Текст книги "Я иду искать"

Автор книги: Борис Алмазов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава четырнадцатая
ПУСТЬ ХОТЬ КАКИЕ БУДУТ!

Человек не может не спать всю ночь напролёт! Так доктор по телевизору говорил в передаче про сон. Человеку только кажется, что он глаз не закрывал, а на самом деле он спит, только очень тревожно. Это и есть бессонница, так что теперь можно меня поздравить! У меня бессонница началась!

Вечером, как из дома инвалидов и престарелых вернулся, – никак уснуть не мог! Всё ворочаюсь, кручусь – словно в мой матрац булыжников напихали.

Мне показалось, что Ага меня зовёт. Жалобно так. Издалека. Я в нашей квартире стараюсь по ночам в коридор или в столовую не входить. Специально от вечернего чая отказываюсь, чтобы в темноте не шастать, но тут со мной что-то сделалось: не зажигая света, без тапочек, в одной пижаме я выскочил за дверь, наткнулся на стол, что у нас посреди столовой стоит, здорово треснулся, только тут в себя пришёл и понял, что окончательно проснулся.

Ага так в своей комнате храпела, словно там у неё за дубовой дверью буфет с посудой двигали. Начинает так тоненько: тю, тию, тию, – а потом как трактор: грым-быр-дыр – и дальше как морской прибой: шрах-ха-ха-х… Симфония, а не храп. Тут не то что собственное имя, а стихотворение Маяковского или опера «Иван Сусанин» почудится.

Но мне было хорошо стоять и слушать, как она храпит.

Но сразу же я подумал, что постоянно над Агой смеюсь! Как я с ней ругаюсь и даже иногда специально её довожу, бывает, что до слёз!

– Ну и что! – сказал я шёпотом, потому что почувствовал, что ужасно покраснел. – Ну и что! Я же всё равно её люблю! Если с ней что-нибудь случится, я, наверное, умру от горя. Пусть она хоть какая старенькая станет, пусть даже ходить не сможет и нужно будет её с ложечки кормить, я её всё равно ни в какую больницу и ни в какой дом инвалидов не отдам!

«А вдруг? – подумал я. – Со мной что-нибудь случится? Ведь у тех старичков, что я в ДИПе видел, тоже дети были, а теперь нет никого. «Здесь ничего не происходит».

И я представил, как моя толстенькая Агочка идёт с палочкой по дорожкам парка, где скрипит снег и кружат над деревьями вороны, а меня нет на свете, и мне стало так грустно, что я вдруг заплакал.

Слёзы текли у меня по щекам и даже по шее.

«Вот я вырасту, а мои папа и мама совсем состарятся, и потом они умрут, и я останусь совсем один… как те старички. Конечно, я женюсь, и у меня будут дети. Может, я даже на Скворцовой женюсь и у нас будет много детей – двое или трое! Но вдруг они будут такие, как я?»

У меня даже спина замёрзла от страха! Ведь я нашей Аге ничего, ничего не рассказываю! Вон она как обрадовалась, когда Эмлемба её в кино пригласила. Ведь у моей бедной Агочки были родители и был муж Коля, которого убили на войне! А теперь остался только я! Но я плохой!

И от этого слёзы потекли у меня ещё сильнее! И я решил, что с завтрашнего дня начну совершенно другую жизнь! Я буду всем помогать! Буду ходить для Аги в магазин и даже мыть посуду и буду помогать отстающим в классе и даже начну заниматься с Васькой по математике.

И мне было хорошо стоять и мечтать о том, каким я буду завтра!

– Это что за номера! – Из двери дедовой комнаты ослепило светом и в нос ударил запах махорки, паяльной канифоли, и сам дед предстал передо мною на пороге. – Что ты здесь делаешь?

– В туалет иду! – огрызнулся я.

– Давай туда и марш обратно! – скомандовал он. – Третий час ночи, он по квартире разгуливает!

Вот ведь какой вредный! Дождался, пока я пошёл обратно, в мою комнату вошёл, посмотрел, как я в постель забрался, ещё на пороге постоял – всё, наверное, не знал, к чему бы придраться, но я лежал идеально: на правом боку, глаза закрыты, руки на одеяле!

– Ну давай спи! – сказал дед. – Третий час ночи.

Но вот когда он закрыл за собой дверь, я удивился: «Ого! Третий час ночи, а дед во всём одетый! Значит, ещё не ложился! И канифолью из его комнаты несло! Он что же, до трёх часов ночи там работает? Интересно, что он может там делать?»

Мне очень захотелось встать и посмотреть в замочную скважину, но потом я подумал, что от деда можно всего ожидать – не исключено, что он стоит за дверью (либо моей, либо своей), чтобы, когда я буду к замочной скважине пристраиваться, трахнуть меня по лбу в воспитательных целях! Может, сейчас затаился и ждёт! Но я выше этого, пусть ждёт – не дождётся!

Я стал опять думать о том, как с завтрашнего дня начну новую жизнь, но уже такие хорошие мысли, как в столовой, мне в голову не шли. Вечно дед всё испортит!

Но всё-таки я твёрдо решил: и в классе, и в кружке стать совсем другим человеком. Особенно в кружке! Завтра же приду на занятие и скажу, что мне имена тех, что на фотографии, известны! Вот, мол, я нашёл – берите, пользуйтесь – теперь давайте все вместе дальше искать!

«ДОРОГИЕ КРАСНЫЕ СЛЕДОПЫТЫ!

Совершенно случайно увидел фотографию в газете, которую вы опубликовали. Вы не представляете, что значит для меня этот снимок и что значат в моей судьбе люди, которые там сфотографированы.

В октябре 1941 года я попал на фронт. В одном из первых же боёв был ранен в обе ноги. Эшелон, в котором нас эвакуировали, попал под прямой огонь немецких танков. Они расстреливали нас в упор, несмотря на то что поезд был санитарный, с красными крестами на вагонах.

Четыре фашистских танка стали около насыпи и били прямой наводкой. Командиры танков стояли на башнях не укрываясь, потому что мы ничего не могли им сделать. По всему полю ползли, бежали, падали раненые, и они стреляли на выбор… Я не мог бежать и только отполз недалеко и смотрел на весь этот ад.

Танки развернулись и пошли через железнодорожное полотно, давя бегущих. И тут случилось чудо. Передний танк вспыхнул, как свеча, взорвался, как взрываются керосиновые лампы. И тут же со второго слетела башня.

Мы не успели ничего сообразить, как увидели: вдоль нашего горящего эшелона не мчится – летит наш советский БТ. Откуда он появился? Я не знаю. Почему-то больше он не стрелял. Немецкие танки попятились, загораживаясь беспорядочной стрельбой. А он летел прямо на них. Буквально метрах в ста пятидесяти от меня он нагнал третий немецкий танк и ударил его в бок. Оба танка вспыхнули. В немецком что-то рвануло, и меня оглушило взрывом.

Очнулся я ночью. Меня вынесли танкисты – те, что на вашем снимке. Один из них – Витя Мироненко. Он слева, а в центре – Серёжа Иванов. Третий человек на снимке, наверно, Демидов. Они говорили о нём. Серёжа мне рассказывал потом: все трое они были из Ленинграда, из одной школы, учились в одном классе и в тридцать девятом году все трое вместе пошли в танковое училище. Вместе были на Халхин-Голе, вместе начали войну под Минском. Участвовали в контрударе и отводили три повреждённых танка в ремонт, когда наткнулись на наш эшелон. В трёх танках у них было всего девять снарядов, причём один танк был без орудия… И всё-таки они приняли бой.

Дорогие красные следопыты!

Я своими глазами видел таран! Это, наверное, был первый таран в Великой Отечественной войне! Его совершил лейтенант Сергей Иванов (отчества не знаю). Я уверен, что среди спасшихся раненых были люди, которые писали и докладывали об этом подвиге. Спасли танкисты тогда человек четыреста, а может, и больше!

Сергей Иванов на неисправном танке вступил в неравный бой с превосходящими силами противника и уничтожил три вражеских машины, причём одну из них – тараном!

В этом бою погиб Демидов. Погибли два механика-водителя. Экипажи были не полные. Мироненко был ранен и вытащил из горящего танка контуженного Иванова. Тут же они обнаружили меня, оттащили в ближайший лес.

Что было потом – невозможно рассказать в письме. Два месяца мы выходили из окружения. Я говорю «мы выходили». Не мы выходили, а меня выносили из окружения. Сначала вдвоём, а потом, когда Витя Мироненко погиб, меня нёс на спине Серёжа. Нёс по лесам триста километров…

Дорогие ребята! Уважаемые работники редакции! Ваша фотография всколыхнула в моей душе такое, чего я не могу описать. Одно скажу: Сергей Иванов – это настоящий, подлинный герой! Такой, как Матросов или Талалихин, найдите его, если он жив, расскажите о нём. Помните его, если он погиб… Таких людей забывать нельзя.

Всей душою с вами! Чем могу – помогу! Надумаете приехать в Москву – буду искренне рад. Меня легко найти вот по этим телефонам. Первый домашний, а второй – на кафедре, или вот ещё один, этот у меня в лаборатории, в институте.

С уважением

Григорий Тимофеевич Субботин».

Глава пятнадцатая
КАКОЙ ОН ПРЕДСЕДАТЕЛЬ?

Ничегошеньки я не успел! Весь день так крутился, что даже с Васькой поговорить не смог. А после пятого урока по школьному радио сам Роберт Иванович объявляет: «Всем следопытам срочно собраться в кабинете директора». И голос такой торжественный, взволнованный. По всей школе следопыты каблуками застучали – на собрание понеслись. А когда я влетел в кабинет, у меня сердце в пятки ушло: за столом сидел Георгий Алексеевич… Сразу я понял, что для меня добром это не кончится. И не ошибся! Вообще, я очень чувствительный – всегда всё заранее предчувствую, и тут тоже…

– Ребята! – говорит Роберт Иванович. – На вашу публикацию пришёл ответ! Вот Георгий Алексеевич нам его прочитает.

Я стоял позади всех и, пока он читал, даже немножко забыл, что предчувствовал беду!

Шутка ли сказать! Сергей Иванов – этот, перевязанный который – вон, оказывается, какой! Ведь это только подумать – первый танковый таран! Всё равно как первый воздушный таран Талалихина или мёртвая петля Нестерова!

Письмо кончилось, все молчали, и тогда Роберт Иванович сказал:

– Ну-с, какие будут мнения? – И это даже как-то странно прозвучало. – Что думает председатель?

– Ого! – Георгий Алексеевич увидел меня и радостно мне подмигнул.

– Нужно обязательно либо Субботина к нам вызвать, либо самим в Москву ехать! – сказал я.

И все заорали! Закричали:

– Давайте в Москву! Мы никогда в Москве не были!

– А где деньги?

– Макулатуры наберём!

– Пусть он лучше приезжает! Пусть у нас живёт! У нас две комнаты!..

И вдруг дылда – его, оказывается, как ни странно, тоже Костей зовут, по прозвищу Петрович, потому что по фамилии Петриченко, – говорит:

– А может, он ошибается?

Ленка-Эмлемба так даже подскочила:

– Как ошибается? Он же узнал! Он же их узнал!

– Мироненко узнал, – говорит Петрович, и я чувствую, что сейчас произойдёт катастрофа, я ужасно предчувствительный… – Мироненко он узнал, это точно, но вот кто рядом с Мироненко? Демидова он никогда не видел, а этот средний, которого он принял за Иванова, так перевязан, что абсолютно ничего узнать невозможно…

Тут такое началось – я думал они все передерутся, но я чувствую: сейчас будет катастрофа! И вот она произошла!

– Ребятки! Граждане! – говорит Георгий Алексеевич и поднимается из-за стола. – Странный у вас спор получается. Фамилии людей на фото давно известны, и письмо Субботина их ещё раз подтверждает.

Тут сам Роберт Иванович брови домиком построил:

– Как известны?

– А вы что же… – говорит Георгий Алексеевич, и лицо у него делается таким, словно это отражение лица Роберта Ивановича. – Да как же?.. – И он смотрит на меня своими «траурными» глазами. Мне так хочется, чтобы это был сон… Чтобы зазвонил будильник, и я проснулся.

– Я хотел, чтобы все удивились… – только и могу прошептать я.

Хоть бы Георгий Алексеевич ушёл! Пусть что хотят со мной делают, только бы он ушёл!

– Ну, я побежал, – грустно говорит он, словно поняв мои мысли. – У меня, знаете ли, совещание… Письмо оставляю. Держите меня в курсе… – Бочком-бочком к двери и опять так печально на меня посмотрел.

– Я хотел сказать! – кричу я. – Я хотел сегодня всё сказать! Я ночью ещё решил всё сказать… – Но это мне только кажется, что я кричу, на самом деле я шепчу так тихо, что, наверное, никто и не слышит, хотя все в кабинете молчат и смотрят на меня так, будто я кобра или гремучая змея и сейчас на них брошусь…

– Давай рассказывай! – говорит директор, когда за Георгием Алексеевичем закрывается дверь.

Я рассказываю, как смотрел газеты и как вот уже почти что месяц знаю, что на снимке Мироненко, Иванов и Демидов…

И все молчат. А у Роберта Ивановича на скулах пляшут красные пятна.

– Как ты мог! – говорит он. – Как ты мог!

И карандаши из деревянного стаканчика, что стоит у него на столе, сами собой вдруг выскакивают и с треском рассыпаются по полу. Они катятся, и никто их не подбирает.

– В чём сила красных следопытов? Почему нам по плечу поиск, который иногда не в состоянии вести Исторический музей? – спрашивает директор и сам себе отвечает: – Потому что мы – коллектив! Потому, что сотрудник музея может написать одно письмо, проверить пять адресов, познакомиться с десятью людьми и на большее у него нет физических возможностей! У него только одна голова, пара ног и рук. А мы – коллектив! Мы, чуть что, моментально побежали, разузнали, написали, ознакомились… Потому что нас много и мы все заодно! Потому что мы – единомышленники, потому что у нас тысяча рук, тысяча ног и сто голов…

Он очень торжественно говорил, и, может быть, поэтому я вдруг сосчитал, что, если у нас сто голов и тысяча рук, значит, у каждой головы – десять рук и десять ног! И у меня, наверное на нервной почве, началась истерика, потому что я засмеялся…

Если бы я не засмеялся, всё, может быть, и кончилось бы по-другому. Но тут все как начали орать, и больше всех – этот Петрович!

– Это что же, – кричит, – получается! Это вся работа насмарку! Если мы всё делать будем в одиночку, какой от нас толк? И ещё он смеётся!

– Он смеётся потому, что нас презирает! – девчонка какая-то высунулась, я её никогда и не видел раньше. – Ходит, как гусь, ни на кого не смотрит!

– Обнаглел! Думает, отличник, так ему всё можно! Думает, председатель, так ему всё дозволено!

– Переизбрать! Исключить!

И чего орут? Конечно, скрыл важный факт, но им-то что за дело? У них же другие темы поиска! Уж если я кого и подвёл, так это только Ленку Пантелееву. Я поискал её глазами и – лучше бы не искал. Она сидела в уголочке, и лицо у неё было такое – словно мне на её глазах зубы дёргали! Уж лучше бы она разозлилась! Глазищи свои голубые распахнула на полкабинета и глядит, как прожекторами светит.

– Исключить! Исключить! Давайте голосовать… Кто за? – орут.

Все – руки вверх! Некоторые даже кулаками грозятся.

– Единогласно! – Петрович кричит.

Тут уж и сам Роберт Иванович растерялся.

– Нет, – говорит, – может, есть кто против? Кто против?

И выползает над пионерскими галстуками, над всеми макушками, над бантами и испачканными чернилами лбами тоненькая Эмлембина ручонка… Я никогда не думал, что она такая тоненькая. И в ней платочек засморканный.

– Я против!..

– Ладно! – говорю я скорей, чтобы мне эту ручонку не видеть. – Исключить так исключить…

– Позвольте, позвольте… – говорит Роберт Иванович. – Я тоже не совсем согласен с вашим мнением…

– Да ладно! – говорю. – Что теперь говорить, Роберт Иваныч, они правильно все решают. Какой я председатель? Никакой я не председатель… И в следопыты я случайно попал! Так что выключайте меня из списков…

– Не выключайте, а исключайте, – поправляет директор, – но погоди… Я, товарищи, тоже против исключения.

– Не! – говорю я. – Исключайте…

Взял портфель и пошёл домой.

– Вот какой! – кричит девчонка вслед. – Хоть бы прощения попросил!

И тут все опять как заорут…

Я в приёмную вышел и вспомнил, что про Форген-Моргена ничего не рассказал, хотел было обратно повернуть, да поздно, чего уж теперь…

Глава шестнадцатая
«ОНА! ТА САМАЯ!»

Васька, конечно, всех моих дел не знал. Сидел на уроках – белыми ресницами хлопал. А три раза в неделю выплывал во двор с трубой, как первый паровоз братьев Черепановых, – шёл в свой оркестр гудеть.

Когда я ему предложил по математике заниматься, он сразу согласился. Хоть бы для приличия удивление изобразил или там благодарность – нет, как будто так и надо, явился ко мне, и я стал ему формулы в голову вдалбливать – это оказалось мучением!

У Васьки мозги устроены совсем не так, как у нормальных людей, – он никогда о чём-нибудь одном подумать не может, он сразу обо всём думает. Ему втолковываешь-втолковываешь, он умными глазами смотрит – вроде понимает, а потом как ляпнет:

– А вот говорят, что каждый звук свой цвет имеет, вот, например, формула а плюс в равняется с, допустим, а – красное, а в – синее, тогда с должно быть бордовым! Правда?

Как мне иногда хотелось по его голове кулаком трахнуть, чтобы из неё все лишние мысли выскочили, но я терпел и, странное дело, тоже стал иногда, как Васька, думать. У него почти все мысли начинались с вопроса: «А для чего?»

Вот и меня стали такие вопросы одолевать.

Ну, бессонница-то у меня давно началась, уже недели две, после того как я в ДИПе побывал. Может быть, я от стариков заразился? Но я даже был рад. Раньше только до подушки дорвусь – и сразу спать, а теперь всё лежу – думаю.

«А зачем всё? Зачем мы живём? Вот люди стараются, работают, воюют или, наоборот, деньги копят, а зачем?» И от этой мысли у меня какая-то тревога появлялась. Будто я в бездонную пропасть заглядывал или в глубокий колодец – и страшно, и всё равно заглянуть хочется.

Я никого об этом не спрашивал, потому что боялся: какую-нибудь чепуху ответят и у меня тревога эта пропадёт… Сразу всё неинтересно станет. Но Ваське всё-таки сказал, а он как будто только этого и ждал.

– Я, – говорит, – и сам про это думал. Я даже этим вопросом взрослых проверяю. Вот как спросишь – сразу видно, какой это человек… Одни как бы и отвечают, а всё равно не на вопрос, у них все разговоры – как прожить… В общем, хочешь жить – умей вертеться. Другие задумываются и ничего не отвечают, а третьи… Вот, например, твой дед…

– Ты что, и его спрашивал?

– А чего? Он знаешь, где часто сидит? На Фонтанке, где спуск к воде, – сидит и на воду смотрит. А я там рыбу ловлю! Он раз говорит: «Ну как, клюёт?» Это все так спрашивают. Ну, ответишь «не-а» – они засмеются и дальше идут. А вообще-то, клюёт! Только не очень, но клюёт! Даже корюшка иной раз попадается…

– Да ты про деда давай, а не про корюшку…

– Ну вот, он тоже спрашивает: «Клюёт?» Я говорю: «Нет». Он тогда спрашивает: «Можно, я с тобой посижу?»

– Это дед? Так вежливо спрашивает? – Прямо как будто мне Васька не про моего деда рассказывает.

– А чего ему грубить-то?

– Да он такие шутки откалывает! И чуть что – в крик!

– Врёшь ты всё, – говорит Васька. – Такой дядька хороший. Умный. Я ему говорю: «Сидите, только всё равно не клюёт». А он говорит: «Вот и хорошо! Когда не клюёт, от мыслей не отвлекаешься. Верно?» – «Верно», – говорю. Он садится рядом и спрашивает: «Ну так и о чём же ты размышляешь?» Ну, я и спросил…

– А он что?

– А он ответил… Замечательно ответил: и про совесть, и про космос, и про всё, про всё – про счастье, про стремление…

– Так что же?

Но Васька только восторженно глядел в потолок и приговаривал:

– Очень здорово ответил! Наверно, полчаса говорил…

– Мой дед?

– Да. Мы ещё потом в мороженицу ходили. У меня сорок копеек было – сначала я его угощал мороженым, а потом он меня!

Так я от Васьки ничего и не добился.

Вот у меня и не укладывалось в голове, как это мой дед мог где-то с Васькой разговаривать, рыбу в бензиновой Фонтанке ловить, словно это был и не он.

И всё у меня скверно: потянет из-под дедовой двери махоркой – его шутки вспоминаю!

По телевизору танки показывают – про следопытов напоминают – опять скверно. Я уж эту фотографию с Демидовым, Ивановым и Мироненко в самый дальний ящик стола убрал, чтобы лишний раз на глаза не попадались, а то у меня тоска появляется…

И вдруг Васька один раз, когда мы математикой занимались, говорит:

– Всё-таки это она!

– Кто? – говорю. Я сначала думал, он про формулу говорит.

– Давай фотографию, – говорит Васька, и глаза у него делаются безумные. – Что ты не одеваешься! Бежим! Группа деревянных дует!

«Какая группа?» – думаю я. Но Васька по лестнице помчался – фотографию к груди прижимает. Ну, и я за ним, конечно.

Примчались мы во Дворец пионеров, который на Фонтанке. Там справа, не в самом Дворце, а не доходя, музыкальные кружки и классы. Васька – прямо туда. Летит по коридору, ни на кого не смотрит. Всякие малявки со скрипками и дылды с тромбонами от него во все стороны разлетаются. Я никогда его таким и не видел. Он всегда тихо ходит, даже на физкультуре не бегает. Его физкультурник зовёт «пан президент», потому что у него живот растёт. А тут вдруг такие гонки.

– Вот! – говорит Васька. – Смотри. Она или не она!

Приоткрыл дверь – и оттуда музыка – словно ржавый трамвай поперёк рельсов тянули. И звонкий женский голос отсчитывал:

– И раз… и два… И раз… и два…

Я заглянул в щель. Маленькая женщина, тоненькая, как девочка, в клетчатом платье, стояла за пюпитром и рукой отсчитывала такты.

– Она? – спросил Васька.

– Кто она?

– Да вот она же! – И Васька сунул мне под нос фотографию. – Вот! Вот пионерка, которая в перевязанного вцепилась!

Это была она! Конечно, теперь у неё не было косичек, но это была она.

– Это Антонина Николавна, – шептал мне в ухо Васька.

– Хватит на сегодня, – сказала женщина. – Все свободны!

Мимо нас из класса посыпались ребята с кларнетами и флейтами. А мы стояли как дураки, в пальто, и у Васьки по щекам текли грязные струйки пота.

Женщина подняла голову и улыбнулась. Я никогда не видел, чтобы люди так улыбались. Она прямо озарилась вся. Это, наверное, потому, что у неё лицо очень доброе и на щеках ямочки…

– Вася! – сказала она. – Что ты такой взъерошенный? Ты чего прискакал?

Васька засопел, волоча шапку за одно ухо, подошёл к столу и молча положил перед ней фотографию.

– Что это? – ещё смеясь, проговорила женщина. Но тут вместе с улыбкой с её лица исчез румянец… Нет, не то что румянец, а как будто её мелом выкрасили. Она прижала руки к груди, потом закрыла глаза, потом дрожащими руками нащупала фотографию и бережно поднесла её к самому лицу.

– Где вы её взяли? – спросила она шёпотом.

У неё мелко-мелко дрожал подбородок. Торопливо она вытащила из-за обшлага платья платочек и прижала его к губам.

– Где ты это нашёл? – спросила она, увидела меня и схватилась за сердце. – Господи! – прошептала она. – Я, наверное, с ума схожу…

– Это вот он нашёл, Костя, – сказал Васька.

– Ну да! Ну да! – поправляя воротник, говорила она. – Конечно! Разумеется. Это, конечно, Костя. Это я так – разволновалась очень! Конечно… Сколько времени прошло, конечно, это – Костя. Боже мой, бывает же такое на свете… – Она почему-то старалась на меня не смотреть, точно я – привидение…

– Это – Костя! – спокойно втолковывал ей Васька. – Он – красный следопыт!

– Да! – сказала Антонина Николаевна твёрдо. Она встала и, прямо взглянув мне в глаза, протянула руку. – Здравствуй, Костя!

Рука была холоднее льда и дрожала.