Текст книги "На острие меча"

Автор книги: Богдан Сушинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

43

Шло время. Молчание затянулось.

Мазарини устало смотрел на огонь. Он взвешивал все «за» и «против». Идея генерал-лейтенанта де Брежи вверить судьбу новейших французских завоеваний казакам представлялась ему все более заманчивой. По всей вероятности, их-то де Брежи сумеет набрать столько, сколько понадобится, – выдержала бы казна. И если они действительно не алчны, как саксонцы…

– Нелишне вспомнить, ваше высокопреосвященство, что совсем недавно… – нарушил молчание граф. Он опасался, что, несмотря на основательно затянувшуюся беседу, так и не сумел убедить первого министра. Это задевало его самолюбие; все-таки он привык к тому, что обычно к его мнению прислушивались. Даже его величество Людовик XIII. – … да-да, еще совсем недавно, во времена кардинала Ришелье, послы Франции, вместе с послами Испании, Неаполя и Мальтийского ордена, обращались к гетману казаков Сагайдачному с просьбой присоединиться к Европейской лиге христианской милиции, выступавшей против экспансии Высокой Порты. Милицию, как вы знаете, возглавлял тогда князь де Невер, из того же рода, что и нынешняя королева Польши.

– Потомок последнего греческого императора Палеолога.

К потомкам императоров сицилиец Мазарини всегда относился с должным уважением. Независимо от того, что они представляли собой в светской жизни.

– Кроме того, есть неопровержимые доказательства, что большой отряд волонтеров-казаков уже в наши дни нанят на службу персидским шахом Аббасом Великим.

– Убедительно, граф. Этих аргументов достаточно. Однако замечу, что до сих пор вы не назвали ни одного имени полководца, который мог бы возглавить казачьи полки во Франции.

Посол удивленно взглянул на Мазарини и задумался.

– А что, это настолько важно?

– Нам не хотелось бы, чтобы им оказался какой-либо безвестный польский капитан.

– Или казачий сотник, – кивнул де Брежи.

– Кроме того, неясно, как, находясь у османского Рубикона, поведет себя польский король.

– Казаки доставляют королю столько всяческих хлопот, что Владислав IV с удовольствием отдал бы Франции все имеющиеся на Украине казачьи полки. Кроме, разумеется, так называемых реестровых [21]21
  Реестровые казаки – то есть казаки, внесенные в реестр, а значит, находящиеся на военной службе у польского правительства и получающие от него жалованье. Именно саблями реестровых казаков поляки, как правило, подавляли крестьянские восстания на Украине, а также восстания запорожских и городовых, нереестровых казаков.


[Закрыть], которые все еще верно служат короне. А возглавить наших волонтеров мог бы… ну, хотя бы бывший чигиринский сотник господин Хмельницкий.

– Сотник? То есть все-таки капитан?

– Нет, в их понятии чигиринский, уманский или какой-либо иной сотник – это весьма уважаемая административная должность. К тому же король удостоил его чина полковника и должности генерального писаря войска реестрового казачества. Словом, в Варшаве Хмельницкого знают. Он был среди тех, кто вел переговоры с польским королем после недавнего восстания казаков. Не менее известен в Польше и на Украине и другой полковник, господин Сирко.

– Итак, две с половиной тысячи казаков-наемников. Два полка, пеший и конный, под командованием полковника Хмельницкого, – задумчиво проговорил Мазарини, поднимаясь и отходя к письменному столу.

Из вежливости граф де Брежи тоже поднялся.

– Коль речь идет о двух полках, Хмельницкого мы могли бы представить двору как генерала, – подсказал он. – Во всяком случае, он мог бы числиться таковым до тех пор, пока служил бы под знаменами короля Франции, поскольку генеральских чинов у казаков не существует.

– Думаю, это оправдано. Лучше будет, если при дворе о нем будут говорить как о генерале. «Чигиринский сотник, генеральный писарь…» Для наших генералов это нечто непостижимое.

Мазарини сел за стол и жестом предложил графу кресло напротив себя.

Де Брежи неохотно расстался со своим бокалом, поблагодарив, уселся в кресло и тотчас же устало закрыл глаза. На этот раз путешествие из Варшавы в Париж выдалось куда более утомительным, чем он предполагал. А легкого вина, которым граф взбодрился после прибытия в столицу, оказалось недостаточно, чтобы восстановить силы и бодрость.

Закончив писать, Мазарини поднялся и, опершись руками о стол, уже совершенно иным, официальным тоном произнес:

– Граф де Брежи, завтра утром вам надлежит получить в моей канцелярии письмо к господину Хмельницкому и господину…

– Сирко…

– Вот именно… С официальным приглашением прибыть во Францию для переговоров о формировании казачьего волонтерского корпуса.

– Слушаюсь, ваша светлость.

– С получением сего письма в течение трех дней вам надлежит отбыть в Варшаву. Сделайте все возможное, граф, чтобы через месяц казачьи офицеры прибыли в Париж.

– Я понимаю, ваша светлость, сколь важно это для Франции, – смиренно проговорил де Брежи, поднимаясь.

Мазарини резко взглянул на его лицо. Нет, привычной ухмылки графа де Брежи не последовало.

44

Увидев, что графиня в сопровождении спасителей приближается к табору, Сирко, Улич и сотник Гуран решили подождать их недалеко от места сражения.

Только теперь Сирко заметил, что солнце уже перевалило далеко за полдень и вся долина залита лазурным сиянием его нежарких весенних лучей. А еще недавно бурлившая река теперь сразу как-то поутихла, укротила свой предгорный нрав и постепенно входила в ритм спокойного равнинного течения.

Сирко еле удержался, чтобы не попросить графиню остановиться. Как воин, он заслуживал права любоваться красотой спасенной им женщины. Это право каждого победителя. А графиня действительно оставалась все такой же прекрасной. Словно не было ни битвы, ни погони, ни смертельной опасности.

– Только Франция способна иметь таких мужественных женщин, достойных славы Жанны д’Арк, – окончательно забурлил в нем родник неслыханного ранее красноречия. – Только Франция, господа!

– Так пусть же Франция услышит это, – сдержанно ответила графиня, быстро переведя взгляд с полковника на недалекое поле боя. Но даже вид страшного побоища не помешал ей заметить: – Вам, достойный князь Одар-Гяур, следовало бы поучиться у полковника Сирко галантности.

– Буду прилежным отроком, графиня.

– Запомню и прослежу.

– Значит, это вы – полковник Сирко? – обратился Гяур к казачьему атаману. – Успел наслышаться о вас. Точно так же, как о Сулыме и Хмельницком, о гетмане Дорошенко, ну и, конечно же, о прославившемся в Европе полковнике Носковском, доставившем немало неприятностей французским генералам, воюя на стороне австрийского императора Фердинанда II.

– Даже о Носковском? – без особого энтузиазма задержал свое внимание Сирко на последней из названных фамилий. – Его бы талант и мужество да повернуть на более святое дело, чем то, за которое громят друг друга австрийский император и французский король. Однако славы войску казачьему Носковский все же добыл – что правда, то правда. Ваши люди уже немного поведали мне о вас, князь Одар-Гяур. Слышал, преданно служите султану Высокой Порты.

– После того как княжество Остров Русов на Дунае перестало существовать, мои предки нашли приют в Византии. Но Византия и сама недолго продержалась. Сейчас многие русичи в самом деле пребывают на службе у султана. Кстати, я тоже являюсь его подданным, хотя предпочитаю служить кому угодно, кроме него.

– И двор Высокой Порты все еще относится к этому терпимо?

– Очевидно, до тех пор, пока не поверну оружие против его янычар [22]22
  Янычары – турецкая регулярная пехота, которая считалась гвардией султана. Формировалась в основном из военнопленных, часто пополнялась молодыми воинами-христианами, воспитанными в турецких крестьянских семьях и прошедшими подготовку в специальных военных школах для подростков-чужестранцев.


[Закрыть].

– Так кому же вы все-таки служите? – хитровато прищурил взгляд Сирко, оценивающе осматривая внушительную, статную фигуру Гяура.

– Сейчас, как и вы, полякам, – осадил его ироничным взглядом Гяур. – Но по-настоящему – только возрождению славянской земли Остров Русов, известной еще со времен киевского князя Святослава, являющегося, к слову, основателем моего рода.

– Князь Святослав – основатель вашего рода? Странно: на Украине уже вряд ли сыщется кто-либо, кто смог бы убедить мир, что ведет свой род чуть ли не от князя Кия.

– Потому-то и титул всех мужчин рода Одаров – «великий князь».

– Позвольте пока что обращаться к вам проще: «князь», – все с тем же хищновато-хитрым прищуром глаз предложил Сирко. – Но пусть ваша казацкая слава будет такой, чтобы со временем вся Украина величала вас не иначе, как с титулом «великий» или, по крайней мере, «светлый».

– Я не требую, чтобы вы обращались ко мне, употребляя титул моих предков – киевских князей, – резко отреагировал Гяур, направляя коня мимо Сирко и его свиты. – Просто считал, что вам, украинцу, а значит, в какой-то степени тоже потомку киевских русичей, важно будет знать, что род Рюриковичей имел свою ветвь и за Дунаем, а потом – в Византии и Османской империи.

– Не время теперь, господа, не время, – вмешалась графиня, чувствуя, что назревает ссора. – Странное свойство мужчин: ссориться, еще не познакомившись. Впрочем, как и женщин. Ваши воины как раз погребают павших, так давайте же поклонимся их праху.

– Истинно так, – миролюбиво согласился Сирко.

45

В первую тройку, отобранную еще тогда, в прошлом, герцогиней д'Анжу, действительно вошли Диана де Ляфер, Клавдия д'Оранж и Сесилия де Роан. Если привязанность герцогини к Диане была вполне понятной Эжен, то по какому принципу были отобраны Клавдия и Сесилия – оставалось до поры до времени загадкой. Во всяком случае, она не видела их преимуществ перед остальными пансионессами.

Ну, Клавдия – еще куда ни шло. Она хотя бы выделялась своими исключительно милыми чертами лица. По красоте она, конечно, уступала «первой даме пансионата» графине де Ляфер, чья удивительная прелесть казалась маман Эжен почти непревзойденной. Впрочем, как и вызывающая дерзость этой воспитанницы. Тем не менее смуглые, округленные черты лица Клавдии таили в себе великую силу девичьих капризов и непредсказуемости; а большие, влажные глаза обладали какой-то особой силой соблазна.

Во всяком случае, Эжен давно заметила, что из всех пансионесс мужчины дольше всего засматривались именно на Клавдию. В то время как сама она почти не обращала на них внимания, и это очень нравилось маман. К тому же она являлась общей любимицей пансионесс. Некоторые из них просто обожали Клавдию, почитая за счастье побыть с ней рядом, поплакаться, открыться, пошептаться, забравшись к ней под одеяло.

Единственной, кто совершенно не нуждался в ее внимании и поддержке, – Диана де Ляфер. Эта вообще держалась особняком. Жила своей, только ей понятной, жизнью, своими мечтами, воспоминаниями и грезами, своими расчетами. Она вела себя в пансионате, как аристократка среди скопища плебеек или фаворитка королевы среди служанок. Это всеми было замечено, признано и, что самое любопытное, остальные пансионессы довольно быстро смирились с таким поведением. Только к Диане все воспитанницы обращались с употреблением ее титула – «графиня Диана» и даже «госпожа графиня».

Другое дело Сесилия. Грубоватое, почти мужское лицо. Широкие, но слегка сутулые плечи – как у носильщика, который всю свою жизнь гнулся под тяжестью мешков. Длинноватые, спадающие до колен, руки, удлиненный лошадиный подбородок. И, вдобавок ко всему, длинный нос с крайне неудачной горбинкой на самом кончике, словно кто-то надломил его.

Узнав, что третьей д'Анжу избрала Сесилию, маркиза от души посмеялась. Интересно, какой это из королев она желает подсунуть ее фавориткой? Где тот принц, который согласен считать уродину своей невестой? Какой министр падет до того, что решится признать ее своей любовницей?

Однако на этот счет у герцогини д'Анжу имелись собственные взгляды. Она знала, что нужно людям, пославшим ее сюда. Не забывала при этом и свои планы и прихоти. В этом заключалась одна из тайн благополучия герцогини: она всегда умела сочетать интересы семейства Конде, с которым ее соединяли дальние родственные связи, со своими интересами, которые приносили ей и деньги, и удовлетворение. Никто не сумел бы убедить герцогиню, что она до сих пор не определилась со своим местом под солнцем.

Диана де Ляфер вела себя с герцогиней точно так же, как с маман Эжен и любой из пансионесс. Исключений для нее не существовало. По этому поводу Кристиан как-то заметил: «Диане нужно было родиться принцессой. Будь моя воля, провозгласил бы ее королевой Шотландии. Тогда-то, наконец, в Лондоне делали бы только то, что им прикажут из Эдинбурга».

Никаких длинных бесед с Дианой у герцогини не получалось. Девушка с полуслова поняла, чего от нее хотят. А попытку полюбезничать прервала в самом начале: «Женское сюсюканье меня не прельщает, герцогиня. Сплетни – тем более. Укажите, кто конкретно будет обучать меня верховой езде, стрельбе и покажет, как владеть ножом. Остальные премудрости дворцовых интриг я осилю сама».

То, что Кристиан влюбился в Диану, – не вызывало никакого сомнения. Однако чувствовалось, что занимался он с графиней не из-за платонической любви. Просто был прирожденным воином с самого детства. Вот почему его буквально ошеломили успехи Дианы. С раннего утра она сама разыскивала Кристиана и требовала начинать тренировки. Ни падения с лошади, ни первые неудачи в стрельбе из пистолета и метании ножа ее не остановили. Графиня стремилась познавать солдатскую науку с таким упорством, словно готовилась к кровавой мести, твердо зная при этом, что вся остальная жизнь ее будет связана с боевой лошадью, пистолетом и кинжалом.

В первое время за ней потянулась и Клавдия д'Оранж. Она оказалась на удивление сильной. Только она пыталась удерживать гарцующего коня, да и пистолет в ее руке плясал не так лихо, как у Дианы. Она запросто могла схватить небольшой валун и, по-мужски разминаясь, толкнуть его от груди на два-три шага. Однако очень скоро выяснилось, что занималась она только вместе с Дианой. И ради ее восторга. Собственной цели в этом Клавдия не видела, азарта тоже не хватало. К тому же без конца дерзила Кристиану, явно ревнуя его к Диане. Все отношения их к тому и сводились, что Кристиан откровенно презирал лентяйку Клавдию, она же его зло, по-женски, не любила.

Другое дело Сесилия. Эта вообще оказалась трусихой. В седле она выдерживала не более одного круга по площади пансионата, да и то с условием, что Кристиан ведет коня под уздцы. Выстрелить из пистолета так и не решилась, не хватало мужества нажать на спусковой крючок. Нож швыряла, как щепку.

Эта некрасивая с виду, почти мужеподобная девушка вдруг оказалась удивительной неженкой. Едва завидев герцогиню д'Анжу, она тотчас же бросала любое занятие, спешила к ней и, пользуясь ее благосклонностью, старалась не отставать до тех пор, пока мадам д'Анжу сама не прогоняла ее. Вежливо, естественно.

Зато Сесилия стала благодарной слушательницей. При первой же беседе с герцогиней пансионесса засиделась у нее до позднего вечера, донимая всяческими расспросами. Два последующих вечера она снова заходила к ней последней, чтобы как можно дольше оставаться в обществе гостьи. В четвертый же осталась до полуночи, а потом заявила, что не решается возвращаться в столь поздний час в пансионат. Да к тому же под дождем.

– Ну что ж, если уж ты сама так решила, донья Сесилия… – погладила ее по щеке герцогиня. – Так и быть, эту грозовую ночь мы проведем вместе. У тебя нет возражений?

– С какой это стати я стала бы возражать?! – искренне удивилась Сесилия, почти мгновенно разоблачаясь и забираясь под одеяло.

Несколько минут они лежали по разным концам широкой постели, затаив дыхание. Искушенные в любовных интригах, они обе выжидали.

Удобный момент явился им с раскатом грома. Как только поднебесье разродилось синевато-багровым пламенем молнии, Сесилия подалась к герцогине, обняла ее, прижалась лицом к лицу, а выждав, пока все затихнет, с нежной благодарностью поцеловала в губы.

Каждый последующий ее поцелуй становился все длиннее.

И продолжалось это до самого утра.

46

Какое-то время они двигались к лагерю молча. Это молчание длилось ровно столько, сколько понадобилось, чтобы, погасив последние искры обиды, проникнуться скорбью обряда, который им предстояло освятить.

Недалеко от того места, где недавно вершился сабельный суд, на возвышенности у рощи, казаки уже готовили две могилы: для своих и кайсаков. Копали их кто чем может: обозники – лопатами, гусары и ратники Гяура – саблями и остриями копий.

Над уложенными в ряды телами павших носились стаи воронья. Под их карканье-отпевание Сирко, Гяур и ротмистр Радзиевский (мрачный и злой на всех на свете, в грязном, изорванном мундире) обошли этот строй непогребенных. Всех их, гусар и кайсаков, православных, католиков и мусульман, с убийственным безразличием примирила смерть. Причем страшное примирение это сразу же наложило печать дичайшей бессмысленности на всю ту неправедную сечу, которую они устроили в этой долине.

– Сколько погибло ваших воинов? – мрачно спросил Сирко у ротмистра.

– Пятеро, будь еще раз проклята эта давно проклятая земля.

– Не согласен: земля наша святая ничем перед вами не провинилась.

– А что, таких рыцарей потерять! Кстати, почему их хоронят вместе? Поляки ведь иной веры, они католики, а значит, не должны лежать в одной могиле… с некатоликами, – еле нашелся Радзиевский, подыскивая определение помягче. – И уж тем более – почивать почти рядом с мусульманами.

– Так подготовьте для них отдельную могилу, если это так важно. Только делайте это побыстрее, иначе здесь же придется и ночевать, а кто знает, нет ли вблизи ордынцев.

– У меня слишком мало людей, к тому же они устали, – резко парировал Радзиевский. – Хватит того, что мы приняли на себя основной удар кайсаков, в то время как ваши казаки прятались за повозками.

– Они не прятались, ротмистр, они оборонялись по канонам своей казачьей тактики. Если бы не сооруженный нами лагерь, не мы бы хоронили кайсаков, а кайсаки – нас, что, согласитесь, не одно и то же. И потом, что касается отдельной могилы для ваших гусар, то, да простится мне… Коль уж они вместе сражались, пусть вместе и почивают. Так будет справедливее.

– Какая уж тут, к черту, справедливость, – примирительно проворчал поляк, – гибнуть от сабель этих зловонных варваров?!

– Госпожа графиня! – позвал тем временем Гуран. – Здесь лежит художник, тот, который учился рисовать иконы, то есть на богомаза… Хотите попрощаться с ним? Мы поднесем тело.

Диана холодно взглянула сначала на сотника, потом на четырех казаков, принесших по его приказу тело беглого богомаза, и, не сходя с коня, все с той же холодностью во взгляде спросила:

– Кого вы принесли, сотник?

– Я же объяснил: парнишку, беглого маляра, что стрелу, вам предназначенную, на себя принял.

– Ах, того… Ну, знаете… Каждый принимает свою стрелу, только ему судьбой предназначенную. Каждый – свою, сотник, запомните это.

Гуран ошарашенно посмотрел на нее, на Сирко и, пробормотав что-то невнятное, скорее всего, зло выругавшись, отъехал в сторону.

* * *

Еще часа два ушло на то, чтобы похоронить погибших, подготовить к походу повозки и уложить на них раненых, которых решили везти до первого местечка. А также на то, чтобы хоть немного отдохнуть. Но всех удивила графиня де Ляфер, пожертвовавшая отдыхом ради того, чтобы дать в честь храбрых господ офицеров званый обед. При этом в ход пошли почти все припасы, которые имелись в ее небольшом личном обозе.

Пока она, с помощью своего кучера и слуги Кара-Батыра, готовила все это, Сирко и Гяур отдыхали, лежа под низкой кроной старой сосны.

Ротмистр Радзиевский пытался в это время каким-то образом привести в более или менее божеский вид мундир, который оказался настолько изорванным, что храбрый гусар попросту не решался показываться в нем на глаза француженки. А запасного у него не оказалось.

– Насколько я понял, князь, вы добираетесь до Каменца, чтобы, став полковником польской армии, усилить своим пока еще не сформированным полком гарнизон города? – нарушил слишком затянувшееся молчание Сирко.

Хотя поначалу он весьма скептически отнесся к сообщению Гяура о его княжеском происхождении, все же, немного успокоившись, решил продолжить знакомство. Задунайский княжич вызывал в нем все больший интерес. Как, впрочем, и его Остров Русов, слышать о котором Сирко доселе не приходилось.

– Это верно: польский король через своего посла в Австрии пригласил меня на службу, – несколько запоздало ответил Гяур. – Причем у нас намечался другой путь на Каменец, однако увидев, какие зверства учиняет банда Бохадур-бея, я решил пойти по его следу.

– Мужественное решение. Можете считать, что Украина уже признательна вам за избавление от шайки грабителей. Да и нам в этом бою тоже пришлось бы трудно, если бы не ваши воины. Хотя шакалы Бохадур-бея всего лишь грабители, но чувствуется, что все они прошли неплохую выучку в боевых походах.

«“Каждый принимает свою стрелу”, – вдруг вспомнились Сирко презрительно-холодные глаза графини. – Какое счастье, что паренек уже не мог видеть, как отблагодарила его за спасение эта странствующая красавица».

– Ваши казаки тоже отменно обучены, полковник. Лагерь из повозок… Мне приходилось слышать о таких казачьих лагерях, но в бою видел их впервые.

– Настоящие казачьи лагеря из повозок еще укрепляются окопами и валами, готовятся тайные подкопы для вылазок в стан осаждающих, словом, это целая наука, осваивать которую приходится у нас каждому воину, сама жизнь заставляет. Однако замечу, что, находясь на службе у польского короля, вы, князь, чаще будете оказываться в роли не защитника такого лагеря, а штурмующего.

– Но ведь вы тоже пребываете на службе у того же польского короля, да к тому же являетесь его подданным, а значит, мы союзники. Или, может быть, вы находите какую-то разницу в том, кому и как мы служим?

– Я служу королю Польши, – медленно, вдумчиво проговорил Сирко, поднимаясь с жупана, который ему подстелил джура, – но лишь до первого восстания казаков, первого зова из Сечи. В этом и заключается разница между тем, как служу я и как будете служить вы. А пока восстания нет, готов охранять границы Украины вместе с польскими шляхтичами, которые уверены, что берегут границы Речи Посполитой.