Текст книги "Египетский манускрипт"

Автор книги: Борис Батыршин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Часть вторая
В поисках потерянного ковчега, или По обе стороны от мушки

Глава 1

Попадись мне в руки книга о нашем путешествии – я бы сказал: «Все, о чем тут написано, автор сочинил, следуя канонам приключенческого романа, классики Буссенара с Хоггардом». А что? Странствие через пустыню, древний монастырь в горах, роковая тайна… Ну и бегство, конечно. Погони со стрельбой только не хватает (чур-чур-чур, типун мне на язык!). Впрочем, покатит и стычка с бедуинами.

Однако по порядку.

Мать настоятельница оказалась милейшей женщиной: приняла нас, расспросила, как мы добрались из России, – и тут же дала разрешение посетить монастырскую крипту. Или как там называется этот сводчатый подвал под алтарем? Ах да, «нижняя церковь»; крипта – это у католиков.

Так вот. Подвал этот, еле освещенный лампадками, уставлен каменными сундуками, в каждом из которых хранится бесценная святыня. Пахнет в подвале не сыростью или плесенью, как можно было ожидать, а совсем наоборот – ладаном и еще чем-то специфически церковным.

Сундуков – десятка полтора; нам указали на один из них и вежливо попросили подождать. Двое служек с натугой своротили крышку, и…

Внутри оказался другой сундук, скорее даже ящик – плоский, из темного дерева. Его крышку открывала уже монахиня; служки отошли, растворившись в полумраке. Мы стояли в почтительном отдалении и ждали, пока «сестра» предложит нам приблизиться.

Она и предложила; и мы увидели то, ради чего тащились сюда за тридевять земель. В ящике лежала пачка темных, истрепанных по краям листов из какого-то плотного материала, кажется, пергамента. Размером они были с журнальный разворот; листов было десятка три, не меньше.

Тут-то и выяснилось, почему ученый, написавший тот, другой пергамент, ограничился лишь выдержками из манускрипта. Я прямо вижу, как монашки потирают ручонки и хихикают, давая наивному умнику разрешение лицезреть святыни. Дать-то они дали – но не сказали, что посмотреть это можно только один раз! А значит, полюбовавшись на реликвию, можно унести в памяти ее светлый образ, но саму ее ты больше не увидишь. Тот московский историк и рад был бы привести полный перевод манускрипта – но не мог; перевел, что успел запомнить. Тетки в рясах – народ твердокаменный, не уступая в этом смысле скалам, в которых вырублены их храмы. Если сказали, что «все», то проси, не проси – бесполезно, могила. Причем в буквальном смысле: любая из монашек легко пожертвует жизнью, лишь бы не нарушать тысячелетнего устава своей богадельни.

Разумеется, о том, чтобы скопировать драгоценные листы, мы и заикаться не стали. Спасибо хоть нам позволили самим листать страницы древнего документа; монахиня лишь следила за тем, чтобы с реликвией обращались с должным трепетом. Рассматривать каждый лист дозволялось сколько угодно, но стоило перевернуть – все, финита, вернуться к нему монашка уже не позволяла.

А вот обломитесь, тетеньки! На нашей стороне микроэлектроника «мэйд ин Чайна». Пока отец развлекал монахиню беседой о вечном, я нащелкал по два десятка кадров с каждого из листов. Спасибо отец подвесил над саркофагом мощную светодиодную лампу.

Помня байки об артефактах, загадочным образом не отображающихся на фотопленке, я сразу же украдкой просмотрел несколько снимков. Китайская матрица не подвела – все листы запечатлелись в памяти. Что ж, задачу можно было считать выполненной. Христова невеста (так отец называл монашек) ничего не заподозрила – лишь с подозрением косилась на необычайно яркую лампу. Да, против прогресса не попрешь!

Рано я обрадовался. У выхода из крипты (узкий лаз, через который надо просачиваться по одному, с риском переломать на крутых ступеньках ноги) нас ждала очередная монашка. Мать настоятельница желала сообщить нам нечто не терпящее отлагательства, для чего и просила проследовать в монастырский сад. Я было решил, что хитрые тетки отберут фотоаппарат, и по дороге на ощупь вытащил карту памяти. Обошлось – наше имущество мать настоятельницу не заинтересовало. Все было куда неожиданнее…

Отец как-то говорил, что европейские государства обзавелись разведками лишь в начале двадцатого века. До того тайное добывание информации было уделом дипломатов, международных авантюристов и организаций, не имеющих к государству прямого отношения. Так, своей разведслужбой прославился орден иезуитов; не отставал от него и папский престол и масоны. У православной церкви в Сирии, как оказалось, тоже имелась разведка, и неплохая. Матушка настоятельница Апраксия вежливо поинтересовалась, как нам понравился манускрипт (в ее голосе я уловил легкие издевательские нотки), а потом огорошила нас неприятным известием.

Оказывается, в прибрежных городах Сирии и Ливана объявились некие темные личности. Они искали паломников из России – отца и сына. Приводилось описание – под него, впрочем, подпадала половина мужчин и подростков нужного возраста. Но вот детали – «владеют английским, располагают значительными средствами, могут путешествовать как с русскими, так и с североамериканскими паспортами» – недвусмысленно указывали на нас.

И знаете, что интересно? Агенты нашего загадочного недоброжелателя пустили слух, что мы – якобы тайные агенты русского Генштаба, шпионы, засланные в Турцию для сбора сведений. Результат не заставил себя ждать – к поискам подключилась местная полиция, и скоро сведения о мнимых шпиенах могли дойти и до Дамаска. А это – вилы: возвращаться мы собирались как раз этим путем…

Впрочем, не все так безнадежно. Неведомые шпики оказались крайне убедительны – кроме турецкой полиции им поверили и те, кто собирал сведения для православных деятелей. И теперь наша собеседница преподобная мать Апраксия не сомневалась, что в нашем лице перед ней – два русских разведчика. Так что, с одной стороны, она недвусмысленно дала понять, что ждет не дождется, когда мы уберемся на все четыре стороны, – монахиням здесь жить, так что ссориться с турецкими властями им нет никакого резона. А с другой – она столь же недвусмысленно намекнула, что поможет нам всем, что только будет в ее силах.

Я не знаю, что за этим стоит – желание посодействовать православной империи или стремление сбагрить опасных визитеров подальше. Однако факт оставался фактом: матушка Апраксия подсказала маршрут для отступления. Причем такой бредовый, что мы тут же согласились: раз нам в голову не пришло, то тем, кто нас ловит, и подавно не докумекать…

От Маалюли до Триполи – около ста километров. По дороге сюда мы проделали их за неполные пять дней; нас, правда, изрядно задержали паломники. До Бейрута – примерно столько же. И там и там можно без помех сесть на пароход в Россию или в Грецию. Одна беда – в городах Леванта нас нехорошо ждут. Вот мать Апраксия и предложила направиться не на север, в Триполи, и не на запад, в Палестину, а в противоположную сторону – на восток, к Евфрату. Древний караванный тракт идет через Пальмиру и далее, к городку Дейр-эз-Зор, перевалочному пункту на пути в Ирак, к Персидскому заливу. До Дейр-эз-Зора ровным счетом четыреста тридцать километров – правда, по картам автомобильных шоссе. Впрочем, шоссе эти наверняка строили по древним караванным тропам.

В Дейр-эз-Зоре предстояло продать лошадей и пересесть на лодки – шестьсот километров вниз по библейскому Евфрату, до Эль-Фаллуджи. Потом – опять ступить на сухой путь, преодолеть еще полсотни кэмэ до Багдада и там отдаться на волю другой великой реки древней Вавилонии – Тигра. По ней имелось вполне цивилизованное сообщение – до Басры ходили пароходы турецкой и английской компаний, так что последние полтысячи километров можно было преодолеть дня за три-четыре в относительном комфорте.

В конце этого пути нас ждала Басра – один из крупнейших портов Персидского залива. Из Басры в Суэц регулярно бегали пароходы – Суэцкий канал вдохнул в эту древнюю морскую дорогу новую жизнь.

Весь маршрут – через Ирак, вокруг Аравии, через Суэцкий канал и в Александрию – должен был занять около месяца. К тому же он давал нам свободу маневра – если неведомый враг сядет на хвост, можно будет двинуть из Басры не на запад, в Суэц, а на восток – в Персию или Индию. А там турки замучаются нас ловить. Впрочем, не хотелось бы этого проверять – мы и так, скорее всего, вернемся куда позже намеченного срока, а в Москве пока много чего может случиться.

На словах все это легко и просто, а вот на деле… даже прогулка из Триполи в Маалюлю далась нам с трудом – что уж говорить о таком долгом путешествии! Больше полутора тысяч километров по сирийским плоскогорьям и рекам, несколько крупных и неизвестное количество мелких селений… Короче – срочно нужен помощник, слуга, проводник – называйте как хотите, суть от этого не меняется.

– Барин, побережитесь! Ну, клятая…

Голос Антипа вывел Олега Ивановича из задумчивости. Отставной лейб-улан держался по левую руку – его серая кобыла играла, мотала головой, порываясь вырвать повод из рук седока. Тот хлопнул хулиганку по ушам; кобыла намек поняла и пошла спокойнее. Впрочем, она то и дело норовила сорваться с шага на рысь и выворачивала шею, дотягиваясь зубами до колена всадника. И всякий раз получала по носу: Антип, дослужившийся до помощника полкового берейтора, видел эти штучки насквозь.

– Молодая ишшо, не выездили как следовает… – буркнул Антип. – Порядку не знает. Ее бы в полковой манеж на недельку…

Олег Иванович покосился на спутника. Антип Броскин, рядовой Второго лейб-уланского Курляндского (с 82-го года лейб-драгунского) Его Величества полка оказался для маленького отряда бесценным приобретением. Ваня, еще в Маалюле присматривавшийся к солдату, оказался прав: Антипа тяготила гражданская жизнь, которую он был вынужден вести после выхода со службы. Вояка нипочем не оставил бы армии – благо ротмистр граф Крейц, сын старого полкового начальника Петра Киприановича Крейца, обещал порадеть о подчиненном. Ротмистр переходил в армейскую кавалерию с повышением в чине и обещал своему любимчику лычки унтер-офицера и завидную должность полкового берейтора. Однако же отец ротмистра, старый граф Крейц умер, и офицер, чьи дела пришли в расстройство после разорительного иска по наследству, принужден был оставить службу. Этот грустный факт поставил крест на амбициях Антипа. В городовые он не пошел – хотя и звали, предлагая место даже и в столице. Поваландавшись года два и претерпев обидное фиаско в коммерческих начинаниях, Антип пристал к троюродной сестре, которая, со своей рязанской кумой, отправилась в паломничество по святым местам. Так он попал в Маалюлю, где и познакомился с Олегом Ивановичем. Тот оценил таланты бывшего лейб-гвардейца: город Антип покинул уже в роли проводника, конюха и «слуги джентльмена» – «с хозяйской кормежкой, одежей и жалованьем серебряной деньгой», как сам он обозначил свои условия. С появлением Антипа у путешественников исчезли проблемы с лошадьми – как с верховыми, так и с вьючными. Последних было теперь две; бывший улан сам выбирал их на базаре, прикупив заодно кобылу и для себя. Большая часть багажа уместилась во вьюки; остальное, в двух кофрах, матушка настоятельница обещала переслать в Триполи, в контору Русского Палестинского общества – для отправки в Одессу. Туда же ушло и письмо – насчет пересылки корреспонденции Семеновых русскому консулу в Александрию.

Кроме лошадей Антип приобрел и необходимую амуницию. Он целый день возился с седлами, потниками, подпругами – бог знает как еще называются все эти клубки ремней и пряжек – и поменял в итоге половину имевшейся уже конской упряжи. К тому же Антип охотно учил и барина (так он упорно, несмотря на все возражения, величал Олега Ивановича) и барчука, как обращаться со всем этим непростым хозяйством. А заодно давал массу практических советов по части верховой езды. Результат не замедлил сказаться – уже через два дня пути путешественники изрядно улучшили свои кавалерийские навыки, а также попривыкли к манере речи нового спутника. Антип поливал лошадей замысловатой бранью; доставалось и нерадивым ученикам. Барин, конечно, барином, но раз Олегу Ивановичу не пришлось служить в кавалерии, то в речах Антипа и проскальзывали порой снисходительные нотки.

Олег Иванович заранее обговорил, что Антип будет сопровождать их лишь до Одессы; это вполне устраивало отставного солдата, который хотел и белый свет поглядеть, и домой вернуться с копеечкой.

Но – к делу. Разговор с настоятельницей не свелся лишь к советам насчет выбора маршрута. Мать Апраксия приготовила гостям настоящий сюрприз. Дело, разумеется, касалось манускрипта, ради которого Олег Иванович с Ваней и явились в Сирию. Настоятельница поведала, что написан он не так уж и давно – по здешним меркам, разумеется: что за срок – 250 лет? Чепуха, было бы о чем говорить…

Манускрипт был составлен неким египетским ученым, который посетил Маалюлю в начале семнадцатого века и провел здесь целых пятнадцать лет, обшаривая пядь за пядью склоны ущелья – того самого, возникновение которого приписывалось силе молитвы святой Феклы. Усилия эти не пропали даром – египтянин нашел засыпанную обвалом пещеру и даже сумел проникнуть внутрь. Пещеры в здешних горах не редкость; склоны близ Маалюли источены ими, как швейцарский сыр – дырками. Однако же египтянину, видимо, открылось нечто особенное: с того самого дня он заперся в келье и не выходил оттуда три года кряду. А когда вышел – вручил монахиням вот этот самый манускрипт. И отбыл в Александрию, увезя с собой копию своего труда и загадочный ковчежец, скрывавший, видимо, то, что было найдено в пещере.

Конечно, монахини прочли манускрипт; египтянин писал на классическом коптском, так что проблем с переводом не возникло. Но смысл текста оставался темен, и тогдашняя мать настоятельница на всякий случай включила документ в число монастырских рукописей, хранящихся в крипте. Так творение египетского книжника попало под действие строгого устава, и не запрещающего вроде доступа посторонним к документу, но крайне затрудняющего попытки докопаться до его смысла. Согласно монастырским записям, за все две с половиной сотни лет к рукописи проявили интерес всего трое. Последним был приват-доцент Московского Императорского университета Евсеин; предыдущий случай датировался аж 1783 годом. Интерес к манускрипту проявил тогда некий итальянец, чьего имени история не сохранила; известно было лишь то, что приехал он из города Вероны и, покинув монастырь, тоже отправился в Александрию.

Так вот, о египтянине. До монахинь дошли слухи, что тот, добравшись до Александрии, пошел в хранители библиотеки какого-то халифа и пробыл в этом качестве почти тридцать лет; немало, если учесть, что к моменту отъезда из Маалюли ученому было не меньше семидесяти. Потом библиотека халифа перешла во владение Ибрагима-паши, деда нынешнего египетского хедива, Тауфик-паши. Где и оставалась до сих пор, вместе с коллекцией диковин, собранных ученым-египтянином за годы изысканий.

Итак, ковчег, найденный в Маалюле, до сих пор хранился в собраниях египетского хедива – на этот счет у матери Апраксии были точные сведения. Монахини Святой Феклы, как оказалось, все это время не упускали загадочного артефакта из виду, хотя и не сделали ни единой попытки его заполучить. Объяснять это настоятельница отказалась, как и поделиться переводом документа. Олег Иванович так и не понял, зачем она ему поведала эту историю, – тут предстояло еще разбираться и разбираться.

А пока – под копыта стелилась до звона высушенная безжалостным солнцем земля Сирии. Спасибо Антипу – в день удавалось проходить по полста верст, не загоняя лошадей. До Дейр-эз-Зора оставалось каких-нибудь два дня пути, и Олег Иванович с удовольствием почувствовал, что наконец-то вошел во вкус путешествия. Ваня ловко сидел в седле (хотя Антип и продолжал бурчать насчет собаки на заборе), а вечером, на биваке (тоже словечко отставного кавалериста) брал у старого улана уроки обращения с саблей. Не владея высоким искусством фехтования, Антип чрезвычайно ловко крутил клинком замысловатые курбеты. Он, правда, ругал арабские сабли за «неухватистость» (за неимением шашек Олег Иванович еще в Маалюле расщедрился на два драгоценных дамасских клинка), но это не мешало ему плести вокруг себя мерцающую паутину крутящейся стали. Ваня смотрел, завидовал – и пытался подражать; Олег Иванович всерьез опасался, как бы сын не отхватил себе уха. А бывший улан знай посмеивался да приговаривал: «Пущай барчук навострится, солдатская наука – она завсегда в жизни пользительная».

Глава 2

В ушах звенело. Глаза были залиты чем-то теплым, липким; в щеку впился острый предмет. На ноги ощутимо давило, будто на них уселся слон. Николка вытянул из-под себя руку, уперся в пол и попытался перевернуться на бок – не вышло: мешала сидящая на ногах ушастая серая скотина. Тогда мальчик, дотянувшись до лица, стал протирать глаза.

Получилось! Мальчик принялся озираться вокруг. Комната тонула в белесой пыли. Прямо перед носом Николки валялся стул без спинки – то есть спинка-то была, но висела она на обрывке обивочной ткани. Расколотая деревяшка топорщилась длинными, острыми щепками. Повозившись, Николка все же сумел-таки перекатиться на бок – и увидел, что придавивший его ноги слон был на самом деле бароном Корфом. Отставной ротмистр лежал навзничь, навалившись своим крупным телом на ступни гимназиста, – да так, что Николка перестал их чувствовать.

«Убит!» – ахнул мальчик и задергался, пытаясь освободиться. После первых рывков барон зашевелился, застонал и непечатно выругался. У мальчика отлегло от сердца.

– Барон, мон шер, здесь, в конце концов, дамы и дети! Возьмите себя в руки…

– Подите вы к черту, Серж! – ответствовал барон. – Мало того что вы втравили меня в историю, ни слова не сказав о том, ради чего, собственно, затеян весь этот декаданс, – так теперь мне еще и с домовладельцем объясняться насчет побитых горшков! Да что же это за напасть такая…

Барон попытался встать, и Николка взвыл от боли – Корф всем весом налег ему на правую ступню. Ноги, впрочем, освободились; мальчик сумел подняться. Его тут же подхватили сзади – и усадили на канапе. Это оказался Яша; Николка принялся ожесточенно тереть глаза, очищая их от липкой гадости, – и, оторвав от лица руку, испуганно вскрикнул: ладонь была вся в крови.

– Что вы там застряли? Он же уходит, сволочь! Барон, не стойте столбом, делайте что-нибудь!

Громкий крик Ольги – и когда она успела выскочить из комнаты? – вывел мужчин из ступора. Корф метнулся к дверям; за ним, вытаскивая на бегу револьвер, кинулся Никонов. Николка хотел вскочить и бежать, но пол коварно ушел из-под ног, и Яков едва успел подхватить падающего мальчика.

– Постойте, паныч, без вас обойдутся. Вон вы весь в юшке, держите… – И Яша принялся совать в руку мальчику скомканный платок.

Николка машинально взял – и принялся утираться. Кровь из ранки на лбу уже не текла; перемазав платок, Николка запихал его в карман, озирая разгромленную комнату. Корф нисколько не преувеличил. Из мебели уцелело только канапе; стулья были переломаны в щепки, а створка двери, ведущей в комнату, где недавно томились пленники, висела на одной петле. Шифоньер валялся на боку и весело скалился острыми зубьями разбитого зеркала.

Яша, проследив взгляд гимназиста, кинулся в соседнюю комнату – и тут же выскочил назад. Глаза у него были безумными; сделав шаг, Яша схватился за покосившуюся створку, согнулся вдвое – и его вырвало прямо на устилающие пол осколки.

– Не надо… хр… кх… не ходите туда, пан Никол… Не надо вам это видеть… – Увидав, что мальчик его не слушает, Яша с трудом разогнулся и заступил дорогу. Руки его дрожали.

– Их… бомбой… по стенам… прямо на куски! А тот, который такой здоровый, – вовсе без головы. И все в кровище, даже потолок…

Грохоча сапожищами, в комнату влетел Порфирьич. В его руке плясал здоровенный револьвер системы «Смит-и-Вессон». Денщик дико озирался.

– А барон-то… как есть уехали! В экипаж барышню закинули, сами с господином лейтенантом сели – и ка-а-ак припустят! А меня не дождалися… и весь дом разнесли, черти веревочные…

Порфирьич не стал упоминать, какими язвительными фразами обменялись Ольга с бароном, – девушка категорически требовала взять ее с собой и добилась своего! Обозленный до последней крайности барон кулем закинул Ольгу в карету и вслед за лейтенантом взлетел на козлы.

Николка, несмотря на весь ужас происходящего, ухмыльнулся: непонятно, из-за чего Порфирьич больше убивается, – из-за разгромленного жилья или из-за того, что Корф с Никоновым обошлись в опасном деле без него.

Опять забухали сапоги, залились трели полицейского свистка. Порфирьич с досадой плюнул на засыпанный стеклом и штукатуркой пол:

– Ну вот, подоспели, шлындры… нет чтоб скубентов с бонбами ловить, когда они их в окна к приличным людям бросают! Так нет, небось шляются по трактирам, а как рвануло – на тебе, пожалуйста, свистять как оглашенные! Вы посидите пока туточки, панычи, неча вам с ними беседовать, я уж сам… – И Порфирьич, засунув за пояс револьвер, затопал навстречу свисткам.

Яша враз обмяк, плюхнулся боком на канапе и зашарил по карманам. Николка собрался было отдать платок, но вспомнив, что тот перемазан кровью, поглубже запихнул его в карман.

– Вон оно как, пан Никол… – выдавил из себя Яков. – Вон оно как вышло… бомбой…

– А это, значит, тот, со шляпной картонкой? Которого мы у нашего дома выследили?

– Он и есть, – кивнул Яша. – Я сразу понял, что дело нечисто. Увидел, как он картонку эту носит, – сразу докумекал, что там бомба.

– Так что же ты не сказал господину барону или Сергей Алексеичу? – возмутился Николка. – Они бы что-нибудь придумали! А теперь вот…

Яша сокрушенно махнул рукой:

– Виноват, чего уж теперь, пан Никол… думал, померещилось, да и не с руки было к господам офицерам лезть с советами. Одна надежда, что они этого шлемазла догонят и изловят.

Так они и сидели на канапе – Яков бездумно ковырял пальцем подлокотник, думая о своем непростительном промахе, а Николка все хотел встать и разглядеть в осколках зеркала в шифоньере свою перемазанную физиономию, но никак не решался нарушить тишину. Из соседней комнаты тянуло тревожным запахом; он подумал, что пахнет взорвавшимся динамитом. Мальчик все же одолел нерешительность, встал и сделал пару шагов к расколотой двери; в нос ударил другой запах, перебивающий ядовитую вонь взрывчатки. Острый, пугающий… Николка понял, что так пахнет кровь. Он поежился и вернулся на место. Яша по-прежнему сидел скособоченный, как старая тряпичная кукла.

– Яш… – Николка подергал его за рукав. – Очнись, незачем нам тут сидеть…

За окном было тихо. Надтреснутого голоса Порфирьича и уверенного баса городового слышно не было – похоже, расследование переместилось из палисадника на улицу. Яша, крякнув, встал. Прежнюю его апатию будто рукой сняло.

– Пошли, Никол. Надо посмотреть, куда господа офицеры поскакали. Как бы опять в беду не угодили…

– Ушел! Я же предупреждала! Куда вы смотрели, мужчины? А вы, барон, – что, только женщинам дерзить способны?

Корф с Никоновым сокрушенно молчали. Крыть было нечем – Ольга действительно предупреждала. Мало того – кричала, высовываясь по пояс, из окошка кареты! Бог знает каким чутьем угадала, что пролетка с беглецом вот-вот вильнет в переулок, уходя от погони. И пока Корф, матерно ругаясь, выворачивал лошадей поперек Якиманки, злоумышленника уже след простыл.

Пролетку удалось догнать еще до того, как та выскочила на Старую Калужскую дорогу, ведущую в сторону Калужской заставы[27]27
  Площадь Калужской заставы – теперь площадь Гагарина.


[Закрыть]. На площади Корф поравнялся с ней – какое-то время экипажи неслись бок о бок. Причем бомбист стрелял в преследователей из револьвера. Не попал – пролетку отчаянно бросало на выбоинах, и стрелок принужден был цепляться за что попало, лишь бы не вылететь под копыта лошадей.

Никонов ответил несколькими пулями. Они, конечно, пролетели мимо – моряку тоже было неловко стрелять левой рукой, да еще перегибаясь через барона. Правой лейтенант вцепился в поручень, с трудом удерживаясь на бешено трясущихся козлах. Корф пытался достать неприятельского кучера бичом, но успеха не имел; экипажи, вздымая клубы пыли и плюясь свинцом, пронеслись через площадь Калужской заставы, расшугали лоточников с разносчиками и вылетели на Большую Якиманку. Толстый городовой побежал было за нарушителями, оглашая воздух трелями свистка, – но куда там! Корф прижимал злодеев к тротуару, наваливаясь на хрупкий экипаж массивной каретой; бомбиста мотало на сиденье; он пытался зарядить револьвер, но проделать сей трюк в трясущейся пролетке оказалось непросто.

Ольга тоже времени не теряла. Увидев террориста на расстоянии вытянутой руки от окна кареты, девушка не стала стрелять из Корфова «бульдога», зато вспомнила о припрятанном в манжетке смартфоне и принялась снимать злодея крупным планом. И – увидала, как студент машет кучеру, приказывая свернуть в переулок.

Пролетка вильнула влево, в переулок, вдоль кованой ограды храма Мученика Иоанна Воина; барон попытался свернуть следом, но преуспел лишь в том, что чуть не врезался в решетку. Пришлось останавливаться, осаживать лошадей, а потом и вовсе спускаться с козел и разворачивать карету посреди мостовой. Экипаж бомбиста давно угрохотал куда-то в переулки, а вокруг кареты собралась толпа. То тут, то там раздавались язвительные смешки; кое-кто принялся давать барону советы:

– Купи веник и помаши кобыле под хвостом! Кобыла это дело, свежий ветерок, ох как обожает!..

– Держи за хвост, а вожжи брось!.. Легче так править!

– Ах, остолбенение какое!..

Корф, раздраженный подколками, повернулся к шутникам; те, разглядев пудовые кулаки возницы, сочли за благо прикусить язык, но в задних рядах собирающейся толпы крики стали только громче. Никонов, изо всех сил стараясь сохранять остатки невозмутимости, сидел на козлах, помогая в меру сил барону.

Наконец карету развернули; было уже ясней ясного, что беглеца не догнать. Продолжать погоню не имело никакого смысла, и карета с багровым от злости Корфом на козлах затарахтела по Якиманке. Проезжая мимо строящегося здания Голутвинской мануфактуры, барон наклонился к сидящей в карете Ольге:

– Мадемуазель Ольга, вы не против, если мы ненадолго остановимся? Есть у меня презанятнейшая мысль. Но сперва надо кое-что обсудить, и желательно… – барон сделал нарочитую паузу, – без нервических барышень. Вы уж подождите нас в карете, хорошо? – И глумливо улыбнулся в ответ на яростное шипение, раздавшееся из экипажа.

Ольга тряслась в пролетке, возвращаясь к разгромленному флигелю, – на прощанье барон велел ей позаботиться о Яше с Николкой. Справиться со строптивой девицей оказалось нелегко – особенно после того как Корф отказался обсуждать при ней дальнейшие планы. А уж услыхав о том, что ей предлагается вернуться на Воробьевы, Ольга немедленно возмутилась, наговорила дерзостей и под конец заявила, чтобы барон и думать забыл о чем-то подобном. Но неожиданно согласилась и потребовала найти извозчика. Никонову оставалось лишь гадать, что за мысль пришла ей в голову, – ясно же было, что Ольга стала сговорчивой не просто так. Но с этим можно было и повременить – имелись дела и поважнее.

Вот что придумал барон. Они ведь собирались ехать в психиатрическую клинику, где удерживают Евсеина, так? «Вот и поехали – предложил Корф, – доведем это дело до конца!» Может, Ван дер Стрейкер и бережет пленника пуще глаза, но сейчас-то несчастный доцент наверняка остался без присмотра! Громилы разорваны бомбой, студент, совершивший это нехорошее дело, в бегах, другие его помощники никак не могут знать о том, что произошло на Воробьевых. Удобнейший момент! Разве что доцента охраняет сам Ван дер Стрейкер, – но уж встрече с ним и беседе Корф с Никоновым будут только рады. Правда, сам Стрейкер вряд ли разделит их энтузиазм, но тут уж, как говорится, каждому свое.

А Ольга тем временем наскоро просматривала видео, заснятое во время погони. Она и сама не сразу поняла, что подтолкнуло ее вместо револьвера достать смартфон и крупным планом снимать бомбиста в пролетке. В отличие от барона и Никонова, Ольга его отлично рассмотрела. Это, вне всяких сомнений, был студент – видны были молоточки Технического училища в петлицах форменного сюртука. Девушка усмехнулась – парень на этот раз даже переодеться не удосужился!

Геннадий, строя планы на будущее, возлагал большие надежды на студенческие кружки и народовольцев. Их организация была в основном разгромлена царской охранкой: кто попал на каторгу, кто – в эмиграции; иные взялись за ум и бросили революционные игрища. Поиск нужных людей представлялся задачей крайне непростой; Геннадий собирался разыскивать их по архивным документам – явки, места жительства, знакомые, маршруты поездок, – все это имелось, конечно, в богатейшем материале, собранном историками революции за годы Советской власти. Были сведения и о квартирах, где собирались студенческие кружки, о заведениях, которые посещали молодые бунтари… Однако данные эти были не вполне надежны; трудно оценить, кто из авторов писал на основе архивных документов, а кто повторял чьи-то домыслы, а то и вовсе занимался сочинительством.

И тут – такая удача! Ольга не сомневалась, что бомбист так или иначе связан с террористами-народовольцами. Вряд ли это бельгиец, на которого он работал, – тот мало походил на революционера. Однако же и на хитровских громил студент похож не был. Да и само орудие – адская машина – ясно указывало на вполне определенные круги. Такие бомбы были популярны среди народовольцев, а позднее – и эсеров…

Так что Ольга легко согласилась оставить мужчин – надо было как можно скорее рассказать обо всем Геннадию. Конечно, Москва девятнадцатого века не утыкана сплошь видеокамерами, да и с базами персональных данных здесь некоторые сложности; но, имея приличное изображение нужного человека, можно рассчитывать на успех. А уж как искать – это другой вопрос. Ольга не сомневалась, что Геннадий способен справиться и не с такой задачей. Имелись у нее и другие идеи: всесторонне обдумав визит к модистке, Ольга собиралась предложить своим соратникам неожиданный, но верный способ пополнения партийной кассы. И не просто предложить – но и провести его в жизнь, причем с немалым удовольствием…

Николка пришел домой в весьма предосудительном виде – с рассеченным лбом, в одежде, с которой, несмотря на все усилия, так и не удалось убрать кровь, пыль и прочие следы приключений. Скандал, конечно, был неминуем – поднимаясь по лестнице, мальчик уныло подумал, что не худо было бы зайти на квартиру Семеновых и подобрать чистую рубашку среди Ваниных вещей взамен собственной, продранной в нескольких местах и покрытой наспех замытыми кровяными пятнами. Мысль была хороша, но – увы, из разряда запоздавших. Потому что стоило тете Оле увидеть племянника…