Текст книги "Крымская война. Попутчики"

Автор книги: Борис Батыршин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

I

Недалеко от турецкого берега

ПСКР «Адамант»

майор ФСБ Андрей Митин

Картинка была ясной и четкой. Не дрожала, как это нередко бывает при съемках с дрона, а плавно поворачивалась, подчиняясь едва заметным шевелениям джойстика.

Расширяющийся конус черного дыма пересекал линию прибоя и растекался над грядой песчаных дюн. «Повезло, – буркнул Леха, – будь ветер с моря, хрен бы мы чего разглядели, все бы дым закрыл…»

Носовая оконечность субмарины разворочена: лохмотья металла, перекрученные ребра шпангоутов, вырванные с корнем механизмы. Песок на много шагов вокруг испятнан копотью, усеян кусками металла. Несколько крупных обломков торчат из воды возле борта.

– Вон там – еще один. – подал голос Леха. – Снова абрек, прям из «Хаджи-Мурата.

Изображение скачком приблизилось. На песке, шагах в трех от линии прибоя, валялся человек. Короткий то ли халат, то ли бешмет, огромная, на кавказский манер, папаха. Рядом, на песке винтовка. Точнее, ружье – поправился Андрей, – ясно виден прихотливо изогнутый приклад и тонкое, длинное цевье.

– Можно поближе?

– Да с полпинка!

Картинка накренилась, на мгновение ушла вниз. «Горизонт» завис метрах в пяти над пляжем; потоки воздуха от несущего винта подняли миниатюрную песчаную бурю… Андрей подкрутил колесико, приближая изображение. Теперь ружье занимало большую часть экрана.

«Не ошибся – кремневый самопал персидской или арабской работы. Для 1916-го года – архаика.»

Это был уже пятый труп. Типичный башибузук с кривым восточным кинжалом за кушаком и древним самопалом. И босой – может, не захотел мочить обувку, когда полез на субмарину? Шайтан его теперь разберет...

– Еще кружок? – спросил Леха. Ему надоело рассматривать невезучего абрека. – Подводников все равно нет, только эти.

Беспилотный вертолет битых четверть часа обнюхивал пляж, разыскивая кого-нибудь из экипажа подводной лодки.

– Похоже, все остались в отсеках. Ладно, возвращаемся. Все, что надо, я уже увидел.

***

– Итак, Андрей Владимирович... – Фомченко постучал мундштуком беломорины по корешку блокнота. Генералу хотелось курить, но нарушать строгие флотские порядки он не решался. – Вы можете сделать выводы относительно того... м-м-м... в каком мы времени? Сидите, сидите... – добавил он, видя, что Андрей собирается вскочить. – Давайте, так сказать, в рабочем порядке.

– К сожалению, товарищ генерал-лейтенант, твердой уверенности у меня нет. Подводная лодка, как мы и предполагали, относится к началу двадцатого века. Год пятнадцатый-шестнадцатый, если точнее. А вот с обнаруженными телами загвоздка. Одежда, оружие – все наводит на мысль о более ранних временах.

– Насколько ранних? – спросил Кременецкий. Голос у него был резким, отрывистым. – Поточнее, товарищ майор!

– Поточнее не получится. Облик убитых могут относиться и к 1905-му и к 1875-му годам. Если подержать в руках ружья, сказал бы точнее, а так – нет, не могу.

– Но не 1916-й?

– Скорее всего нет, хотя, кто его знает? – пожал плечами Андрей. – Турецкие иррегуляры могли таскать дедовские карамультуки и столетней давности.

– Неконкретно... – буркнул Фомченко. – Предположения, догадки... Кофейная гуща, майор!

– Как есть, товарищ генерал-лейтенант. Для уверенных выводов данных мало. Рыбацкую деревню, -она в двух шагах от лодки, – тоже можно датировать хоть началом девятнадцатого, хоть началом двадцатого века. Обитатели – оборванцы, крытые соломой халупы, трухлявые шаланды, сети – и все. Вот если бы заглянуть вглубь суши...

– В десяти километрах от береговой линии должно проходить грунтовое шоссе. – заговорил штурман. – Построено, если верить справочнику, в 1913-м. Можно посмотреть.

– М-м-м? – генерал посмотрел на Леху.

– Дадите команду – посмотрим. – отозвался тот. – Для нашей птички десять верст не крюк.

Леха верен себе: никакого чинопочитания. Впрочем, что ему сделается, незаменимый, блин, специалист...

Вчера, при возвращении на «Адамант», «Горизонт», по выражению оператора, «словил глюк» – в последний момент завалился на бок, покалечив несущий винт и чуть не сломав хвостовую балку. Леха всю ночь провозился, устраняя последствия жесткой посадки. Справился. Устранил.

– А теперь послушаем начальника научного... хм... цеха. – Фомченко повернулся к Рогачеву. Тот хмыкнул, давая понять, что оценил шутку.

– Ситуация такова: радио– и телевещание в эфире отсутствует, промышленные помехи – тоже. Только атмосферные, естественного происхождения. Три раза принимали морзянку, судя по грязному сигналу – искровые передатчики начала прошлого века. Минимум два разных, передачи шифрованная, содержимое...

– Значит, все же Первая Мировая? – перебил Фомченко. – Вы уверены, товарищ инженер?

– Уверен. – кивнул Рогачев. – То есть уверен, что передатчик работал в этом диапазоне. Понимаете, у нас чувствительная и широкополосная аппаратура; из любой точки Черного моря гарантированно приняли бы сигналы стационарных радиостанций из Севастополя, Варны, Стамбула, судовых радиостанций Черного моря, а при благоприятных условиях – Афины, Рим, Багдад, все восточное Средиземноморье. А тут одиночные передачи! Такое впечатление, что они вроде нас, попаданцы... то есть... в общем, они тоже не отсюда. Я склонен полагать...

– Яснее, будьте любезны! – взревел генерал. – Полагать он склонен! Излагайте точно и четко, вы на военном корабле, а не на кухне у тещи!

Рогачев неуверенно оглянулся на Андрея. Тот незаметно сделал успокаивающий жест – не тушуйся, все путем.

– Увы, товарищ генерал-лейтенант, без предположений обойтись трудно. У нас были всего сутки, чтобы изучить данные с груздевского оборудования, и товарищ Рогачев высказал гипотезу, что...

– Вот раз он высказал – пусть и докладывает! – перебил Андрея Фомченко. – Только коротко и ясно!

– Коротко...хм... – помялся инженер. – Если совсем коротко: профиль энергетических колебаний в момент срабатывания Пробоя указывает на то, что мы в 1854-м году. Но вот с захваченной массой не все понятно.

– Теоретически, временной интервал связан с массой перемещаемых во времени. – подхватил Андрей. – Раз мы оказались там, куда собирались попасть – то и перенесенная масса должна быть та, на которую изначально настраивалась аппаратура «Пробоя».

– Это я и хотел сказать! – закивал Рогачев. – Видите ли, «Адамант» куда меньше кораблей экспедиции. Когда его втянуло в Воронку, сработало нечто вроде закона сохранения: по дороге мы как бы зацепили что-то еще, уравняв соотношение «масса-время».

– И это «что-то еще» – немецкая подводная лодка? – поднял брови кавторанг. – Не сходится. Мы – семьсот сорок тонн водоизмещения, субмарина еще полтораста...

– Сто двадцать восемь, – вставил Андрей.

– Тем более! Один БДК четыре четыреста в перегрузе, не считая «Помора»! Не получается, товарищ инженер!

– Это если лодка была одна. – ответил Рогачев. – А если нет?

– Хотите сказать... – насупился Фомченко, – что эта ваша гребаная Воронка могла захватить из шестнадцатого года еще один корабль?

– Другого объяснения не вижу, товарищ генерал-лейтенант. Воронка перехода накрыла круг диаметром максимум, мили в полторы, а значит...

– Еще одна лодка?

– Это вряд ли, – покачал головой Андрей. – Черное море – не Атлантика, тут немцы волчьими стаями не ходили. Вряд ли в этот круг могли попасть сразу две субмарины.

– А если пароход? – спросил Кременецкий. – Немцы частенько всплывали и топили торгашей артиллерией. Или подрывными зарядами.

– В принципе, реально. Хотя, чтобы вот так совпало... нет, не думаю. Маловероятно.

Фомченко смял папиросу, обсыпав столешницу крошками табака.

– Ладно, со временем определились. Предлагаю двигаться к востоку вдоль берега, пока ситуация не прояснится. Или вглубь суши заглянуть, как предлагает товарищ... вот он. – генерал мотнул головой в лехину сторону. – Если мы в 1854-м, то бояться нечего, противников у нас нет.

– У турецкого берега должно быть полно мелких суденышек. – вставил Андрей, – Обнаружим с «Горизонта», догоним, расспросим...

– Решено! – повеселел Фомченко. – Будем брать языка.

– Взять-то можно. – покачал головой Кременецкий. – Поймать каботажника, всего делов... А вот с расспросами... кто-нибудь знает турецкий?

Повисла неловкая пауза.

– Ничего... – крякнул генерал. – Жить захотят – все расскажут. Мне вот куда интереснее, откуда взялись эти ваши, Рогачев, радиопередачи. Кстати, расшифровывать не пробовали?

Инженер развел руками.

– У меня нет шифровальщика. – торопливо вставил командир «Адаманта». – На пээскаэр по штату не положен, как и переводчик.

– Не положено ему... – брюзгливо буркнул Фомченко. – А в прошлое кататься тебе по штату положено? Раз приказано расшифровать – исполнить и доложить, а про штаты дома будешь рассуждать. Если вернешься. Все ясно?

II

Из книги Уильяма Гаррета

«Два года в русском плену.

Крымская эпопея»

«Мне, как и моим товарищам по несчастью, и раньше доводилось встречать русских морских офицеров. Их мундиры хорошо нам знакомы; они мало отличаются от формы, принятой во флоте Ее Величества. А вот облик тех, кто поднялся на палубу «Фьюриеса» в иных обстоятельствах вызвал бы у нас недоумение. Но увы, к этому моменту большинство из нас находились уже в расположении духа, близком к отчаянию, а потому потеряли способность удивляться. Лишь на немногих лицах была написана решимость и стойкость, которую, способна дать человеку лишь вера в Господа; остальные несли маску отчаяния и тупой покорности Року.

Форма русских офицеров не походила ни на что, виденное нами прежде. Как и стремительный катер, доставивший их на «Фьюриес»; как и убийственная точность пушек, поражавших фрегат с огромного расстояния. Но более всего меня поразили их взгляды.

Офицер, принимавший из рук мистера Лоринга шпагу вместе с капитуляцией фрегата, смотрел на нашего капитана, будто на гостя из потустороннего мира. Этот русский, несомненно, прекрасно владел английским языком; однако вопросы его прозвучали сбивчиво, словно речи нерадивого школьника. Было ясно, что он испытывает крайнюю степень недоумения и с трудом понимает, что происходит.

Те же чувства владели и его соплеменниками. Даже матрос, стоявший у трапа с винтовкой, рассматривал офицеров и матросов Ее Величества, будто уродцев из паноптикума. Но стоило русским заговорить...

Мы не поверили своим ушам, когда он заявил, что мы являемся подданными королевства Пруссия (русский офицер назвал нас германцами) и служим Османской империи. Когда мистер Лоринг указал на британский флаг – увы, спущенный! – он заявил, что мы, в нарушение законов войны, подняли этот флаг для того, чтобы выдать себя за англичан, которые, по его мнению, являются союзниками Российской Империи в этой войне!

После этих слов на палубе «Фьюриеса» воцарилось гробовое молчание. Офицеры и матросы переглядывались, будто спрашивая друг друга – не ослышались ли они? В иной ситуации можно было бы заподозрить русского в недостойном глумлении над побежденными, но тон голоса, и, главное, выражение его глаз, не оставляли сомнений и искренности.

Тягостную паузу прервал мистер Томас Блэксторм. Он поинтересовался – о какой войне, собственно, идет речь и кто с кем воюет? Ответ был получен немедленно: по мнению русского моряка, Российская Империя в союзе с Великобританией, Французской республикой и королевством Италия – он назвал этот союз «Согласие» – уже третий год ведет войну с некими «центральными державами», в число которых входят Австро-Венгрия, Османская Империя и Германия. Опять Германия! На осторожное замечание мистера Блэксторма, что не существует такой страны «Германия», русский резко возразил, что она не только существует, но и одерживает победы в сражениях во Франции и в Польше. А Османская Империя уже год, как отражает попытки флота «Согласия» завладеть Проливами и громит английские войска в Месопотамии.

Ни один из офицеров Ее Величества не нашелся, что ответить – настолько дико это прозвучало. Разум мой помутился; все, что случилось с момента появления летающего катера, казалось мне мороком, диавольским наваждением. Я поднял руку, чтобы сотворить крестное знамение, и тут раздался крик сигнальщика.

С правой раковины приближался корабль. Намного крупнее того, чьи пушки разгромили наш «Фьюриес»; две трубы, слегка откинутые назад мачты; высокий бурун у выгнутого, на манер балтиморских клиперов, форштевня, выдавал отличного ходока. Огромное белое полотнище с косым голубым крестом не оставляло никаких надежд – это русские. Я замер, не в силах оторвать глаз от накатывающего на нас Рока.

Энсин Джереми Пратт извлек из-за отворота сюртука подзорную трубу и навел на корабль; потом передал ее мне. Я с благодарностью принял инструмент.

К ужасу своему, я ясно разглядел на палубе корабля летающие машины – точно такие, как та, что нанесла нам визит несколько часов назад. Я насчитал не меньше пяти штук; кроме того, обратил внимание на непривычного вида орудия, установленные на высоких тумбах. Энсин любезно объяснил, что необычайно длинные стволы свидетельствуют об огромной дальности стрельбы; мы уже имели несчастье убедиться в справедливости этого утверждения.

– Несчастная Англия... – глухо произнес Блэксторм. – Проклятые русские сумели нас обмануть! Летающие катера, невероятно быстроходные корабли, дальнобойные пушки, разрушительные снаряды... как, скажите на милость, бороться с такой мощью? Они коварно заманили наш флот в Черное море, и теперь ни один из нас отсюда живым не выберется!

В словах военного корреспондента «Манчестер Гардиан» было столько боли и отчаяния, что мне немедленно захотелось подать ему утешение. Но увы, слова замерли у меня на языке, ибо я, в сущности, был совершенно с ним согласен. Несчастная Англия! И несчастные англичане! Горе им, ибо они не сумели превзойти в изобретательности и коварстве восточных варваров, и ужасная расплата теперь неминуема. И нам остается лишь уповать на Господа, который в неизреченной милости своей не оставит нас, Его верных слуг...»

III

В открытом море

Эскадренный миноносец

«Заветный».

Сергей Велесов, писатель

Катер отвалил от борта и, подпрыгивая на волне, понесся к пароходофрегату. Британское судно имело самый жалкий вид. Неубранные паруса хлопали на ветру, подобно сохнущему белью неопрятного великана – английский капитан не стал посылать матросов на реи под прицелом чужих пушек. Развороченный снарядом кожух бесстыдно выставил на обозрение перекореженные плицы колеса. На полубаке что-то дымилось, пушки втягивались внутрь, крышки пушечных портов захлопывались одна за другой. Пароход дрейфовал по ветру, подставляя миноносцу борт, и я ясно видел белое полотнище, полощущееся на середине кормового флагштока. Жалкое зрелище – боевой корабль, спустивший флаг перед неприятелем...

Посудина Ее Величества «Фьюриес». Колесный фрегат, спущенный на воду за четыре года до Крымской войны. В нашей истории прослужил до 1867-го года, после чего переведен в угольный блокшив и в 84-м продан на слом. Успел поучаствовать и в Крымской кампании, и во второй опиумной войне, где отметился бомбардировкой Кантона и речными операциями на Янцзы. Что ж, в этой реальности «Фьюриесу» не повезло: до китайских берегов он, пожалуй, не доплывет. Сомнительно, чтобы командир русского отряда захотел тащить за собой этот трофей, тем более, лишившийся хода. Несколько подрывных зарядов в трюм и машинное отделение – и привет черноморским бычкам и прочей кефали.

И тут меня словно обухом по голове ударило. Какие подрывные заряды? На «Заветном» до сих пор не понимают, с кем имеют дело: мичман Красницкий только что объяснял, что перед нами турецкий пароход. А как иначе? Да, кто-то из офицеров мог прочесть марктвеновского «Янки», но предположить, что они сами попали в шкуру героев фантастических романов? Проще уж решить, что турки от бедности поставили старый колесный пароход на службу в береговую охрану.

Но эта иллюзия развеется ровно в тот момента, когда посланцы поднимутся на палубу «Фьюриеса»! Язык, мундиры, лица... черт возьми, да англичане немедленно заявят, что считают себя военнопленными и потребуют соответствующего обращения! А как иначе, если две Империи официально находятся в состоянии войны? И все это – на чистом аглицком, без следа турецкого, или хоть немецкого акцентов. И каково будет русскому офицеру выслушивать все это на чужой палубе, в окружении врагов?

А я и рад позлорадствовать: «боюсь, господа офицеры, вас ждет преизрядный сюрприз...»

Позер! Идиот! Срам-то какой: сколько лет почитывал книжечки о попаданцах, сюжетики сочинял, на форумах препирался, а чуть самому пришлось – в кусты? Да, конечно, мы все понимаем: шок после Переноса, едва не утоп; но как, скажите на милость, можно быть таким тормозом?

Скорлупка катера приткнулась к борту. Сейчас сбросят штормтрап, они поднимутся, и...

Я повернулся к Красницкому.

– Господин офицер, требую немедленно отвести меня к вашему командиру. Имею сведения первостепенной важности!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

I

Недалеко

от турецкого берега.

ПСКР «Адамант»

майор ФСБ Андрей Митин

– Вон там, гляди! – оживился Валентин. – На два часа, вроде что-то мигнуло!

Андрей вгляделся в туманную мглу. Ничего.

– Нет там ни хрена. Да и быть не может, до них еще три кэмэ, рано...

Четыре часа назад радар «Адаманта» выдал слабую засветку в северо-западной части горизонта. К тому моменту уже порядочно стемнело, и поднимать БПЛА не стали; сторожевик сбавил обороты до «малый вперед» и стал медленно сокращать дистанцию до объекта. Через час стало ясно, что в десятке миль по курсу болтается какая-то скорлупка – скорее всего, парусная деревянная шхуна. После короткого совещания решено было сблизиться миль до пяти и выпустить группу захвата на моторке. Группу вели по радару, до визуального обнаружения цели; кроме самого Белых, в катер погрузились еще трое боевых пловцов, с ног до головы увешанных снаряжением.

Катер у них был хорош – новейший британский ныряющий «Саб Скиммер-80». Андрей подивился, где это родное ведомство сумело раздобыть столь продвинутую игрушку в обход всяческих санкций?

Пятиметровый катерок развивал вполне солидные 28 узлов, и нес запас топлива на сотню миль двадцатиузлового хода. Под водой же он мог пройти до шести миль на трех узлах. Андрею довелось понаблюдать за тренировками боевых пловцов: они подходили к цели на крейсерской скорости, вырубали бензомоторы, выпускали часть воздуха из баллонов и дальше крались под водой, на аккумуляторах.

Но сегодня эти ухищрения ни к чему. Чем бы не оказалась обнаруженная цель, ни радиолокаторов, ни приборов ночного видения и прочих высокотехнологических штучек на ней быть не может. По определению. Особого сопротивления тоже не ожидается: командир «Адаманта» уверял, что это обычная рыбацкая шхуна. Задача казалась незатейливой, как шлагбаум: зайти на борт, нейтрализовать команду и тут же, на месте, выбрать объект для экстренного потрошения. По возможности – без лишних жертв. «Погоди там устраивать геноцид, – напутствовал каплея Фомченко. – Еще успеете порезвиться. А пока – на мягких лапках, без шума и пыли.»

Не успел катер отойти от «Адаманта» как командир БЧ-4 отрапортовал: чужак повернул на юг, к турецкому берегу. Это было уже непонятно – зачем рыбакам посреди ночи поворачивать домой? Скорее уж – лечь в дрейф и поутру браться за свои, рыбацкие дела. А то – шли себе параллельно береговой черте, и вдруг резко на зюйд...

Гадать было уже поздно. На катер отбили новый курс; раз цель решила поиграть в пятнашки, то надо перехватить ее подальше от берега.

Группа сработала четко. Через час Белых доложил, что видит парусную шхуну и готовится к захвату. Еще через восемь минут поступил сигнал, означавший «операция завершена». Катер полным двадцативосьмиузловым ходом полетел назад, к «Адаманту», бросив шхуну лежащей в дрейфе.

Андрея так и подмывало затребовать уточнений, но он сдержался. Не стоит вмешиваться в боевую операцию. Вернутся – сами расскажут. И теперь они с Валей Рогачевым (ему лезть в рубку без приглашения не положено, к тому же инженер не хотел лишний раз попадаться на глаза грозному Фомченке), изнывали на полубаке. Можно, конечно, подняться в рубку и одному, лениво прикинул Андрей. Там локатор, рация, полная картинка. Но очень уж хорошо сидеть вот так, на ночном ветерке, тем более, что сюрпризов, – тьфу-тьфу-тьфу, костяшками по доскам! – не предвидится. Во всяком случае, пока. Пусть, кому это по штату положено, беспокоятся, а они уж как-нибудь...

– Вон они! На один час! Точка-тире-тире-точка-точка! Точно, наши!

На этот раз ошибки не было – чуть правее носа сторожевика, в кромешной тьме, пульсировала яркая точка. Группа Белых возвращалась.

II

В открытом море

Гидрокрейсер «Алмаз»

лейтенант Реймонд фон Эссен

– Они что там, перепились? – кипятился Зарин. – Или контуженные собственной пальбой? Полюбуйтесь, Реймонд Федорович, что отбили с «Заветного!» Это бог знает какая чепуха!

Фон Эссен принял у командира «Алмаза» листок бумаги. Документ носил на себе следы капитанского гнева и недоумения: бумага смята, надорвана, будто капитан первого ранга собрался изорвать ее в клочки, но в последний момент передумал.

– Захватили английский фрегат, – медленно прочел лейтенант. – Фьюриес капитан Лоринг. Уверены участвуют Крымской войне. Записи бортовом журнале соответствуют. Оружие мундиры пушки тоже. Взяли борт офицеров.

Пока лейтенант Качинский лежал в лазарете, фон Эссен замещал его на должности командира авиагруппы, а значит, и был вторым по старшинству на «Алмазе». Так что командир гидрокрейсера, получив возмутительную депешу, немедленно вызвал лейтенанта на мостик.

– Не будем спешить с выводами, Алексей Сергеевич. Пусть этих «англичан» доставят к нам. Уверен, все прояснится.

Захваченный пароход покачивался на низкой волне в десяти кабельтовых от «Алмаза». Миноносец дрейфовал на левом крамболе приза; трубы лениво дымятся, носовое орудие и минные аппараты сторожат неприятеля.

Осторожничает Краснопольский, подумал фон Эссен. Его можно понять – тут у кого хочешь нервы расшалятся. Это же надо – Крымская война! Вот и радиотелеграфист сколько раз докладывал: эфир будто вымер, ни одной передачи! А ведь на «Алмазе» отличная станция «Телефункен», поставили перед самой войной...

– Пишут с «Заветного» – гаркнул сигнальный кондуктор. – Просят принять сообщение!

На мостике миноносца замигал сигнальный фонарь.

– Ваш... спасенный... – медленно, с большими паузами читал сигнальщик. – ...уверяет... ученый... прибыл будущего... два... один... век... имеет сведения... требует встречи... командиром ... отряда.

Фон Эссен обернулся к Зарину. Капитан первого ранга медленно багровел; глаза его, под кустистыми бровями, наполнялись яростью кровью. Щека дернулась, пенсне слетело с мясистого носа и повисло на шнурке.

«Как бы его удар не хватил... – обеспокоенно подумал лейтенант. Вон, как кровью налился...»

Штурманский офицер, старший артиллерист, вахтенные – все, кто был на мостике, молча глядели на командира. Зарин покосился на сигнальщика – тот вытянулся в струнку и по-уставному ел глазами начальство.

– Значит, двадцать первый век? Ничего не перепутал?

– Никак нет, вашсокородь! – выдохнул кондуктор. – Как есть: «Прибыл будущего два один век имеет сведения»!

– Ладно, хвалю... – кивнул Зарин. – Отбей-ка на «Заветный» – «Подойти к флагману, передать спасенного, пленных и судовые документы с фрегата». Да чтоб все точно, смотри!

Сигнальщик кинулся к фонарю Ратьера, установленному на крыле мостика, и быстро застучал решетчатой шторкой.

– Кстати, Реймонд Федорович, помнится, вы рассказывали в Морском собрании о фантазиях некоего англичанина?

Действительно, припомнил Эссен, недели две назад, в Севастополе, на Екатерининской, за ужином зашел разговор о романах писателя Герберта Уэллса. Тема всплыла в связи с сообщениями о применении ядовитых газов на австрийском фронте; лейтенант Бахирев с «Кагула» предположил, что раз уж беллетрист предсказал химические средства ведения войны, то, может, и тепловой луч скоро появится на полях сражений? Потом беседа перешла на другие произведения Уэллса, и, в числе прочих, упомянули и «Машину времени». Помнится, Зарин присутствовал при разговоре и отпускал ехидные замечания.

«Вот и дошутился...»

– Так точно, Алексей Сергеич, было такое. Только ведь...

– А раз было – попрошу вас провести допрос англичан и этого... гостя из грядущего. Вы – человек образованный, авиатор, книжки подходящие почитывали. Вам и карты в руки. А я, простите, стар для таких пердимоноклей.

– С "Заветного" пишут: «Принято», – отрапортовал сигнальщик. – «Подходим правым бортом для передачи людей».

Эссен увидел, как на мачте миноносца взвился флажный сигнал. От форштевня разбежались пенные усы и «Заветный» начал описывать дугу в сторону крейсера.

– С вашего позволения, господин капитан первого ранга, – начал Эссен, – я бы хотел сначала побеседовать с англичанами. Все же официальные лица, офицеры. А у этого, спасенного, Бог знает, что могло в голове помутиться...

– Делайте как знаете, голубчик, – махнул рукой Зарин. – Но пусть непременно подпишут бумагу, что это они наш гидроплан первыми обстреляли. А мичман пусть ведет протокол. Чтобы все по форме, как полагается.

Мичман Арцыбашев, исполнявший обязанности корабельного ревизора, согласно наклонил голову.

– И полегче с англичанами... пока, во всяком случае. Все же союзники – кто его знает, что тут у нас за коллизии? Как бы потом не приключилось неприятностей.

III

Недалеко

от турецкого берега.

ПСКР «Адамант»

майор ФСБ Андрей Митин

«Саб Скиннер» ткнулся в борт, и на палубу первым вскарабкался Белых. Физиономия каплея, вся в черных разводах, выглядела устрашающе, Андрей пожалел рыбаков – каково им пришлось, когда в самый глухой час ночи через планширь полезли вот такие гости из преисподней?

Сквозь на грозную боевую раскраску каплея просвечивала улыбка – и не дежурная, а самая настоящая, до ушей. Странно, если учесть, что он со своими ухорезами только что вернулся с боевого задания...

– Принимайте гостей! – бодро провозгласил Белых. – Дядя Спиро, давайте руку. Тут скоба такая, сейчас помогу...

– Эфхаристо дэн то тэло[9]9
  (греч)      Спасибо, не стоит


[Закрыть]! – донеслось со штормтрапа. – Прибери грабки! Решил поучить грека фасоладу[10]10
  Фасолада – греческий фасолевый суп.


[Закрыть] варить? – Я, сынок, ходил в море, когда твой папаша еще кузнецов дворе ловил! Тоже мне, помогальщик выискался...

– Да ладно, дядя Спиро, не сердись, – добродушно отозвался боевой пловец. – Калос орисэс[11] 11
  (греч) Добро пожаловать


[Закрыть]на «Адамант»!

Столпившиеся у борта офицеры – Фомченко, Кременецкий и остальные – обалдело переглядывались. Поведение каплея не лезло ни в какие ворота.

Над бортом показалась физиономия, немедленно вызвавшая в памяти Андрея врубелевского Пана, только в круглой барашковой шапке на седой шевелюре и в такой же барашковой жилетке, надетой поверх полотняной рубахи с закатанными рукавами. Кисти рук корявые, красные, жилистые; с морщинистой, будто печеное яблоко, физиономии, не сходит улыбка.

– Вот, товарищи, прошу любить и жаловать – представил гостя Белых. – Спиридон Капитанаки, владелец и капитан шхуны «Клитемнэстра» – это та посудина, за которой мы, значит, гонялись. Дядя Спиро, это наш главный воинский начальник, генерал Фомченко. Товарищ генерал-лейтенант – дядя Спиро. Первейший контрабандист на всем Черном море – если не сочиняет конечно!

– Года мои не те, чтоб баланду травить, нэарэ[12]12
  (греч) Парень, молодой человек


[Закрыть]! – возмутился грек. – Да ты у кого хошь спроси, хоть в Балаклаве, хоть в Одесе, да хошь в Керчи! Спиридон Капитанаки не какой ни то Ванька-Рутюту[13]13
  Ванька-Рутютю – одесский аналог Арлекина или Петрушки.


[Закрыть]. Его всякий знает!

– Очень приятно, господин... э-э-э... Капитанаки... – ответил ошарашенный Фомченко. – Каплей, что это за цирк на конной тяге? Что вы себе позволяете?

К удивлению Андрея, спецназовец ничуть не смутился. Встал по стойке смирно – остальные боевые пловцы, уже успевшие взобраться на палубу, мгновенно выстроились рядом с командиром, – и вскинул руку к закатанной на лоб балаклаве:

– Задание выполнено, тащ генерал-лейтенант! Обнаруженное судно оказалось российской шхуной с экипажем из шести человек, так же российских граждан... то есть, виноват, подданных. В связи с чем мною принято решение в боестолкновение не вступать, а ограничиться опросом, так сказать, на добровольной основе. Вся необходимая информация получена, готов доложить. А этот товарищ – Белых кивнул на грека, – попросился с нами. Я счел возможным просьбу удовлетворить, так как он, вероятно, располагает ценными сведениями.

– То правда, кирие[14]14
  (греч) господин.


[Закрыть]! – почтительно произнес грек. – Мне что турецкий берег, что русский, что Крым, что Каппадокия – все знакомо. Спрашивайте, греки, всегда рады помочь русским морякам! Мой старший сейчас на военном корабле «Париж», в Севастополе. А отец был комендором у адмирала Спиридова на «Ефстафии», руки при Чесме лишился.

– Отец при Чесме, служил, говоришь? – Фомченко принял тон, предложенный стариком. – А сам, значит, контрабандой промышляешь? Нехорошо...

– Так ведь надо бедным людям как-то зарабатывать? – ухмыльнулся дядя Спиро. – Когда макрель идет – макрель берем, белуга идет – ее берем, переметы ставим, к самой Керчи ходим. А сейчас – бока, что ли, отлеживать? Господь велел трудиться, и нам хлеб спокон веку от моря даден. Вы, кирие, любите сладкий турецкий табак? Вот старый Капитанаки и возит его от самого Трабзона! Разве кому от этого стало плохо?

А ведь прав каплей, подумал Андрей. Такой дядя Спиро для нас – просто клад: все знает, обо всем расскажет. Понадобится – сведет с нужными людьми, разузнает что угодно. Греческие общины есть по всему черноморскому побережью – рыбаки, торговцы, крестьяне. И, разумеется, контрабандисты, куда ж без них…

Дядя Спиро, оказавшись на палубе «Адаманта». ничуть не растерялся, С Фомченко он, конечно, почтителен, – генерал, как-никак! – но вовсю зыркает по сторонам. Прикидывает, старый плут, свой гешефт.

Точно, восхитился Андрей, вот и Фомченко готов: уже командует мичману, отвести дорогого гостя в кают-компанию. Дядя Спиро почтительно, но без подобострастия, кланяется, и следует за провожатым. По дороге внимательно осмотрел лебедку, полированные стойки лееров, надписи под трафарет на снежно-белой рубке...

– Простите, уважаемый, – обратился Андрей к контрабандисту, – Не подскажете, какое сегодня число?

Дядя Спиро удивленно поднял брови.

– Киприан с утра был, пост!

Ну конечно, догадался Андрей, старик считает дни по церковнославянскому календарю, зачем ему даты?

– А число не знаете, дядя Спиро? – спросил Белых. – А то я запамятовал, что это за Киприан такой.

– Нехорошо, нэарэ – враз построжел Капитанаки. – Епископ Киприан Карфагенский, священномученик – как можно забыть? А число-то? Август месяц, тридцать первое. Полночь минула, сейчас, стало быть, уже Симеон Столпник. А на вашем корабле разве нет календаря?