Текст книги "Боги выбирают сильных"

Автор книги: Борис Толчинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава тридцать четвертая,
в которой кесаревич приносит печальную весть, а княгиня принимает самое трудное решение в своей жизни

– …Это неслыханно! Неслыханно!! Какой неслыханный позор для благородного сообщества! – твердил Эмилий, меряя шагами обширную каюту, куда София увлекла его.

Она сидела в кресле, облаченная в красный бархатный халат, и следила за горячими движениями кузена. В глазах Софии просвечивал задорный огонек, но Эмилий не смотрел в глаза, а лицо ее выглядело настолько серьезным, насколько требовали обстоятельства, да и голос, когда говорила она, пылал искренним возмущением.

– Mea culpa… [51]51
  «Моя вина» (лат.)


[Закрыть]Но кто же мог помыслить, что этот человек, зовущий себя князем, сын первого среди патрисов, осмелится напасть на мою любимую подругу и изнасиловать ее?! И где – на моей собственной галее! И когда – в день ее рождения, в день юбилея! О, боги! – с содроганием в голосе воскликнула София, воздев руки, – как вы, стражи небесной справедливости, попустили такое?!!

– Я убью его! – рявкнул Эмилий. – Где этот низкий человек?

– Нам нужно успокоиться и тщательно обдумать наши действия, – осторожно вставила она.

– Софи, я спрашиваю: где этот низкий человек? Изволь ответить мне, или я сам пойду его искать!

Эмилий тоже был в халате, а пострадавший калазирис, как важная улика, лежал в сторонке.

– Этот низкий человек в каюте, отведенной ему, – вздохнула София. – Я приставила к Гектору двух рабов, дабы он не возымел желания свершить какую-нибудь глупость. Подозреваю, сейчас он бьет себя руками в грудь и от души в содеянном раскаивается… Эмиль, мне даже жаль Гектора: не явился бы он на «Амалфею», ничего бы не было. Наверное, он выпил лишнего…

– Забери меня Эреб! Ты что такое говоришь, кузина? Сочувствуешь ему?! «Выпил лишнего?». Скажи иначе: надрался, как скотина, как дикий варвар!.. О, позор! И это князь, потомок Фортуната!.. – красный от гнева, искренне переживающий за оскорбление, нанесенное ему лично, кузине, подруге кузины и благородному сообществу в целом, Эмилий обвел глазами комнату, взгляд его остановился на пострадавшем калазирисе, и кесаревич процедил: – Нет, я это дело не оставлю, ему придется заплатить сполна!

София проследила его взгляд и усмехнулась, но тут же спрятала усмешку и заметила:

– Кузен, взглянем на эти вещи здраво. Какое преступление вменим в вину моему гостю? Неужто изнасилование? Я ничего другого придумать просто не могу. В наших законах не сказано, какое наказание положено мужчине, брызнувшему своей спермой в родного внука императора. Ударил бы кинжалом он тебя или стрельнул из бластера, плеснул бы кислотой или какой отравой – другое дело, а спермой – нет, не предусмотрено: сия благая жидкость опасной не считается у нас.

Эмилий опешил и покраснел, хотя, казалось, куда уж больше. Не давая ему опомниться, София продолжала:

– Я с содроганием думаю, что будет, если публика узнает об этом скорбном происшествии. Мы проиграем все. А больше прочих проиграешь ты, Эмиль. Прости, но я должна тебе сказать, как другу. Повсюду за тобой, подобно второй тени, отныне будет следовать молва: «Тот самый кесаревич, которого принцепсов сын обрызгал спермой с ног до головы»…

– Да как ты можешь говорить такие вещи?! Что ты за женщина?!! – ахнул Эмилий.

– А ты предпочитаешь, чтобы это самое говорил кто-то другой? – в упор спросила София. – И не только это. Fama crescit eundo [52]52
  «Молва растет на ходу» (лат.)


[Закрыть], как сказал Вергилий.

– Я убью его, – пробормотал кесаревич.

– Кого убьешь? Покойного Вергилия? Или сына друга своего отца?

– Дьявол, дьявол, дьявол!..

– Возьми себя в руки, Эмиль, и предоставь это дело мне.

– Тебе?!

– Ну разумеется! – улыбнулась София. – Я люблю тебя, кузен, я помогу тебе спастись из затруднения. Никто ни о чем не узнает. А ты послушай доброго совета и закажи себе новый калазирис.

– Как-то странно мне все это, – сказал Эмилий, с подозрением глядя на нее. – Мне кажется, что ты… что ты… ты выглядишь довольной, дьявол побери! Не отрицай, я знаю тебя с детских лет!

– Ну да, прекрасно знаешь, – нимало не смутившись, хмыкнула София. – Еще добавь, что это я подстроила, от альфы до омеги, нарочно пригласила Гектора, коварно опоила, подсунула ему Медею и, зная, что ты явишься, так время подгадала, с секундной точностью, чтобы он спустил не ей, а милому кузену… Vivat me, carissime Sophia! [53]53
  «Да здравствую я, дражайшая София!» (лат.)


[Закрыть]– Я это не хочу сказать, – смутился Эмилий. – Ты не могла узнать заранее о моем приезде…

– Ну наконец-то! – с облегчением выдохнула она. – Ты явился, словно Deus ex machina [54]54
  «Бог из машины» (лат.) – драматургический прием в античных пьесах; некто могущественный (бог) появлялся внезапно и решал все проблемы.


[Закрыть]. И я пылаю знать, зачем. Ответишь?

София изумилась, сколь разительно трансформировалось лицо кесаревича после этих ее слов. Вся краска растворилась где-то, точно Эмилий в одно мгновение забыл свой гнев, на его лице проявились доброта и сострадание. Сердце ее отчаянно забилось, ибо она знала: такое выражение лица бывает у кузена, когда ему приходится нести дурные вести…

Дальнейшее лишь укрепило ее страхи. Эмилий подошел к ней, опустился на одно колено и взял ее руки в свои, – так успокаивал ее он в детстве.

– Пожалуйста, Эмиль! – взмолилась она. – Не мучай, не томи!

Отец, да? Он…

Эмилий отрицательно покачал головой.

– Не он. Тит жив. Пока!

– Не беспокойся, – быстро промолвила она, пресекая, как ей казалось, излишний разговор, – очень скоро, может быть, на днях, я смогу отпустить его… и заменить! Нет, подожди… Ты произнес: «Не он»? Что это значит?!

– Мужайся, кузина…

Не дослушав его, София стремительно поднялась с кресла; она внезапно поняла, кого имеет он в виду, и горе поразило ей рассудок.

– Нет, нет, не может быть! Вчера я только отослала ему письмо!

– Прости… Твое письмо он не получит.

– О, Марс!.. Не может быть, не верю, Эмиль, ты слышишь, я не верю!!!

Она стиснула пальцы в кулаки и в отчаянии ударила ими в грудь Эмилия. Он обнял ее, успокаивая.

– Я не верю, нет, не поверю никогда… – то и дело всхлипывала она.

– Я был у твоего отца, когда ему принесли экстренную депешу из Сиренаики, – сказал Эмилий. – Марсий… он прошлой ночью плыл по одному из притоков Анукиса. Он и его сопровождающие. Какая-то инспекция. И почему-то ночью. Ужели он не знал, что ночью плавать в тех местах опасно?! Напали гидры на корабль. Его схватили щупальца, и… помилуй меня, я вестник горя!

– Это все ложь, Эмиль!.. Депеша лжива! Мой Марс не тот, кто мог подставиться под щупальца неразумной твари! – пылко воскликнула София. – Да, да! Конечно, он не мог. Его убили! О, Марс злосчастный, я же тебя предупреждала, а ты не внял мне или не успел… Когда пришла депеша?

– Несколько часов назад, но тебя уже не было в Темисии, – вымолвил Эмилий. – И я сразу бросился искать твою галею!

София прикрыла глаза рукой и застыла, как статуя. Эмилий, не на шутку испугавшийся за ее рассудок, осторожно тронул локоть. Глаза, которые взглянули на него, заставили сжаться доброе сердце; ему почудилось, что София постарела в этот краткий миг. Точно прочитав его мысли, она сказала:

– Я приняла самое трудное решение в своей жизни. Но я не могу ждать. Мне надлежит знать правду, немедленно, сейчас. Пойдем со мной, Эмиль; мне нужен человек, который сохранит меня от посторонних глаз.

– Не понимаю…

– Скоро поймешь.

Они вышли на палубу. К счастью, там никого не было – а ночь, казавшаяся бесконечной, не собиралась отступать… Встав спиной к сиянию Сафайроса, то есть лицом на юг, София бросила:

– Следи, чтобы никто не видел нас. Меня. Я на тебя надеюсь. И, ради всех, богов, молчи, не отвлекай меня.

Сказав такие слова, она внезапно вскинула руки, ладонями вперед, точно желала дотянуться до любимого, который сгинул там, куда она его послала… Минули несколько мгновений, и пораженному взору Эмилия предстали два туманных облачка, как будто выделившихся из ее ладоней… они сверкнули и унеслись кометами в ночную даль, туда, на юг… Эмилий посмотрел в лицо Софии. Оно казалось каменным, застывшим, разверстые глаза не выражали ничего – словно душа оставила земную оболочку! Так минули еще мгновения; София не менялась, и суеверный ужас закрадывался в сознание Эмилия. Он словно ощущал безжизненность этого тела, такого родного, такого близкого, такого привычного… «Она не могла умереть, – повторял он себе. – Так не умирают. Если люди умирают, то они падают. А она стоит! Но почему тогда она стоит, подобно жене Лота?!».

И Эмилий Даласин стоял, сотрясаемый страхами и сомнениями, и годы проносились перед его мысленным взором. Родной сестры никогда не было у него; София стала ею, хотя по крови они были очень далеки. Как старший брат, он опекал ее; особенно их сблизила трагедия Овидия Юстина, сына Клариссы Даласины и Тита Юстина. Эмилий и София росли вместе, но по-разному, ибо высокое положение члена царствующей династии, дарованное Эмилию самим фактом его рождения дочерью Виктора V, всецело удовлетворяло кесаревича; Софии же предстояло добиться многого, предстояло оправдывать доверие отца и надежды окружающих, всех тех, кто видел в ней наследницу великого юстиновского рода.

Пути их разошлись; размеренная жизнь Фортуната резко контрастировала со стремительным взлетом Юстины, как тлеющий огонек контрастирует с ярко пылающим факелом. Однако родственное единение и дружба остались неизменными; конечно, Эмилий сам был не без ушей и слышал о Софии всякое; пожалуй, ни о ком другом последние годы не говорили столько, доброго и дурного. Само собой, у них случались размолвки, поскольку кесаревич с его внутренним, всеобщим и неизменным благородством не принимал тех правил жизни, которых придерживались политики. София щадила его чувства; если бы Эмилий знал хотя бы треть того, что знала о Софии Медея Тамина, он бы просто не поверил. За всю жизнь София не сделала ему ни единой подлости, отвечая добром на добро.

Сказать по правде, он боготворил сестру-кузину, хотя бы только потому, что она спасла жизнь его младшей дочери.

Старшая дочь Эмилия и Стефании, Беатриса, родилась слабой, ее чудом выходили, и врачи единодушно заявили, что девочка не проживет и года. Они ошиблись, и ошиблись в корне: Беатриса росла красивой и здоровой, ей было уже семь. Те самые врачи, которые позорно обманулись с Беатрисой, два года спустя взялись предостерегать Эмилия и Стефанию против второго ребенка. Понятно, не было им больше веры, супруги жаждали еще детей, и ребенок появился, вторая дочь… Жрецы Асклепия на этот раз, увы, не обознались: ребенок, родившийся много раньше положенного срока, оказался тяжело болен, и никто не верил, что его удастся выходить.

Никто, кроме Софии. Ей было двадцать три тогда, она сама недавно родила второго сына, была еще слабой – но все три недели, в течение которых девочка металась между жизнью и смертью, София, словно сиделка, по доброй воле проводила у постели новорожденной. Сначала ее отговаривали, затем перестали отговаривать, а лишь пожимали плечами; даже Тит Юстин, тогда еще могучий, властный, упрекал дочь, что она своим сидением внушает напрасные надежды несчастным отцу и матери… – она не уходила. Она разговаривала с маленькой часами, будто словами можно было побороть болезнь и будто новорожденная может понять слова… удивительное дело, к исходу первого месяца ребенок начал поправляться!

Софию принял сам август Виктор V и от лица семьи… впрочем, для нее не это было главное.

Она впервые победила смерть – и поняла, что может властвовать над судьбами других.

Спасенную девочку назвали Ариадной, по предложению Софии; как-то она сказала, что этой девочке суждено найти спасительную нить для всей державы Фортуната… Предсказание было туманным, невообразимым, и прозвучало не к месту, не от того пророка, кому можно было верить, его никто не понял и вскоре все забыли. Забыла и сама София, поскольку ее ждал таинственный Мемнон…

Оттуда возвратилась она год спустя, и брат-кузен едва узнал ее. Вернее, она была прежней, только в иные минуты ему отчего-то казалось, что с ним говорит не младшая сестра, а умудренная годами, если не веками, мать. Их отношения испытали кризис, но Эмилий был привязан к ней и благодарен за добро, а она сумела проявить достаточно такта, и кризис отошел; теперь София выглядела старшей, он с этим смирился. Но эта перемена потрясла его, он втайне возненавидел пугающее нечто, обозначаемое понятием «Мемнон», он больше никогда не ездил в этот город, которому под силу изменять людей. Вообще, – автору придется это сказать, ибо в дальнейшем оно будет иметь важное значение, – кесаревич Эмилий, подобно многим аморийским аристократам, не понимал смысла Священного Города, не понимал, почему сам Божественный император должен ежегодно являться туда, точно на поклон, не понимал, какую власть над государством имеет пресловутый синклит Храма Фатума и есть ли эта власть на самом деле, если ли и сам синклит или это только миф; стройная система государства, по слову первого Фортуната сотворенная, казалась Эмилию самодостаточной; и ничего не говорилось в Завещании о святых риши… Впрочем, Эмилий вслух не высказывал свои сомнения: страх перед неизвестной силой сковывал его уста.

…Воспоминания увлекли его, куда он сам не собирался отправляться; очнулся он, увидев наяву, как две серебристые стрелы явились с юга и вонзились в распростертые ладони Софии. Облачка белесого тумана стремительно втянулись в тело, и тем же мигом София ожила; едва ожив, она свалилась на руки Эмилию, – он успел подхватить ее, – и, уже срываясь в глубины бессознательного, она произнесла:

– Мой Марсий жив! Произошла ужасная ошибка…

***

Непознаваемы ресурсы воли! Никто не знает, из каких глубин являются они. Вот и Эмилий не мог постичь, как женщина, претерпевшая пугающее и подозрительное превращение, упавшая затем без чувств, несколько секунд спустя, еще до прихода врачей, сама вернулась в сознание и, более того, встала на ноги, как будто ничего и не было, а явившихся слуг гневно отослала прочь…

Эмилий не мог постичь, что Софии просто не дано было расслабиться, во всяком случае, теперь.

Они вернулись в прежнюю каюту, по пути заглянув к Медее; та спала тревожным, мечущимся сном. О Гекторе Петрине доложили, что он тоже уснул, и эта новость почему-то совсем не возмутила кесаревича. Он ждал от Софии рассказа, если не рассказа, то хотя примерного объяснения того, чему свидетелем она его заставила быть. Но София предпочла говорить не об этом.

– Мой Марсий жив и невредим, – с радостью сообщила она. – Его враги ошиблись, он их переиграл. Таков мой Марсий, вы все недооценивали его… и даже я. Но постой! Откуда знаешь ты про Марсия… и про меня?

Я тебе ничего не говорила!

Эмилий усмехнулся.

– Тит рассказал мне. Наивна ты, кузина, если полагаешь, будто твоему отцу безразлично, как складывается у дочери личная жизнь. Он устал от власти, но он любит тебя и желает тебе счастья.

София поморщилась: нравоучительные беседы раздражали ее, особенно когда для них не оставалось времени.

– Ты, верно, осуждаешь меня, Эмиль: я изменяю законному супругу.

Эмилий обнял ее и сказал с улыбкой:

– Я никогда тебя не осуждал и осуждать не стану. Князь Марсий Милиссин достойный человек. Если ты счастлива с ним, я тоже счастлив.

– Какой ты славный! – вздохнула София. – О, если бы ты знал, кто я на самом деле!

– На самом деле ты очень хороший человек, – отозвался Эмилий, – но тебе почему-то нравится казаться грозной, жесткой и опасной, хуже, чем ты есть. Ну что ж, у каждого, как говорят, свои причуды. Меня ты, впрочем, не обманешь… Поэтому ответь, – внезапно вымолвил он, – с чего взяла ты, что Марсий жив? Я рад, конечно, этому, но…

София поднесла палец к его губам.

– Ни слова больше! Доверься мне, Эмиль; я просто знаю. О том, что видел, молчи. Еще лучше – забудь. Этого не было.

Эмилий помрачнел; он не любил, когда с ним обращались, как с ребенком. Даже София.

– Хорошо, – сказал он угрюмо, – я буду statua taciturnior [55]55
  «Молчаливее статуи» (лат.)


[Закрыть]. Но прежде ответь мне на единственный вопрос, иначе не найду себе покоя… скажи, Софи, ты кто – ментат?!

– Я не ментат, – быстро ответила она, – я любящая женщина. Или ты не веришь в волшебство любви?

– Я верю в волшебство любви, – вздохнул Эмилий. – Но я тебе не верю! То, что я видел…

– Оставим это! Я не ментат, и точка! Как я могу ментатом быть и обитать среди людей… я имею в виду, среди обычных людей? Ты думаешь, мне это бы позволили?! Что ты вообще знаешь о ментатах?!! все, замолчи, довольно! Чтоб больше ты не смел мне это говорить!

– Пусть так… Я рад, что моя весть не оказалась горькой, как я считал.

Однако София горестно покачала головой.

– Увы, Эмиль, ничего еще не кончилось. Воистину, лживая молва растет на ходу, и нет ужасней зла! О том, что Марсий спасся, известно мне, ну, и тебе; а вот о том, что он погиб, как сказано в депеше, известно очень многим… Нашлись «доброжелатели», которые поспешили сообщить трагическую новость Клеменции, в больницу; я думаю, здесь дядя постарался, ибо воистину нет ничего святого для него… Она сошла с ума, несчастная мать.

Мороз пробежал по коже кесаревича.

– Сошла с ума? В каком смысле? – с трепетом спросил он.

– В прямом, Эмиль, в прямом! Узнав о смерти единственного сына, Клеменция рассудком помешалась; хвала богам, жизнь не оставила ее!

– Ты в этом уверена, Софи?

– Я в этом уверена, Эмиль.

– Но как…

– Ни слова! Иначе мои уста умолкнут для тебя.

– Ее можно вылечить?

– Не знаю. Я не Кассандра.

Она подошла к окну – и удивилась снова, почему не видно проблесков рассвета. «Когда же кончится сегодняшняя ночь?».

– Помоги мне, Эмиль, – вдруг сказала она.

Голос его трепетал от волнения, когда он отвечал:

– Я сделаю все, что в моих силах, только скажи.

– Отвези меня в Мемнон. Немедленно. Сейчас.

Глава тридцать пятая,
в которой бесстрашный кесаревич начинает бояться свою кузину

148-й Год Симплициссимуса (1787), ночь с 10 на 11 января, воздушное пространство Ливии, затем Астеропольский аэропорт

Небольшой спортивный моноплан несся вослед уходящей мгле. Далеко позади остался просыпающийся Нефтис, «город мастеров»; моноплан летел над Ливийской пустыней; на десятки миль вокруг не было видно ни огонька, и могло показаться, что твердь исчезла вообще, что воздушный корабль, словно неприкаянный дух, скользит в давящей пустоте Эреба, а ниже простирается тартарова бездна… горе тому воздухоплавателю, кому назначено потерпеть крушение в этих местах!

Усилием воли Эмилий изгнал коварные мысли. Он по праву считался одним из лучших пилотов Империи, а его моноплан – одним из самых быстрых кораблей. Но не только поэтому София попросила о помощи именно его. Множество факторов, сложившись воедино, позволяли ей рассчитывать на стремительный успех. Как член царствующей династии, кесаревич Эмилий не обязан был испрашивать разрешения на полет, ему дозволялось подниматься в воздух не из огромного столичного аэропорта в далеком Эсквилине, а с острова Сафайрос, где у Фортунатов был собственный аэропорт; оттуда можно было подняться, не вызвав подозрений и избежав как изнурительных формальностей, так и огласки; София хотела во что бы то ни стало сохранить в тайне свою неожиданную поездку в Мемнон.

План был идеален, но, как и всякий идеальный план, трещал по швам, когда затрагивал живых людей. Эмилий категорически отказывался лететь в Мемнон. Новая затея Софии представлялась ему безумной, особенно в свете событий, случившихся этой ночью. В голове его не укладывалось, как может София покидать столицу в такой критический момент, когда судьбы едва ли не всех близких ей людей висят на волоске, и отправляться в обитель мрачных тайн – зачем, с какой сокрытой целью?! А София, презрев его изумление, не стала ничего объяснять. На глазах у Эмилия она облачилась в форменный калазирис логофета, на голову надела клафт с кокардой аватара Сфинкса, и потребовала, чтобы он, Эмилий, не медля ни секунды, отвез ее на Сафайрос, благо гидромобиль, на котором он приехал, под рукой. все еще не веря, что она и впрямь этого хочет, кесаревич решительно помотал головой и произнес:

– Я не стану потакать безумию. Не стану сам и тебе не позволю. Я отвезу тебя в Темисию, к отцу.

Тогда София скрестила руки на груди и молвила ему:

– Мне нужно быть в Мемноне, и я там буду. Ты отвезешь меня, а если нет, я справлюсь без тебя, хотя это меня задержит. Клянусь кровью Фортуната, если понадобится, я подниму на ноги всех, и вылечу в Мемнон! А если мне и это не поможет, возьму крылья Дедалия Лабрина, в которых он на бал явился, и полечу, подобно древнему Дедалу!.. Мне нужно быть в Мемноне, и я там буду, с тобой ли, без тебя, но буду! Я так решила – выбирай, Эмиль!

Он смотрел на нее – и понимал душою, что отказать Софии будет еще большим безумием, нежели согласиться с ее затеей. Он видел светлое лицо, глубокие глаза с пылающей в них страстной волей, он видел острые напрягшиеся скулы, он видел чуть раскрытые ярко-карминные уста, аристократически тонкие, но изумительно очерченные, он видел два ряда жемчужин меж этих уст и даже алый язычок… он видел это все, он явно ощущал магнетическую силу, исходящую от Софии, силу, заставлявшую подчиняться многих и многих людей, очень разных, но единых в одном – они испытывали счастье, подчиняясь ей… Эмилий не был человеком робкого десятка, скорее даже, он был бесстрашным человеком, но против этих чар сражаться он не мог и не хотел. Еще вдруг понял он, что София нисколько не лукавит, не блефует; ей нужно – и она добьется, ибо не привыкла отступать по чьей-то прихоти; не он, так кто-то другой исполнит безрассудную волю. Эмилий подумал, что «кто-то другой» не будет защищен высоким титулом кесаревича, а София, когда ей нечто очень нужно, с людьми не церемонится. Впрочем, и ему, внуку августа Виктора V, она могла усложнить жизнь, хотя бы одной своей обидой, но нет, она ему не угрожала, она просто сказала: «Выбирай!», – как будто у него был выбор… «Хорошо, – подумалось ему, – пусть вместо объяснений будет ее воля!».

Не предупредив никого, они сели в гидромобиль и через полчаса прибыли на Сафайрос. София потребовала, чтобы Эмилий облачился в парадный калазирис генерал-префекта императорской гвардии; такой высокий чин присваивался родственникам августа от рождения. Он подчинился, но заметил при этом, что даже кесаревичу нельзя запросто так проникнуть в Священный Город, не говоря уже о прочих смертных, министрах и князьях. В ответ София странно ухмыльнулась и выразилась в духе, мол, это не твои заботы, твоя задача – долететь.

Моноплан Эмилия поднялся в воздух, когда над озером, ступая осторожно, являлась розовоперстая заря – но им было в другую сторону, на закат, и мнилось кесаревичу, что это очень символично: они бегут от света к тьме…

Его надежды на то, что София поделится с ним во время полета, не сбылись: погрузившись в себя, она о чем-то размышляла, а он не решался ее тревожить. Вероятно, предположил Эмилий, причина ее молчания не в скрытности, а в нежелании обременять его множеством новых проблем.

Предоставленный собственным мыслям, он попытался разобраться в ситуации, но вскоре ощутил себя Гераклом, взвалившим на плечи небесный свод, – то, как известно, был редкий случай, когда Геракл дал слабину…

Собрать в одну картину всех фигурантов, от Тита до Варга, от Марсия до Корнелия, от Виктора V до вождей разнузданной толпы (а тут еще святые риши добавятся, мысленно содрогнулся он), собрать все международные и внутренние дела, политические и любовные, и прочие, и прочие, и прочие… необходимо было не просто собрать их всех в одну гигантскую картину, но и расставить по своим местам, их, непокорных, себе на уме, норовящих поступить каждый по-своему и разрушить красоту мозаики… это оказалось для него совершенно непосильным делом – мозаика не получалась. С печалью Эмилий признался себе, что, очевидно, права София, отказываясь делиться с ним своими тайнами, горестями, планами – навряд ли сможет он помочь советом, а время драгоценное она на него потратит.

«Она ужасно одинока, – с болью и жалостью подумал Эмилий, – ей не с кем поделиться, ей все приходится решать самой, мы можем только исполнять».

Он обернулся назад, чтобы посмотреть, как там она, – второе, и последнее, кресло в этом моноплане располагалось сразу за креслом пилота, – и увидал ее в объятиях Морфея. София спала, уронив голову на правое плечо, совсем как в детстве, но губы ее вздрагивали и как будто что-то шептали. Эта картина заставила чувствительного к людской боли Эмилия зажмурить глаза. «Бедная! – подумалось ему. – Даже во сне дела ее не отпускают! О, ну почему она?! Кому нужна такая власть? Пусть бы кто другой решал дела; разве во власти счастье?!».

Невольно он судил о том, чего не понимал…

Полет близился к концу; впереди, чуть ниже курса, в ночи разворачивалось туманное сияние. Раздался требовательный писк бортового видикона, и голос диспетчера спросил о цели полета. Эмилий собрался включить изображение и дать ответ, но в этот момент рука Софии взметнулась и удержала его руку.

– Не отвечай, – услышал он. – Если ответишь, через час, самое большее, о моем визите станет известно Корнелию.

– Ты сошла с ума! – воскликнул Эмилий. – Нас же собьют!

– Нас не собьют, – уверенно произнесла она, – если ты быстро снизишься до земли и сядешь в Императорском секторе.

Императорским сектором назывались взлетные полосы, зарезервированные для летательных аппаратов царствующей династии.

На этот раз Эмилий поступил по-своему. Он быстро включил видикон – только звук, но не изображение – и попросил разрешения на посадку.

При этом он назвал пароль Фортунатов; диспетчер оказался умным человеком и лишь пообещал, что после посадки моноплан будет подвергнут тщательному досмотру.

– Молодец, Эмиль, – усмехнулась София. – Иногда меня заносит; в таких случаях ты незаменим.

– Спи! – пробурчал он. – Мы еще не прилетели; на земле будешь командовать.

Город приближался; однако если наш читатель надеется увидеть панораму Мемнона, ему (читателю) придется подождать: аэропорт лежал более чем в ста гермах от теополиса. Город же, куда прибывали Эмилий и София, назывался Астерополем, или «Вратами Мемнона». Помимо аэропорта, «Врата Мемнона» включали в себя железнодорожный узел и подземный речной порт; почему порт был подземным, станет ясно ниже. Собственно, никаких иных функций, кроме приема и отправки посещающих священную столицу, Астерополь не выполнял.

Астерополь стоял у подножия гор Омфала, разделявших Ливию и Метиду. Там, за горами, начинался другой, запретный, мир, и только через «Врата» можно было проникнуть в него: в радиусе сотен герм вокруг Мемнона не было ни аэропортов, ни станций, ни прочих крупных поселений. Бескрайние пространства Метиды [56]56
  Судя по карте, площадью провинция Метида превосходит Британию и Галлию, вместе взятые.


[Закрыть]представляли собой каменистые нагорья, плато и низины; какая жизнь творится там, с достоверностью знали лишь посвященные. Транзитные железнодорожные ветки старательно обходили самую большую провинцию Империи, и даже летательным аппаратам воспрещалось проникать на ее территорию; те же аэросферы и планеры, которые волею стихии оказывались поблизости от Храма Фатума, безжалостно сбивались эфиритовыми пушками. Естественный путь в Метиду проходил по рекам Маат, Шу и Тефнут, однако эти реки, расчлененные системой шлюзов, охраняли строже, чем государственную границу, да и подданным Божественного Виктора просто не могла придти в голову мысль непрошено явиться в запретный мир Метиды.

А моноплан между тем продолжал снижение. Завораживающее зрелище открывалось взорам Эмилия и Софии. Гигантская, почти в сто мер высотой, статуя возносилась над городом. Она стояла на горе и оттого казалась еще выше и величественнее. Посреди ночи статуя, окруженная светящимся ореолом, казалась сотворенной из белого мрамора, она пылала, как маяк, озаряя своим светом весь город и его окрестности. Статуя изображала женщину в простом дорическом хитоне и гиматии поверх него.

Лицо женщины светилось канонической античной красотой, оно одновременно казалось суровым и благожелательным, непроницаемым и удивительным живым. Женщина стояла, широко раскинув руки в стороны, ладонями вперед, словно приглашая всех в священную столицу, – эта поза и называлась «позой Астреи».

Астрея Фортуната, старшая дочь Великого Основателя, сменившая отца на Божественном Престоле, согласно писаной истории, не только мудро правила молодой Империей, но и заложила священный теополис;

Астрея считалась покровительницей божественного знания. Несмотря на это, народ любил Астрею, «Бона Деа», или «добрую богиню»; очень часто простые аморийцы, несведущие в высокой теологии и философии, поклонялись Астрее, искренне веря, что «добрая богиня», сама жившая на грешной земле, слышит и понимает смертных лучше, нежели далекие, загадочные, равнодушные чудища-аватары…

Моноплан беспрепятственно приземлился в Императорском секторе.

Тотчас он был взят в кольцо вооруженными людьми, числом не меньше полусотни, и непросто было разобраться, на что это похоже – на почетный эскорт или на конвой. Спускаясь на землю, кесаревич Эмилий подумал: «Им нужна одна секунда, чтобы выхватить бластеры и выстрелить в нас. И они будут правы, ибо мы сами отказались представиться!».

София спустилась следом, и тут же рядом оказались центурион и сопровождающие его солдаты астеропольской милисии. Суровая решимость, отчеканенная на лице центуриона, сменилась изумлением, когда он увидел пред собой мужчину и женщину в трехзвездных генеральских мундирах, военном и гражданском. София пришла ему на выручку, объявив:

– Центурион, вы имеете честь принимать Его Высочество кесаревича Эмилия Даласина, который соблаговолил посетить Город Астреи на своем личном моноплане.

Центурион отдал честь отпрыску священной династии и, на всякий случай, его спутнице. За годы службы в Астерополе центурион повидал разных вельмож, трижды ему доводилось встречать самого Божественного Виктора, но еще ни разу не видел он столь молодую и прекрасную женщину в калазирисе логофета. Возможно, он слышал имя Софии Юстины, но никогда не видел ее в лицо; гарнизон Астерополя был отдельным мирком, легионеры и милисы были ограждены от политической и светской жизни, от всего того, что могло нести угрозу суровой гарнизонной дисциплине.

Однако комендант аэропорта сразу узнал и Эмилия, и Софию. Приняв их со всеми возможными почестями, он осведомился, какова цель визита.

– Я отправлюсь в Мемнон, а Его Высочество подождет меня, – коротко ответила София.

– Ваше сиятельство покажет пропуск мне или его превосходительству губернатору Астерополя? – спросил комендант.

«Вот оно!», – пронеслось в голове Эмилия.

София устремила на коменданта суровый взгляд.

– Я министр колоний Аморийской империи, – напомнила она, – и имею право посещать столицу провинции, которой, равно как и моему министерству, покровительствует аватар Сфинкс, в любое время.