Текст книги "Ветер богов"

Автор книги: Богдан Сушинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

31

В половине пятого утра адъютант Роммеля ворвался в отведенную фельдмаршалу комнату в резиденции «Бергхоф» и почти потребовал от него немедленно подняться. Озадаченный его тоном, прославленный «лис Африки» прежде всего нащупал лежавший под подушкой пистолет и лишь затем с огромным трудом оторвал от нее голову.

– Это произошло, господин фельдмаршал! – взволнованно прошептал адъютант, наклоняясь над командующим группой армий «Б».

– Что именно?

– Они уже там. Это произошло!

– В этом мире не могло произойти ничего такого, что заставило бы вас поднять меня в такую рань, полковник.

– Позвольте с вами не согласиться. Я никогда бы не осмелился, господин фельдмаршал. Вначале они выбросили большой * воздушный десант, – все еще продолжал говорить шепотом полковник, словно опасался изложить свою страшную весть во весь голос. – А затем – морской десант. Вот… – поднес он к лицу командующего горсть каких-то бумаг.

– Что это за индульгенции?

– Донесения из Франции. Их только что доставили из пункта связи. Все они адресованы вам, Кейтелю и фон Рундштедту.

Пятидесятитрехлетний полководец, чьей славы уже вполне хватало для того, чтобы он мог рассчитывать на конную статую рядом с Триумфальной аркой победы, сидел в постели в нижнем белье – полусонный, по-старчески ссутулившийся – и словно бы принюхивался к тем бумагам, которые упорно совал ему под нос адъютант.

– Не паниковать, полковник, – наконец пришел он в себя. – Где моя одежда? Свет. Проверить связь с Парижем, – отдавал приказания, одеваясь и не отрывая взгляда от донесений, оставленных адъютантом на роскошной прикроватной тумбе. – Рунд-штедт, Кейтель, фюрер уже знают?

– Фюрер – точно нет. Я слышал, что он лишь полчаса назад уснул. Обергруппенфюрер Шауб, его личный адъютант, вряд ли решится теперь поднять его.

– А ведь придется, – с непонятным полковнику злорадством пригрозил Роммель. – Теперь я их всех подниму. Отправляйтесь на пункт связи. Информируйте по телефону обо всех донесениях.

Еще через несколько минут, бегло ознакомившись с сообщениями из Парижа, из штаба его группы армий, Роммель вновь нервно нащупал в кобуре свой пистолет.

– Позор, – вдруг покаянно пробормотал он, отчаянно повертев головой. Он понял, что месть его воспринята не будет. – Какой позор! Еще несколько часов назад ты уверял фюрера, что ничего такого, что свидетельствовало бы о скором форсировании Ла-Манша, на берегах Южной Англии не замечено. И тебе верили. Кейтель, Рундштедт, Риббентроп, Борман… – все верили. Потому что именно ты отвечаешь за оборону побережья. А главное, только что прибыл с линии фронта, оттуда – с самого побережья.

Еще около полутора часов Роммель никуда не отлучался из своего номера, каждые пятнадцать минут выслушивая короткие лаконичные доклады своего адъютанта. То, о чем он говорил, приводило Роммеля в ледяную ярость. Картина вырисовывалась довольно жуткая. Судя по тем сведениям, которые он уже имел в своем распоряжении, объединенное командование союзников сумело бросить к берегам Нормандии – именно Нормандии, а не Фландрии, как они все без исключения предполагали, – порядка четырех тысяч кораблей. Четырех тысяч! Незамеченными подойдя почти к самым берегам, передовые силы вторжения погрузились на транспортные баркасы и с ходу зацепились за берег, создавая первые плацдармы. В то время как в центре и на флангах зоны высадки уже орудовали сорвиголовы из воздушно-десантных подразделений. Ну а затем – тучи авиации, поддержка мощной корабельной артиллерии, транспортные суда с танками и полевыми орудиями на плацдармах…

«Господи, как все примитивно! Банальная тренировочная операция, с классическими приемами, от которых замутит любого уважающего себя выпускника офицерского училища, – швырнул он все это собрание своего собственного позора на стол. – И мы не сумели предвидеть ее, вычислить по разведданным, элементарно упредить противника! Офицеры непревзойденной прусской школы».

Несколько часов прошло в суете и неразберихе. Роммель, Кейтель, Рундштедт, Йодль, фон Клюге… Еще с полдесятка генералов. Военная элита рейха. Они метались по ставке. Без конца требовали все новых и новых сведений с линии высадки англо-американцев. Ничего не предпринимая при этом, а потому из полководцев превращаясь в любопытствующих отставников.

Получая самые ужасающие сведения, они не продвигались дальше споров о том, следует ли вводить немедленно в бой последний резерв армии вермахта во Франции – четыре дивизии, ожидавшие своего часа на правом берегу Сены; или же операцию в Нормандии нужно воспринимать всего лишь как отвлекающий маневр командующего 21-й группы союзных армий генерала Монтгомери, после которого начнутся настоящая высадка и настоящее открытие второго фронта, но уже на берегах Фландрии. Да подолгу выясняли, где в данный момент находится их надежда – эсэсовская дивизия «Рейх», которая, как оказалось, в это время прочесывала юго-западные территории Франции, и понадобится немало времени, прежде чем ее разрозненные подразделения удастся собрать по разным городкам и селениям, чтобы привести в чувство и отправить на фронт.

И вот тут-то Роммелю со всей очевидностью открылось, что ставка «Бергхоф» с ее разбросанными по всему Берхтесгадену военными ведомствами не приспособлена для серьезного руководства армейскими операциями. Не говоря уже о том, что ни в штабе Кейтеля, ни у Рундштедта не оказалось заранее разработанного плана отражения высадки войск противника в районе Нормандии. И что битва за Францию уже по существу проиграна.

«Герой Африки» был единственным, кто не питал никаких надежд на слишком запоздалое пробуждение фюрера, которого решились поднять из постели лишь часам к десяти утра. И единственным, кто предлагал вообще не тревожить его. Все свои шансы, которые они могли упустить в этом сражении, они упустили еще вчера вечером, выслушивая идиотские бредни фюрера по поводу превращения его родного Линца в «самый красивый и самый германский город на Дунае, в пику венграм с их Будапештом», и того, какими сладострастными были для него первые дни аншлюса, когда Австрия рыдала и ликовала. Рыдала, следовало полагать, от счастья видеть на своих улицах великого фюрера Германии. В сарказме по поводу фюрерских экзальтаций Роммель себе не от-казывал.

– А что сейчас происходит на Нормандских островах? – первое, о чем спросил Гитлер, появившись в своей штабной комнате, с картами на столе и на стенах. Спросил настолько же спокойно, насколько и неожиданно.

Кейтель и Роммель переглянулись. А ведь фюрер прав! Выясняя ситуацию в местах высадки, они совершенно упустили из виду хорошо укрепленные острова Нормандского архипелага. Но именно там расквартирована усиленная артиллерией и живой силой дивизия, занимающая мощные укрепления. Во всяком случае, была расквартирована.

– Следует считать, что острова, очевидно, заняты, – пришел им на помощь Рундштедт. Все они стояли по разные стороны огромного стола и смотрели на фюрера, как на отца-спасителя.

– Почему… следует считать? – поднял на него все еще полусонные глаза Гитлер. Его спокойствие и мертвенная невозмутимость уже даже не поражали, а потрясали воображение генералитета. Каждому из полководцев вдруг начало казаться, что фюрер давно знал о планах Монтгомери, как знал и некий секрет, с помощью которого все еще удастся спасти положение. – У вас что, есть сведения о штурме союзниками этих островов?

– Таких сведений нет, – вынужден был ответить Рундштедт, успевший проклясть себя за то, что вторгся в диалог фюрера с Кейтелем. – Но стоит ли сейчас придавать этим островкам такое значение? В лучшем случае союзники обошли их, оставив в тылу.

– Вот именно, в тылу, – предательски возразил Кейтель.

– Тогда какими же сведениями вы располагаете, фельдмаршал? И что намерены предпринять? Не вы ли, – перевел он взгляд на Роммеля, – господа фельдмаршалы, уверяли меня, что никакой высадки не предвидится? Судя по всем вашим «хорошо проверенным» данным разведки.

– Но, видите ли, – промямлил Рундштедт… – произошло непредвиденное.

– То есть у нас нет сведений о том, что англо-американцы взяли Нормандские острова, – прервал его Гитлер, водя пальцем по карте Бретани. – А значит, оставшаяся там дивизия все еще боеспособна[28]28
  Расквартированная на Нормандских островах 319-я пехотная германская дивизия действительно уцелела и отсиделась там до мая 1945 года, после чего благополучно капитулировала.


[Закрыть]. По существу, она оказалась в тылу у англичан.

– Неужели вы действительно считаете, что она может изменить ход событий? – прямо спросил Роммель, которого эта нормандская соломинка фюрера начала откровенно раздражать.

Предостерегающе подняв руку, Кейтель заставил его у молкнуть. Он понимал фюрера. Тот ищет хоть какую-то зацепку, которая позволила бы ему представить дело так, что еще не все потеряно, во что еще стоит верить, что еще стоит надеяться на что-то. Начальник штаба Верховного главнокомандования вермахта искренне рассчитывал, что в связи с островами у фюрера появился какой-то свой, особый замысел. Возможно, он собирается выбросить на них воздушный десант, чтобы заставить Монтгомери отвлечь часть своих сил на штурм островных укреплений. Или же оставшаяся там дивизия должна будет высадиться на каком-то участке материка и пройтись по тылам англо-американцев… Он просто обязан был надеяться, что в конце концов фюрер все же найдет какой-то спасительный ход. И был страшно поражен, услышав:

– Ладно, нам здесь больше нечего делать. Сегодня я должен встретиться с венгерским премьером Стояи. Предлагаю всем перебраться в замок Клессхайм. Это всего лишь в часе езды отсюда.

Побагровевший Кейтель бросил умоляющий взгляд на Роммеля: «Вмешайся! Приведи его в чувство!» – но увидел, как тот побледневшими пальцами извлекает из кармана платочек, чтобы вытереть пот. Очевидно, холодный.

– Нам здесь больше нечего делать, фельдмаршал, – напомнил ему Роммель, язвительно оскалившись. Он уже понимал, что «чуда Африки» на берегах Нормандии не случится. И что поражение во Франции явится похоронным маршем не только по его военной карьере… Но имеет ли смысл злорадствовать по поводу того, что гибнуть приходится не в одиночку?

– Но почему в Клессхайм? – отказывался что-либо понимать начальник штаба Верховного главнокомандования вермахта. – Решать нужно сейчас, здесь, немедленно.

– Дорога, знаете ли, охлаждает, – иронично объяснил ему Рундштедт. Хотя иронизировать сейчас мог кто угодно, только не он.

«Да они все тут давно свихнулись! – изумился Роммель, с ужасом осознавая, что верховное командование Вооруженными силами, оказывается, давно потеряло всякую связь с войсками. Точнее, не с войсками, а с той реальной ситуацией, которую должно было учитывать в своих планах и стратегических прогнозах. – С таким же успехом они могут перелететь сейчас прямо в Париж. Результат будет тот же».

– И все-таки, что же делать? – заторможенно спросил Кейтель, остановившись у машины, рядом с которой оказались Рундштедт и Роммель. – Ну хорошо, фюрер крайне растерян и не способен предложить ничего дельного. По этому поводу мы можем позубоскалить. Но должен же существовать какой-то выход.

– Массовый отвод войск к границам рейха, к Рейну – это ведь тоже выход.

– Но это совершенно не то, что отводить войска с одного конца Ливийской пустыни в другой, – меланхолично обронил начальник Штаба оперативного руководства вермахтом генерал Йодль. – Отходить-то придется к берегам Рейна, а не Нила.

– С географией у вас все в прядке, генерал, – признал Роммель. Кто только ни обыгрывал его африканские рейды при каждом удобном случае.

Серпантин горной дороги. Буковые рощи. Старинные мосты, зависающие над горными речушками, словно окаменевшие, утратившие весь спектр своих красок радуги…

Роммелю хотелось, чтобы эта поездка продолжалась вечность. Будь он один, конечно же, остановил бы машину у первого попавшегося моста, спустился бы к горной речушке и просидел бы над ней до заката. Не возглавлял бы их колонну автомобиль фюрера, он, очевидно, так и поступил бы.

«Застрелился бы он, что ли… – неожиданно появилась у Роммеля первая и единственная за всю дорогу четко сформулированная мысль. – Как прекрасно, если бы фюрер избавил Германию, Европу, весь мир от своего навязчивого присутствия. Сколько людей уходит из жизни, опустошая ее своим скоропостижным исчезновением, а этот столько лет опустошает мир, опустошает жизнь миллионов людей, не понимая, что самое великое, самое святое, что он способен сделать для человечества, – это избавить его от себя. А ведь именно через такие мысли люди приходят к идее террористического акта как последнего аргумента…» – попытался остановить себя Роммель. Он вдруг вспомнил о том, что в Берлине уже создана целая группа генералов и офицеров, готовящих покушение на фюрера.

Чего они тянут? Какого момента выжидают? Нет исполнителей? Но не браться же за пистолет фельдмаршалу! Должен же найтись кто-либо из офицеров, готовых пожертвовать собой ради избавления! Хотел бы он знать фамилию этого человека. Изыскал бы любую возможность встретиться с ним и вдохновить.

– Клессхайм, господин фельдмаршал, – спасительно выхватил его из водоворота террористических грез адъютант. – Здесь прекрасный замок…

– Сейчас мы должны быть под Парижем. Нет нам прощения. Оставить в такие часы солдат, всю армию без командования!..

32

– …Вы же знаете, что к методам постельного шпионажа я не прибегаю, – обиженно поджала губы Мария-Виктория.

Скорцени вспомнил, что Фройнштаг называла ее смазливой итальяшкой. Возможно, Лилия и вкладывала в это прозвище весь свой арийский сарказм и макарононенавистничество, однако оно звучало довольно правдоподобно: несмотря на все жизненные передряги и военные неурядицы, княгиня по-прежнему оставалась удивительно смазливой. Открытое смугловатое лицо таило в себе какие-то неосязаемые колдовские чары, а утонченные римские черты заставляли воспринимать женские образы на полотнах известных итальянских мастеров как не совсем удачные копии, слишком многое теряющие по сравнению с оригиналами.

– Почему вы считаете, что я обязан знать это? Да к тому же верить вам на слово?

– Хотя бы из вежливости, – вновь усевшись за стол напротив Скорцени, Мария-Виктория проводила взглядом двух коммандос, которым так и не пришлось исполнить свою миссию, и, капризно поджав губы, обратила взор на «первого диверсанта рейха».

– Из вежливости я могу простить вам что угодно, но только не шантаж с помощью этих двух недоученных макаронников – уж извините меня за мой германский национализм.

– Тем более что они немцы.

– Тем хуже для них.

– Итальянские, конечно. Из региона Трентино-Лльто-Адидже. Господин Муссолини активно использует выходцев из этого края, чтобы укрепить свою безопасность, эксплуатируя прогерманский дух этих вояк, – спокойно объясняла Сардони, уводя штурмбанн-фюрера от разговора о шантаже.

– Но ваши горлодавы, судя по всему, больше заботятся о своем будущем, нежели о судьбе Третьего рейха.

– Они исходят из того, что очень скоро всем нам придется почувствовать себя естественными союзниками, противостоящими коммунистическому нашествию. Неужели это так трудно понять?

– …Помня, что американцы и англичане окапываются уже где-то в окрестностях Флоренции, – неожиданно согласился диверсант.

– Так, может быть, вы все же угостите даму вином, штурм-баинфюрер? – воспряла духом итальянка, считая, что общий язык между ними наконец-то найден.

Наполняя бокалы, Скорцени вновь взглянул на часы.

– Сейчас появятся мои камикадзе и отведут наш СС-ковчег к пристани, – княгиня чуть отклонилась в сторону, чтобы через открытую дверь каюты видеть, что происходит на берегу. – А вот и они. К завтраку мы в любом случае успеем. Поэтому не будем увлекаться. Послушайте меня, Скорцени: мое приглашение посетить виллу «Орнезия» остается в силе и не нуждается ни в каких подтверждениях.

– Кажется, мы уже выяснили это.

– Но при одном условии: вы появитесь у меня только тогда, когда поймете, что ваш германский патриотизм способен уступить место патриотизму общеевропейскому. И что, несмотря на свою библейскую преданность фюреру – живому или к тому времени уже мертвому, способны сотрудничать с англичанами, французами и итальянцами, создавая новую Европу. И чтобы я получила право со спокойной совестью лгать, будто господин Скорцени пришел к идее такого возрождения давно, еще до завершения Второй мировой.

– Общение с монахом Тото не прошло для вас бесследно, княгиня Сардони. Его мысли вы теперь излагаете дипломатической скорописью выпускницы Оксфорда. Но вынужден признать: условия очерчены вами довольно ясно.

– В таком случае начнем все сначала: так есть среди гостей князя Боргезе конструктор Вернер фон Браун?

– Естественно.

– Скрывающийся по документам под именем господина Штрайдера?

– Абсолютно верно.

– Что-то слишком поспешно вы признаете этот факт, – подозрительно прищурилась княгиня.

– Опасаюсь, что мое упрямство будет стоить мне завтрака. Для меня это слишком большая жертва. Даже во имя новой непорочной Европы, по полям которой немцы будут ходить в обнимку с англичанами и французами, искоса поглядывая на русских. Вы со своим монахом Тото решили убрать конструктора?

– Что вы, господь с вами! – изумленно отшатнулась Мария-Виктория. Мысль о всяком убийстве, от кого бы она ни исходила и какую цель ни преследовала, по-прежнему вызывала у нее стойкое неприятие. – Так вы этого боялись? Мне нужно было сразу же предупредить, что речь идет не о террористическом избавлении мира от «страшилища Лондона», а всего лишь о попытке наладить контакты с ним.

– В которых заинтересован Лондон?

– Постольку поскольку. Понимая, что доктору фон Брауну трудно будет работать в Лондоне, каждый день наблюдая плоды своей деятельности, воплощенные в городские руины. Правда, мне стало известно, что здесь, на вилле, вы обдумываете способы нанесения ударов по Нью-Йорку, в том числе и с помощью ракет, пилотируемых летчиками-камикадзе. Которые собираетесь доставлять к берегам США на подводных лодках. Я не права?

– Эти приготовления будет очень трудно сохранять в тайне. Можете записать их на счет своей шпионской проницательности. Какие еще цели относительно фон Брауна вы преследуете?

– Моя задача заключается только в одном: идентифицировать личность господина Штрайдера, установить, находится ли на вилле Вернер фон Браун. И под каким именем он здесь скрывается. Как видите, я совершенно откровенна с вами. Если вам понадобятся какие-то сведения от меня, я готова. Но только в пределах идеи сотворения Новой Европы.

Тем временем на плот ступили камикадзе. Не проронив ни слова, они угрюмо взялись за весла и, столкнув ковчег с отмели, направили его к казарме смертников.

– Знает ли о вашей миссии князь Боргезе?

– Естественно. Однако о фон Брауне мы с ним не говорили. Князь никогда раньше не встречался с конструктором. Могли подсунуть двойника.

Скорцени удивленно покачал головой. Ответ явно озадачил его.

– Однако несколько минут назад вы утверждали, что если бы он узнал о ваших намерениях…

– К тому времени у нас с вами сложился совершенно иной характер отношений. Я вынуждена была… обычная ложь профессионала. Хотя и получилось довольно непрофессионально.

Весельщики трудились вовсю, словно участвовали в гонках. Горный ветер наконец-то проник и в эту чашу, и плот мерно покачивался на барханах волн, вспенивающих Алессандрию, словно предштормовой океан.

– Непрофессиональная ложь профессионала. Случается, дьявол меня расстреляй. А что Боргезе? Тоже прельстился будущим Новой Европы?

– Лишь в какой-то мере. В той, в какой оно связано с Бенито Муссолини. Князь почему-то до сих пор ставит на него как на политика. А жаль.

– Англичане имеют виды и на князя Боргезе?

– В общем плане он не представляет для них особого интереса. Другое дело вы, штурмбаннфюрер Скорцени. Относительно вас у них особый интерес.

– Нужна моя голова?

– Этим они переболели. Открыли для себя, что опыт ценнее головы. Он пригодится им при создании особых диверсионных школ, которые смогли бы готовить новых Скорцени, Виммер-Ламкветов, Штуберов, Гольвегов… Послушайте, штурмбаннфюрер, вам не кажется, что ваш кивок головы, касающийся Вернера фон Брауна, уже с лихвой окупился теми сведениями, которые вы получили от меня?

– Стал бы я кивать, если бы не рассчитывал на соответствующую плату.

И они рассмеялись.

В поцелуе, которым Отто Скорцени одарил все еще не расстрелянную им итальянскую княгиню, тоже было больше от шпионско-диверсионного риска, чем от риска быть приревнованным к «смазливой итальяшке» со стороны ревнивицы Фройнштаг.