, подчеркиваю! – календарю четвертое сентября. Вчера из Варны вышла армада – французы и турки. Англичане провозятся еще день. Сбор назначен у острова Змеиный. Меньше, чем через десять суток суда войдут в Евпаторийскую бухту. Дальнейшее известно из истории: бомбардировка Севастополя, затопление кораблей, осада и сдача города. Мы решили этого не допустить. Осталось понять – что мы, собственно, можем сделать?

– Алексей Сергеевич, кажется, наши… хм... те господа, что сосватали нам это приключение, собирались сбросить союзников в море? Возможно, мы сможем воспользоваться их планами?

Старший лейтенант Краснопольский, командир «Заветного», не присутствовал при недавнем разговоре в кают-компании «Алмаза». Он, как и другие офицеры миноносца, узнал обо всем позже; не видел они и эффектных роликов с танковыми атаками.

– Как вы это себе представляете, Николай Александрович? Раздать матросам карабины, а вас поставить командовать десантом? Много же вы навоюете против целой армии! Или мичмана послать с его маузером, пущай страх наводит?

***

Второй штурман «Алмаза», лейтенант Завирухин, совсем мальчик, с румяными круглыми, как у херувима, щеками и юношеским пушком над верхней губой, густо покраснел. Маузер, который в кают-компании поминали по всякому поводу, превратился для него в сущее проклятье.

Мне уже успели поведать эту байку; все началось еще до войны, с разъяснения начальника воздухоплавательной части Генерального штаба генерал-майора Шишкевича:

«...Пистолеты Маузеры составляютъ непремѣнную принадлежность боевого комплекта аэроплановъ («Фарманъ-XVI»), для дѣйствія тѣхъ лицъ, кои совершаютъ полетъ, причемъ каждому указанному аэроплану должно придавать два пистолета съ соотвѣтствующимъ количествомъ патроновъ...»

«Фарманы» имелись тогда в любом авиаотряде, и многие летуны щеголяли деревянными, на ремнях, коробками пистолет-карбинов. Но время шло, на аэропланах появились пулеметы, и пилоты стали заменять громоздкие изделия «Ваффенфабрик Маузер АГ» на компактные кольты и браунинги. Германские же пистолеты, весьма ценимые армейской офицерской молодежью, пошли на размен. Поддался веянию моды и Завирухин – сторговал маузер у мичмана Энгельмейера за редкостный американский «Сэведж» и дюжину лучшего шустовского. И обнаружил, что носить приобретение так, как носили «сухопутные» офицеры – справа, очень высоко, рукоятью вперед – совершенно немыслимо с морской формой. Пробовал, сходя на берег, надевать пилотскую кожанку и галифе, но немедленно сделался предметом язвительных насмешек авиаторов – эта публика ревниво относилась к своим привилегиям в части обмундирования. В итоге, отставленный от строевой службы маузер занял место на переборке, над койкой, но и тут вышло не слава богу: как-то, в сильную качку, тяжелый пистолет сорвался с крючка и раскроил спящему владельцу бровь. После чего мичман совершил поистине роковую ошибку: поведал доктору Фибиху, что стало причиной травмы. А уж Семен Яковлевич, известный на крейсере острослов, не стал делать из этого врачебной тайны.

***

Краснопольский покосился на побагровевшего Завирухина и милосердно спрятал в усах улыбку.

– Можно снять с «Заветного» пулеметы, да и у вас есть несколько штук. В Крымскую кампанию на суше воевали исключительно сомкнутыми колоннами, так что эффект будет ужасающий.

– В первый раз – несомненно. Но англичане быстро учатся. Да и патронов у нас не бездонная бочка. Пожжем – где новые брать?

– Вы, Алексей Сергеич, рассуждаете так, будто нам одним воевать! Если память мне не изменяет, на Альме англичанам совсем немного не хватило, чтобы обратиться в бегство. Вот пулеметики и добавят им прыти. А патронов мы перед набегом на Зонгулдак приняли до штата, по пять тысяч на ствол. Считаю – надо связываться с русским командованием и предлагать помощь. Опять же, аэропланы – помните, как джентльмены с английского парохода перепугались? Полетают, побомбят – все польза.

– А наши корабли прикроют приморский фланг, – робко вставил мичман Завирухин.

– Ерунду говорите, батенька! – отрезал Зарин. – Уж простите за резкость, но как вы предлагаете сражаться с целой армадой? В открытом море – еще куда ни шло, а у берега нас живо обложат со всех сторон. Пушки у них, конечно, древние, так ведь и «Алмаз» не броненосец. Подойдут на малую дистанцию, и каюк! Вот будь с нами не ваш угольный старичок, а «Мария» или «Кагул» – тогда да, форштевнем перетопили бы, противоминным калибром. Но – не дал Господь.

Я живо представил, какой великолепный погром мог бы учинить дредноут союзной армаде. И ведь обидно как – находись «Императрица Мария» в то утро поближе к «Алмазу»...

"...кисмет, как говорят татары. Не судьба. "

Красницкий пожал плечами. По заведенному порядку ему полагалось говорить первым, но сейчас было не до традиций. Очень уж необычную тему обсуждали сегодня на совете.

Прения меж тем набирали обороты:

– ...это если мы будем одни. А если нам на помощь выйдет Черноморская эскадра? «Алмаз», «Заветный», плюс парусные линкоры Корнилова – сила!

– ...а ну, как не выйдет? Мы с вами знаем, что в прошлый, так сказать, раз, они на это не решились. А если и сейчас струхнут?

– ...наши преимущества – скорость, дальность огня, фугасно-осколочные снаряды. А значит, и воевать следует на просторе, не подпускать противника близко. Иначе они нам такой чугунный дождик устроят, ввек не опомнимся!

– ...торпеды и гидропланы! Неужто не справимся с какими-то деревянными лоханками? Не понимаю вашей нерешительности, господа...

Пора вмешиваться, решил я, но не успел. Разноголосый фонтан реплик и тактических идей прервал фон Эссен:

– Господа, раз начальство нас собрало с обоих кораблей – то уж наверно, оно собирается предложить некий план. Может, позволим уважаемому Алексею Сергеевичу закончить?

– Благодарю вас, лейтенант, – кивнул Зарин. – План заключается не в том, чтобы сражаться с союзниками на сухом пути, – у нас для этого нет подходящих средств, – а в том, чтобы помешать высадке. Или хотя бы настолько ослабить экспедиционные силы, чтобы с ними справились и без нас.

– Значит, бой? – немного помедлив, спросил Краснопольский.

– Верно, Николай Александрович. И по этому вопросу я предлагаю послушать нашего гостя. Прошу вас...

Я встал, откашлялся и развернул к собравшимся ноутбук. На экране возникла схематическая картинка.

– Вот, господа. Это построение ордера союзников во время перехода от острова Змеиный к Евпатории. Составлено на основе известных нам документов.

Для перевозки войск французы выделили пятнадцать линейных кораблей, из них четыре винтовых; пять парусных фрегатов, тридцать пять военных пароходов, восемьдесят парусных транспортов и сорок судов для перевозки провианта. Англичане – полторы сотни больших коммерческих судов, в том числе много паровых. Каждый пароход тащит по два парусника. Еще девять парусных линкоров дали турки. Линейные корабли берут на борт до двух тысяч человек, что, как вы понимаете, снижает их боеспособность до нуля.

Французы выстроили свои линкоры двумя эскадрами. Первая: «Вилль де Пари», сто двенадцать орудий; «Шарлемань» и «Юпитер», по восемьдесят. Далее – «Сюффрен», «Иена», «Маренго», «Фридланд». Винтовой только один – «Шарлемань». Вторая эскадра: «Монтебелло», «Жан Барт», «Анри IV» и так далее, всего семь вымпелов. Винтовой – «Жан Барт». Флагман конвоя – винтовой «Наполеон».

Вы, как морские офицеры, должны понимать, что управлять таким плавучим цирком почти невозможно. Он способен только ползти вперед; любые маневры приведут к тому, что колонны смешаются в гигантский, неуправляемый клубок.

Офицеры закивали, задвигались, стараясь рассмотреть картинку на экране.

– Далее. Охранение целиком на англичанах. Они идут в походном ордере, но могут быстро перестроиться в боевой. Винтовые линкоры тянут на буксире парусных собратьев, но, если припрет, выйдут из колонн и образуют отдельный отряд.

Пароходофрегаты, вроде нашего знакомого «Фьюриеса», и винтовые корветы идут во внешнем охранении. Его усиливает немалое число вооруженных пароходов. В-общем, чтобы дорваться до кораблей с войсками, придется сначала пройти британцев.

– Скорость дает нам свободу маневра, – заметил Зарин. – Можно обозначить свое присутствие на фланге построения, дождаться, когда английская колонна выдвинется навстречу, а потом отойти и нанести удар с другого фланга. Покуда опомнятся, успеем наломать дров; да и перестроения добавят сумятицы.

– В-общем, я так и предполагал, господин капитан первого ранга. Кроме того, мы заранее рассмотрим караван с воздуха и наведем на него «Алмаз» и «Заветного».

– Вот бы и Черноморский флот помог! – снова встрял Завирухин. – Пусть парусные, зато много! Милое дело: мы разгоним охранение, а им уж транспорта добивать. Разлюбезное дело!

– А почему бы, собственно, и нет? – поинтересовался из дальнего угла Лобанов-Ростовский. – Простите, господа, я авиатор, и в корабельных делах мало смыслю; но, ежели договориться с Нахимовым и вместе задать англичашкам с лягушатниками отменную взбучку?

– Договариваться надо не с Нахимовым, князь. – ответил Марченко. – Он командует эскадрой Черноморского флота и подчинен Корнилову и Меншикову. Да и не успеем: пока добежим до Севастополя, пока убедим, что мы не бесовское наваждение и не аглицкие подсылы, союзнички не то, что до Евпатории – до Балаклавы дойдут!

– Так можно на аппарате! Вон, мичман на мое место сядет, и вперед, с ветерком!

– Вы это серьезно, князинька? – усмехнулся Эссен. – Сами знаете нрав наших «Гномов», над морем дальше двадцати миль и не думай лететь, непременно свалишься...

– Опять же, станут ли слушать? – добавил Марченко. – Одно дело, прийти туда всем отрядом: встанет «Алмаз» на рейде, так уж не отвертятся. А в то, что мичман сумеет хоть в чем-то убедить адмирала Корнилова и его светлость князя Меншикова я, простите, не верю. Представьте – спускается с неба аппарат, плюхается на воду и подруливает к Графской пристани. Из него вылезает насквозь подозрительный тип: с ног до головы затянут в кожу, на лбу консервы, на боку маузер, рожа в копоти, и на весь Севастополь разит жженой касторкой. Вылезает и говорит: «А подать сюды адмиралов и генералов, сейчас я им растолкую, как Крым от супостата оборонить!»

Офицеры заулыбались. Я едва сдержал смех, представив себе картину, столь живо написанную лейтенантом. На князя было жалко смотреть: он сидел, багровый от злости, и потел. Завирухин, которому снова припомнили злосчастный маузер, молча страдал в углу.

– А что, Константин Алексаныч, а может сами? – не унимался пилот. – А я вас так и быть, подброшу, по старой дружбе. Возьмете светлейшего за манишку, и объясните, что к чему. Как князь князю – неужто не выслушает?

Я дождался, когда иссякнут ехидные комментарии и продолжил:

– Так или иначе, а на помощь Корнилова я бы пока не рассчитывал. Кое-кто из наших историков полагает, что у него был шанс атаковать этот неповоротливый караван в море и привести его в расстройство. Корнилов и настаивал, но командиры кораблей не поддержали. Формально силы практически равны: у Корнилова четырнадцать линкоров против десяти и двух больших фрегатов у англичан, но ведь в их числе два паровых линейных корабля и большой винтовой фрегат. Вот, смотрите...

На мониторе замелькали фотографии кораблей Королевского флота. Вот они в походном ордере, в гавани, вот в доке, на ремонте. Неуклюжие громадины с несколькими ярусами пушечных портов, лес мачт, несущих полное парусное вооружение. Посреди палубы – огрызок трубы, жалкое подобие тех, что высились над крейсерами и броненосцами.

Зарин побарабанил пальцами по столу.

– Что ж, господа, нет никаких сомнений, что в артиллерийском бою мы размолотим любой из этих плавучих сараев. Единственная сложность – их количество. Умело маневрируя, мы сможем бить винтовые линкоры по одному. Сколько, вы говорите, у них?

– Два. – немедленно ответил я. – «Агамемнон», девяносто пушек, машина в шесть сотен индикаторных сил, и «Санс Парейль», семьдесят пушек, три с половиной сотни сил. У него, правда, хронические проблемы с машиной. Сейчас с эскадрой только он, «Агамемнон» под флагом адмирала Лайсонса отправился в разведку. Есть еще три французских парусно-паровых линкора, но они перегружены войсками до полной небоеспособности.

Фон Эссен поднял руку.

– Говорите, Реймонд Федорович. – разрешил Зарин.

– Я, господа, вот чего не понял, – начал командир авиаотряда. – вы что же, собираетесь и с "Алмаза" стрелять? А как быть с аппаратами? Если кто забыл, они стоят открыто, шесть вместо четырех, повернуться негде! Несколько осколков – и до свидания, никто никуда больше не полетит. Да что там осколки! Вон, по субмарине недавно постреляли, так мотористы потом целый список повреждений выдали, от тряски и пороховых газов. А тут – натуральный морской бой!

Про запасы газолина я молчу: одна шальная бомба, и мы превратимся в великолепнейший костер. Как хотите, а я категорически против. Наше дело – принимать и обслуживать гидропланы, а не из пушек палить!

Возразить было нечего. Моряки и пилоты переглядывались, вполголоса обменивались репликами. Зарин озадаченно нахмурился, он явно не ожидал такого поворота.

– А в чем собственно, сложность, господа? – снова заговорил Лобанов-Ростовский. – Реймонд Федорович прав, не стоит устраивать канонаду, пока аппараты на палубе. А если их оттуда убрать?

– Куда убрать-то, князинька? – устало осведомился Марченко. Ему надоели озарения непоседливого наблюдателя. – Предлагаете в море вокруг шлюпки болтаться? Так волны аппарат за час на щепки разберут получше любых осколков.

– Зачем шлюпки? На угольщик! На трофей турецкий, будь он неладен! Палуба просторная, грузовые стрелы – чего вам еще? И газолин перекидаем, он же в бочках. И будет у нас этот, как его... авиатендер!

В кают-компании стало тихо. Офицеры удивленно уставились на Лобанова-Ростовского.

Да сами посудите, господа! – продолжал он, довольный всеобщим вниманием. – Сколотим пандус, материал есть – запасной рангоут с "англичанина". Работы на сутки, даже ангар можно оборудовать. Из досок и парусины, как на «Николае Первом».

– А знаете, прапорщик, – произнес после недолгой паузы пилот. – Мне, пожалуй, следует принести вам извинения. Вы, оказывается, не только из пулемета стрелять умеете. Вы еще и слова употребляете... всякие. «Авиатендер» – это надо же было вспомнить!

Марченко вспоминал о чине своего наблюдателя лишь когда был особенно им доволен. А это, при неуемной натуре князя, случалось нечасто.

– А то как же! – ухмыльнулся летнаб. – Нас, чай, не на конюшне строгали, кое-что можем. Я тут прикинул...

Ай да князь, подумал я, ай да сукин сын! Никто не додумался, а он... Простейшее решение: переоборудовать пароход в авиатендер, а «Алмаз» сделать тем, чем он был при Цусиме – крейсером второго ранга. Не «Олег» конечно, даже не «Аврора», но артиллерия у него неплохая. Перед набегом на Зонгулдак старенькие гочкисы калибра семьдесят пять и сорок семь мэмэ заменили стодвадцатимиллиметровками Канэ. Вместе с тремя противоаэропланными пушками Лендера получается солидная огневая мощь. Но чтобы правильно ее употребить эту мощь, нужно – что? Правильно, разведанные. А разведка – это связь...

– Прошу прощения, Алексей Сергеевич, – обратился я к Зарину. – Прапорщик дело говорит. Использовать угольщик как авиатендер – отличная идея. И вот что можно сделать сверх того...

И выложил на стол рацию в пластиковом чехле.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Летающая лодка М-5

Бортовой номер 37

7-е сентября 1854 г.

лейтенант Реймонд фон Эссен

Вот это я понимаю – силища! – проорал Эссен, перекрывая трескотню «Гнома». – В жизни не видел ничего подобного! Ксерксова армада!

Накануне лейтенант вспоминал, как в тринадцатом году участвовал в маневрах Черноморского флота. Тогда в его составе еще не было кораблей, способных нести аппараты. Эссен на своем F.B.A. летал с береговой станции, и надолго запомнил величественную картину бригады линкоров под флагом вице-адмирала Эбергарда. «Иоанн Златоуст», «Ефстафий», «Пантелеймон», «Три Святителя», «Ростислав» – стена угольного дыма, затягивала полгоризонта, укрывая державшиеся за броненосной шеренгой крейсера «Кагул» и «Память Меркурия».

Но здесь...

Насколько хватает глаз, на поверхности моря – корабли. Над водой повисла рваная черная пелена, и в разрывах мелькают мачты, паруса, паруса, паруса... Глаз с трудом различает в этом грандиозном построении отдельные кильватерные колонны: порой они движутся уступами, с неравными интервалами. Видно, как пароходы, надрываясь, тянут за собой парусные транспорта – пенные валы расходятся из-под колесных кожухов, сливаясь с кильватерными струями соседей. Все море в дыму и белесых полосах.

Флот. Армада. Орда.

– Как же вас... э-э-э... топить, таких страшных? – осклабился Лобанов-Ростовский. Он сидел на месте эссеновского наблюдателя, Кобылина. Тот был изрядно недоволен и даже повздорил с командиром, но куда там! Прапор вовремя сообразил, что в этой операции на первом месте роль будут не бомбы и даже не его любимый «Льюис», а маленькая черная коробочка, которую гость продемонстрировал на совете.

И вот, пожалуйста: князь первым разобрался в кнопочках и рубчатых колесиках, и теперь драгоценную машинку доверяли только ему.

Что ж, все верно, подумал фон Эссен. Эта штучка сейчас важнее любого из аппаратов. Гидропланы – глаза отряда, но пока долетишь до своих кораблей, пока сбросишь вымпел, да пока его выловят и откупорят... А тут – сразу. «В реальном времени», как говорит пришелец.

«...необычная фраза – разве время может быть «нереальным»?

Эссен завалил аппарат на крыло, М-5 послушно описал широкую дугу. Теперь они шли довольно низко; в глазах рябило от мелькания мачт и белых полос на черных бортах.

Это тоже проблема, отметил Эссен. Их всех, а наблюдателей в особенности, хорошо натаскали на распознавание силуэтов кораблей. Любой пилот с любого ракурса опознает что «Гебена», что «Кагул», что родную авиаматку. А эти – все на одно лицо: три, реже две мачты, ровный брусок корпуса, иногда – огрызок трубы. Колесные пароходы выделялись массивными кожухами, но и они как близнецы-братья: поди, отличи какой-нибудь «Могадор» под триколором Второй Империи от «Файербранда», на чьем гафеле плещется «Юнион Джек»?

А вот этот опознать проще: изящный в своей громоздкости корпус, пушечные порты, в три ряда опоясавшие высоченный борт, две трубы пачкают черноморское небо копотью. «Наполеон», шедевр великого судостроителя Дюпюи де Лома. Не плавучая батарея, не переделка парусного корабля – винтовой линкор специальной постройки, символ французского превосходства на море. Девяносто пушек, двадцать два пексановых орудия на гондеке и верхней палубе; мощнейшая для своего времени девятисотсильная машина. Французы основательно подошли к проектированию – у них получился корабль совершенно нового типа, оснащенный всеми техническими новинками. Под парами «Наполеон» развивал немыслимые для британских «Бленхеймов» тринадцать узлов. За это пришлось расплачиваться скромным запасом хода и высокой, в полтора раза больше чем у «одноклассников», стоимостью, зато теперь «Наполеон» представлял некоторую опасность даже для «Алмаза» с его девятнадцатью узлами. Правда, угроза была скорее гипотетической – дальность стрельбы гладкоствольных пушек не идет ни в какое сравнение с дистанциями, доступными нарезным скорострелкам.

Забавно, усмехнулся фон Эссен, пушки французской системы будут бить по французским же судам! Впрочем, в охранении каравана идет Роял Нэви, а русским «Канэ» и «гочкисам» не впервой дырявить борта кораблей, заложенных в Чатаме и Ньюкастле.

***

Летнаб вытащил пулемет и принялся пристраивать его на самодельный шкворень. Кокпиты М-5 лишены турельных установок и приспособления для ружей-пулеметов Мадсен и «люсек», которыми вооружали гидропланы, приходилось мастерить кустарно, силами авиаотрядов. Лейтенант пихнул Лобанова-Ростовского локтем, а когда тот оглянулся – помотал головой. Патроны следовало экономить.

Князь пожал плечами, но спорить не стал. Извлек из парусиновой сумки, привешенной к внутренней стороне борта, массивную ракетницу. Переломил, впихнул в казенник картонный патрон, прицелился. Ракета, прочертив дымную полосу, воткнулась в воду саженях в десяти по курсу «Наполеона». Это сколько угодно, ухмыльнулся Эссен, сигнальных ракет на «Алмазе» полно. Пусть лягушатники понервничают.

Это был уже третий визит к каравану. В прошлый раз Марченко рискнул пройти на бреющем совсем низко, на уровне палуб, между двумя колоннами пароходов, волокущих на буксире транспорты с войсками. И нахально подрезал одну из "сцепок" – заложил крутой вираж прямо перед бушпритом пароходофрегата, не обращая внимания на суматошную пальбу из ружей. Лобанов-Ростовский рассказывал, как «англичанин» в панике обрубил буксирные концы и выкатился из строя, а лишенные тяги парусные калоши навалились друг на друга бортами и сцепились реями – видимо, рулевые при виде гидроплана в панике попрятались. Что ж, и то польза...

***

Прапорщик продолжал клацать ракетницей, одну за другой, выстреливая по французскому линкору сигнальные ракеты. Вот красная рассыпалась искрами о борт; белая мелькнула над самой палубой, еще одна красная отскочила от какой-то снасти и упала, брызгая огнем, на шканцы. Вокруг нее тут же засуетились люди. Замелькали ватные комки дыма – с корабля отвечали ружейным огнем.

«Ну нет, это мы уже проходили! Пуля Минье, конечно, дура набитая, но ведь может сдуру и угодить, куда не надо! Вон их сколько, стрелков, кому-то в конце концов повезет – просто по закону больших чисел. Так что хватит, пожалуй, наглеть...»

Эссен решительно повел аппарат в набор высоты. Черно-белый плавучий сарай с трехцветным флагом на корме, именуемый «винтовой линейный корабль «Наполеон», ухнул вниз. Прогулка закончена, пора домой. Следующий визит англо-французской армаде они нанесут уже не в одиночку – и не налегке. Это будет совсем скоро, завтра. Союзникам понравится.

II

Транспорт «Дениз бога»

7-е сентября 1854 г.

Сергей Велесов, попаданец

На трофейный угольщик я отправился по просьбе фон Эссена. Турецкую посудину спешно превращали в авиатендер; дело это требовало хозяйского пригляда, ведь теперь авиаторам предстояло действовать именно отсюда.

На «Морской бык» (так переводится с турецкого «Дениз бога») меня сопровождал эссеновский наблюдатель Кобылин. Летнаб был неразговорчив: он тяжело переживал «предательство» командира, который отправился в полет с Лобановым-Ростовским. И хмурился всякий раз, когда я щелкал тангентой, вызывая «Тридцать второго».

«Тридцать второй» – это теперь позывной прапорщика. Князь действительно лучше других освоил рации и пожинал заслуженные плоды.

Фон Эссена ждали над «Морским быком» минут через десять, делать было совершенно нечего. Я облокотился на ограждение мостика и принялся лениво озирать палубу.

***

Пароход «Дениз бога» (2500 тонн водоизмещение, 1200 индикаторных сил, порт приписки Измир) на поверку оказался не совсем угольщиком. Это был английский сухогруз, конфискованный турками с началом войны в каком-то из левантийских портов. Новые владельцы немилосердно обошлись с судном – два из трех вместительных трюмов, приспособленных под генераль карго, сделали насыпными. Сейчас они на три четверти завалены дрянным маслянистым углем из провинции Зонгулдак; в носовом, оставленном в первозданном виде, нашлось некоторое количество строительного леса – доски, брусья, бревна. Это было как нельзя более кстати: уже четвертый день на палубе «турка» стучали молотки и визжали ножовки. Сооружали пандус для гидропланов, а из остатков пиломатериалов сколотили трехъярусные нары для пленных англичан. Они сами и работали за плотников – после того, как боцман Терентий Перебийвитер, приставленный приглядывать за работами, посулил поощрительные порции рома.

Баталерки отряда эта щедрость отнюдь не истощила: немало крепчайшего, черного, как деготь, пойла было взято на «Фьюриесе» вместе с другой провизией. Бочки с солониной, маслом и говяжьим жиром, кули сухарей, муки и гороха навалили на дощатые щиты, уложенные поверх груд угля. Подакцизный же товар – ром, джин, бренди – заперли в канатном ящике, приставив к нему матроса с карабином. Во избежание.

Более изысканные напитки отправились на русские корабли вместе с богатой обстановкой и столовым серебром кают-компании: боцманы с буфетчиками своего не упустили.

Не обошлось и без курьезов. В списке взятого на «Фьюриесе» добра фон Эссен обнаружил бочонка чистого спирта и немедленно наложил на него лапу. Мичман Арцибашев, занимавшийся на правах ревизора учетом и распределением трофеев, пытался спорить, но лейтенант и рта ему раскрыть не дал. «А вот кончится газолин, мне что же, на духе святом летать? Нет уж, голубчик, мотор силой молитвы не заведется, ему горючку подавай! А этот спиритус вини – милое дело, девяносто пять оборотов, готовое топливо! Развести на треть керосином, касторки в маслобак – лети, не хочу!»

На вопрос, где он возьмет бочку керосина, фон Эссен лишь ухмыльнулся. Сразу после совета, на котором был оглашен факт Переноса, авиаторы учинили ревизию горючих жидкостей. Самый большой запас, железная бочка с выдавленным на боку клеймом «Бр. Нобель» на две трети заполненная керосином, отыскалась в боцманской каптерке, заваленной банками краски, кистями и комками ветоши. Боцман сражался за нее, как гладиатор: «Да что ж такое деется, вашсокобродие, хас-с-спадин капитан первого ранга! В чем же я тяперя кисти буду отмачивать? А краску чем разводить? Соплями?» Но требования стратегии взяли верх, находка поступила в безраздельное распоряжение фон Эссена. В тот же день он со скандалом изъял у доктора Фибиха двухведерную аптечную бутыль касторового масла; еще одну, поменьше, раздобыл на «Заветном» Марченко.

Врач с миноносца поносил князя последними словами; не рискнув вступать в препирательства с огромным, косая сажень в плечах, эскулапом, пилот попросту спер касторку из лазарета, воспользовавшись отсутствием законного владельца.

Девяностапятиградусный спирт – собственность Королевского Флота! – в сочетании с неправедно нажитой касторкой и боцманским керосином, существенно пополнил запасы ГСМ. Фон Эссен пообещал лично побить по морде в кровь всякого, кого поймает за употреблением драгоценного продукта внутрь. В качестве меры профилактики, он оделял страждущих черным ямайским ромом, позаимствованным из офицерского буфета. "Пусть уж лучше эту дрянь пьют, чем спиртягу переводят, храпоидолы!

***

Разграбление обреченного "Фьюриеса" заняло более полутора суток и отнюдь не ограничилось запасами провианта и спиртного. На "Алмаз" свезли все, что смогли открутить, отодрать, отпилить: паруса, канаты, и прочее судовое имущество. Нарядная капитанская гичка из дерева махагони заняла на рострах место потерянного при Переносе вельбота. Выгребли, на всякий случай, порох и свинец из крюйт-камеры; не забыли ящики с капсюлями для ударных ружей. Господа офицеры хвастаются друг перед другом винтажными пистолетами и револьверами, абордажными палашами. Элегантная модель «Фьюриеса» сменила капитанский салон пароходофрегата на алмазовский, а огромное штурвальное колесо с гравировкой по бронзовому обручу «H.M.S. Furious», красуется теперь на переборке кают-компании «Заветного». Еще бы, первый за хрен знает сколько лет боевой корабль европейской страны, принужденный к сдаче в бою!

Я тоже обзавелся сувениром: капсюльным «дакфутом» он же «утиные лапки» – экзотическим пистолем с тремя стволами веером. Стреляло это чудо оружейного искусства залпом, по принципу «хоть какая, а прилетит». Я немедленно опробовал приобретение на шканцах «Алмаза», до судорог перепугав жирную крачку, выбранную в качестве мишени.

Но вернемся на «Дениз бога». Греки-левантийцы, из которых, в основном, и состояла команда, отнеслась к смене флага с философским спокойствием. Тем не менее, мичман Солодовников, назначенный командовать трофеем, тут же занялся кадровыми перестановками: нет, он не ждал от греков какой-нибудь пакости, но вот темп их работы, по-восточному неспешный, не устраивал мичмана категорически. Здраво все взвесив, Солодовников разбавил коллектив машинного отделения и кочегарок британскими спецами. Этим, как и их левантийским коллегам, мичман посулил русский матросский рацион. Попробовав макароны, желтую от масла кашу вдобавок к американской консервированной говядине и компоту из чернослива (авиаматка снабжалась лучше других кораблей Черноморского флота, кроме, может быть, Подплава), англичане взялись работать не за страх, а за совесть. От твердокаменного сыра и «дохлого француза» (так в Роял Нэви издавна называли казенную солонину, приобретавшую после месяца плавания натуральный трупный запах) они теперь отворачивались с презрением. Это не раз становилось причиной конфликтов с остальными моряками «Фьюриеса», так что Солодовников принужден был разместить машинистов и кочегаров отдельно от недавних сослуживцев.

***

Солонина и стала причиной сегодняшней склоки. Устроил ее не кто иной, как доктор Семен Яковлевич Фибих. Он явился на «Дениз бога» в обществе англичан-некомбатантов: судового капеллана, врача и некоего хлыща с манерами кокни.

Прибыли они не просто так, а с инспекцией: проверить условия содержания пленных. Чем-то знакомым повеяло от этого, чем-то затхлым, донельзя опротивевшим еще дома, в девяностые. И когда Фирбих заявил, что военнопленных заставляют работать и кормят порчеными, низкокачественными продуктами, а кокни – разумеется, корреспондент самой демократической в мире прессы! – установил на палубе музейного вида фотокамеру, чтобы запечатлеть замученных русскими варварами англичан, меня натурально затрясло. Ничего не могу с собой поделать: ну, похож этот эскулап-мемуарист на наших правозащитников, есть в нем некий породный признак, душок...