Текст книги "Жестокое милосердие"

Автор книги: Богдан Сушинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

19

Идти на поиски было бессмысленно. Если ребята погибли, то и самим можно попасть в засаду, если же уцелели, то кто знает, какой лесной тропинкой пробираются, тем более что лейтенант вообще смутно представлял себе, где находится село, в которое они отправились. Конечно же, ему нужно было пойти вместе с ними. Кое-какой партизанский опыт у него все же есть. Да и лишний автомат при стычке с немцами был бы очень кстати.

В одном месте к невысокому перевалу через кряжистую возвышенность стекались сразу три тропы. Обследовав все вокруг, Беркут понял, что лучшего места для засады им не найти и что, кто бы ни появился вблизи, вряд ли он пойдет в обход возвышенности. Засев по обе стороны этого перевала, они с ефрейтором замаскировались в кустах между валунами и принялись ждать.

Солнце быстро прогревало каменистую почву. Под его на удивление жаркими лучами валуны исходили паром, словно раскаленные камни в парилке.

Усевшись на дождевик, Беркут привалился плечом к одному из них и незаметно для себя задремал. Очнулся же от того, что ясно услышал голоса. Группа людей приближалась к перевалу не по тропам, а вдоль гребня возвышенности – очевидно, она сбилась с пути и теперь искала удобного места для перехода. Еще не видя этих людей, Андрей негромко окликнул Арзамасцева, но, так и не получив ответа, начал прокрадываться по гребню как бы навстречу группе.

Говорили по-польски. Короткие невнятные фразы, чертыхание… Неужели Корбач успел сагитировать в их группу нескольких ребят из села? Тогда что это была за стрельба? Отбили арестованных?

– Внимание! – крикнул он по-польски, когда голоса начали доноситься из-под скалы, за вершиной которой он затаился. – Всем стоять на месте! Одному подняться сюда!

На несколько мгновений шаги замерли, а голоса умолкли.

– Беркут?! – вдруг услышал он взволнованный уставший голос Анны. – Пан лейтенант-поручик?! – появилась она из-за огромного валуна, возле которого потоки дождевой воды пробили себе довольно широкое, еще не просохшее русло.

– Верно, это я. Кто с тобой? – перешел Андрей на немецкий, поскольку его познания польского завершались двумя-тремя фразами.

– Спустись. Ранен Сигизмунд.

– Кто с вами?

– Свои, поляки.

– Поляки – еще не значит, что свои, – проворчал Беркут, наученный горьким опытом общения с местным населением.

Сигизмунд лежал на плащ-палатке. Он был без сознания. Приподняв полу шинели, которой был укрыт парнишка, Андрей вместо бинтов увидел узел каких-то окровавленных тряпок, обволакивавших его оголенное тело.

«Ранение в бок. Потерял много крови. Судьба его решена», – понял лейтенант.

Трое изможденных, давно не бритых мужчин, с винтовками за плечами, одетых в рваную гражданскую одежду, стояли у ног раненого и виновато смотрели на рослого, могучего телосложения человека в мундире обер-лейтенанта. Чуть в стороне устало присели на камень Корбач и выбившаяся из сил Анна.

– Зачем вы несете его сюда? – спросил Беркут по-польски этих троих. – Разве спасение здесь, а не в ближайшем селе?

– В ближнем селе немцы. Много немцев, – ответил один из них, смешивая украинские и польские слова. – Они окружили село. Облава. Вывозят парней и девчат в Германию. В том селе, где были ваши, немцев пока что нет. Но до него далеко.

– Да, мы попытались было нести его к этому селу, – вставил Корбач. – Но встретили перепуганную женщину, вырвавшуюся из оцепления, чтобы переждать облаву в лесу.

– Значит, его ранили в лесу? По дороге сюда?

Корбач и трое изможденных крестьян виновато переглянулись.

– Они тоже убили одного нашего, – мрачно произнес высокий приземистый бородач, который, очевидно, был у них командиром. – Так что мы, пан Беркут, квиты. Корбач, – кивнул он в сторону бойца из группы лейтенанта, – был в немецком мундире, он шел первым. Кто мог знать?

– Все верно, лейтенант, мы с Анной сразу же бросились на землю, – продолжил его рассказ Корбач. – А он, – кивнул на раненого, – видно, решил, что земля слишком сырая для него. Начал отступать, отстреливаться…

– …И отвоевался, – появился за спиной у Беркута Арзамасцев. – К этому все и шло.

– Понятно. Вместо того чтобы распугать немцев, вы начали бить друг друга. Хорошо воюем. Корбач, Кирилл и… Кто из вас посильнее?… Берем раненого и бегом к машине. Там есть несколько перевязочных пакетов. Попытаемся спасти.

Однако спасти Сигизмунда не удалось. Пуля прошла навылет, оставив в худеньком теле две уродливые раны, из которых упрямо вытекали остатки жизни. У машины Беркут промыл их подогретой в котелке водой, перебинтовал и хотел отвезти парня в ближайшее село, где мог оказаться фельдшер. Но Корбач, которого он послал разведать единственный путь, ведущий из этой каменной западни к дороге, сказал, что низина за плато превратилась в непроходимое болото, и о том, чтобы пробиться через нее на машине, не может быть и речи.

– Да и не довезем мы его, – добавил старший среди «лесных мстителей», как называла себя эта группа польских партизан, Тадеуш Гандич. – Мучиться ему уже недолго. Пусть полежит, отдохнет перед «дальней дорогой»…

Через час Сигизмунд очнулся, попросил пить, а отпив несколько глотков из фляги, которую дал ему Корбач, узнал Беркута и дотянулся рукой до его руки:

– Спасите меня, пан поручик, – молитвенно прошептал он. – Вы можете. Вас учили, вы все можете… Спасите меня, пан парашютист… Бог отблагодарит вас за меня. Я хочу жить. Я научусь воевать. Я сам виноват. Я научусь…

– Что значит «научусь»? – резко спросил Беркут, понимая, что еще минута такой мольбы, и он уже не в состоянии будет сдержаться. – Там, в лесу, когда вы напоролись на засаду, ты хорошо дрался. И немца убил, и спас Анну и Корбача.

– Убил?… Немца? Это правда: спас? – пробежала по лицу парнишки то ли судорога, то ли едва уловимая улыбка.

– Конечно, спас, – уже твердо продолжал лейтенант. – Они здесь. Анна помогала перевязывать тебя. Ты видишь их?

– Вижу, – чуть громче ответил раненый, хотя глаза его оставались закрытыми. – Вижу. Я буду жить, пан поручик? Я буду?…

– Этого я не знаю. Но знаю, что сейчас ты должен быть мужественным.

– Вы правы, я обязан быть мужественным, этого требует клятва организации «Орлы Полонии».

– Вспомни, что ты – солдат великой Польши, и что умирать нужно так же мужественно, как и жить.

– Святая правда, пан поручик, умирать нужно мужественно…

– Как и жить, – уточнил Беркут.

– Я научусь, – последнее, что сумел сказать парнишка, который в свои семнадцать лет решил возглавить народное восстание, чтобы, освободив Польшу, возродить в ней королевскую власть.

Вот только вряд ли Польша когда-нибудь узнает, с какими помыслами шел на смерть человек, чье пристанище окажется одной из неизвестных лесных могил.

– Если нет возможности вернуть человека к жизни, нужно помочь ему мужественно умереть, – произнес Беркут, пытаясь оправдать перед собой и товарищами собственное бессилие. – Кажется, нам это удалось, парень умер достойно.

Беркут сам выбрал более или менее сухую, окаймленную тремя молодыми соснами каменистую ложбину, вместе с бойцами поднес к ней тело Оржецкого, и сам хотел вырыть могилу, но один из «лесных мстителей», костлявый старик лет пятидесяти пяти с искореженной увечьем челюстью, единственный из троих, кто до сих пор не проронил ни слова, вдруг отстранил лейтенанта и опустился перед мертвым на колени.

– Уйдите все. Сам отмолюсь над ним и сам похороню. Это моя пуля. Мой грех. Хотел замолчать, но не смогу… Позвольте хоть так искупить его.

Пока Орчик – так звали этого «мстителя» – не вернулся, все молча сидели у костра, над которым висели три котелка. В эти котелки было брошено все, что Корбачу и его спутникам удалось раздобыть в селе: несколько ломтиков хлеба, огрызок подсолнечной макухи, две горсти овсяной крупы.

А пришел он, когда партизанский эрзац-суп был сварен и даже успел остыть. Положил на плащ-палатку свою флягу, а сам сел в сторонке, на камень и, пока партизаны поминали остатками водки душу погибшего и заедали ее эрзацем, вслух, надрывно, словно правоверный у гроба Господнего, молился. Все попытки уговорить его поесть вместе со всеми ни к чему не привели.

– Месяц назад точно так же кто-то убил в лесу его сына, – объяснил Гандич, прислушиваясь к этой молитве-исповеди. – Надо ж такое: ровно месяц, день в день.

– Это произошло в бою? – спросил Беркут.

– Считай, что в бою. Хотя какое это имеет значение для отца?

– Это всегда имеет значение – как и во имя чего погиб твой сын или твой отец, – не согласился лейтенант.

– Может, ты и прав.

– Как это произошло? Вообще-то, я не люблю воспоминаний, но иногда стоит пересказать историю гибели близкого тебе человек, поскольку это действует как исповедь.

– Сын тоже был в нашей группе и его тоже звали Сигизмундом. Да и лет ему было не больше, чем вашему. На посту стоял, за триста метров от землянки. Вот так, Езус Мария…

– Значит, погиб все-таки, как подобает солдату.

– А старик Орчик до сегодняшнего дня ни разу в человека не выстрелил, слишком уж верующий. За повара у нас был, продукты выменивал, а в бой никогда не встревал. Только когда увидел простреленную голову сына – поклялся отомстить. И вот, «отомстил»… На его месте я не то что молился бы, а волком выл.

20

Судя по карте, они находились уже где-то невдалеке от пограничного польского села. Дальше начиналась земля Украины, и отроги видневшихся вдали гор уже были Украинскими Карпатами.

Беркут понимал, что границы как таковой сейчас не существует и что, ступив на украинскую землю, они ничуть не облегчат свое положение: там тоже враг, там тоже любая рощица может огрызнуться автоматным свинцом, и, поди знай, кто в засаде: немцы, полицаи, партизаны… И все же он стремился туда, за эту условную черту, почти ностальгически ощущая близость родной земли, на которой рана кажется не такой мучительной, а смерть – не такой бессмысленной и жестокой.

Снова кончалось горючее, и снова, дотягивая уже не на бензине, а на честном слове, Корбач вынужден был свернуть с шоссе на какую-то лесную дорогу. Пройдя по ней метров пятьсот, начал искать взглядом удобную просеку, по которой можно было бы загнать машину в чащобу.

– А ведь дорога слишком хорошо наезжена, – заметил Беркут, внимательно присматриваясь к уводящей за лесной выступ колее. – Не похоже, чтобы она подходила к глухому лесному селу.

– Но и к бензоколонке тоже вряд ли выведет, – устало ответил Корбач. – Запастись бы хоть раз вдоволь этой чертовой жидкостью…

– Дотяни вон до того дуба и останови прямо посреди дороги. Чтобы нас невозможно было объехать.

– Так ведь наткнемся на фрицев.

– Неминуемо. Путь наш – как дорога на Голгофу. Однако хотел бы я знать, куда ведет это лесное шоссе. Открой капот, – приказал лейтенант, когда Звездослав остановил машину. – Мелкий ремонт. Автомат – на сиденье, чтобы под рукой. Ефрейтор, приехали! Быстро – вон к тому повороту. Пройди за ним еще метров двести, выясни, что там за райские кустики. Вот бинокль. Двигайся скрытно. Остальные – по два, по обе стороны дороги. Замаскировались, затаились.

Арзамасцев прибежал тогда, когда со стороны шоссе уже доносилось урчание мотора.

– Там щит. Запретная зона – это я понял. И что-то еще написано.

– Что стреляют без предупреждения.

– Вот именно. Но я прошел за него метров сто. Строений не видно. Часовых – тоже.

– Они чуть дальше. Приготовились! Ты, ефрейтор, становись у заднего борта, за машину. Если крытая, – заглянешь в кузов. Как и тогда, у переезда. Корбач, мы с тобой у мотора. Постараемся обойтись без стрельбы. Все слышали?

Водитель немецкой машины еще издали начал негромко сигналить, но, очевидно, надеялся проскочить между стоящей машиной и деревьями, однако, дотянувшись передком почти до заднего борта, понял: пройти не удастся.

– Эй, что за машина?! – выглянул из кабин рослый, хорошо сложенный эсэсовец в идеально, словно для парада, подогнанном и отутюженном черном мундире.

«Шарфюрер» [6]6
  Унтер-фельдфебель войск СС.


[Закрыть], – определил его чин Громов, пока немец медленно и неохотно делал несколько шагов в их сторону.

– Какого черта возитесь здесь?

– Я обязан доложить вам, шарфюрер? – поиграл желваками Громов, тоже ступив два-три шага навстречу ему.

Однако присутствие обер-лейтенанта ничуть не смутило эсэсовца. Тон офицера – тоже. Он на ходу высокомерно осмотрел офицера и, не отдав ему чести, подошел к водителю.

– Я спрашиваю: что ты здесь копаешься? Что с мотором?

– Поломка, – мрачно ответил Корбач, вытирая грязной тряпкой руки. – Только не ори, я не глухой.

– Что?! – взвился шарфюрер. – Ты, вермахтовская свинья! Обер-лейтенант, приведите в порядок эту дрянь! Объявить ему трое суток ареста. И вообще – чья машина?! Какая часть?! Как вы здесь оказались?!

Пистолет шарфюрер выхватил только для того, чтобы припугнуть зарвавшегося водителя. Вряд ли он серьезно намеревался пустить его в ход или хотя бы угрожать им. Но все-таки он схватился за оружие, и этого было достаточно, чтобы, не сгоняя с лица вежливо-жесткой улыбки, обер-лейтенант решительно шагнул в его сторону. Схватив за дуло пистолет, он сильным рывком вырвал его из руки эсэсовца и тотчас же отскочил в сторону.

В ту же минуту, схватив лежащий на сиденье автомат, Корбач юлой крутнулся за капот.

– Как вы уже поняли, шарфюрер, мы всего лишь из особого отдела контрразведки. – Побледневший и уже было поднявший руки водитель-эсэсовец опустил их и облегченно вздохнул. Его начальник нарвался на офицера контрразведки? Ну и пусть выпутывается. Он, водитель, здесь ни при чем. – А вот кто вы такой, и почему позволяете себе угрожать офицеру пистолетом, это мы выясним уже в наших подвалах. Или в гестапо.

«Два», – показал в это время Арзамасцев, перемещаясь вдоль борта поближе к кабине.

– Водитель, – молвил Беркут, – прикажите-ка тем двоим солдатам, что в кузове, сойти и подтолкнуть нашу машину. Иначе мы не разъедемся до ночи.

– Яволь, господин обер-лейтенант, – щелкнул каблуками эсэсманн [7]7
  Рядовой войск СС.


[Закрыть], бросаясь к заднему борту.

– Но я не угрожал вам оружием, – наконец-то нашло смирение и на шарфюрера, хотя говорил он все еще тоном, которым обычно говорят с лакеями. – Речь шла о наглости вашего водителя. Прошу вернуть мой пистолет. Вы не имеете права обезоруживать меня.

– Офицер контрразведки имеет право обезоруживать любую подозрительную личность. – Беркут перебросил вальтер эсэсовца с правой руки в левую и выхватил свой парабеллум. – К борту, шарфюрер, – добавил он уже мягче, и, встретив недоуменный взгляд эсэсовца, добавил: – В ваших интересах побыстрее вытолкнуть машину из колеи на обочину.

Шарфюрер озверело посмотрел сначала на обер-лейтенанта, затем на его водителя и, зло сплюнув, взялся руками за борт.

– Ну, чего встали?! – гаркнул на сошедших на землю эсэсовцев. – Взялись, подтолкнули!

Автомат был только у одного из двоих солдат. Но он не придал особого значения тому, что, сунув пистолеты в карманы брюк, обер-лейтенант вежливо снял оружие с его плеча. Чтобы не мешало. Однако в следующее мгновение обер-лейтенант уже с силой опустил его на затылок упершегося руками в борт шарфюрера. А из ближайших кустов выскочили четверо вооруженных людей, чей внешний вид убедительно свидетельствовал, что в лесу они не первый день.

Уже после команды «руки вверх», водитель-эсэсовец бросился к кабине, очевидно, надеясь схватить свой автомат, но метнувшийся вслед за ним Арзамасцев ударил его штыком в спину. Для двоих других солдат это была минута оцепенения. Ровно столько времени и нужно было Беркуту, чтобы, незаметно выхватив из-за голенища финку, ударить в живот стоящего рядом с ним эсэсманна. Но это нападение вывело из оцепенения другого эсэсовца. Яростно взревев, он ударил Беркута ногой в бок, пригнувшись, пролетел между двумя «лесными мстителями» и с криком: «Партизаны! Партизаны!» бросился в лес. Андрей успел крикнуть: «Не стрелять!», но крик его заглушила автоматная очередь.

– А то ушел бы, гад! – еще раз нажал на спусковой крючок Гандич, скашивая эсэсовца, оседающего возле расщепленого, полусожженного ствола дерева.

И сразу же где-то вдали взвыла сирена. Прогремело несколько винтовочных выстрелов. Громов понял, что охрана объекта уже поднята по тревоге и в их распоряжении остались считаные минуты.

– Все! Уходим! – скомандовал он. – Этого, – показал на лежавшего у заднего борта шарфюрера, – в машину. Корбач, разворачивайся и следуй за мной!

Двинувшись к кабине задней машины, Громов ощутил резкую боль в ребрах и только теперь понял, как сильно саданул его железной подковой в ребра тот эсэсовец. Превозмогая боль, лейтенант с трудом добрался до кабины, завел мотор и, выждав, когда рядом усядется Корбач, резко сдал назад, развернул машину и погнал ее к шоссе.

– Бензин! – вдруг крикнул Звездослав.

«Черт возьми, я забыл о горючем! Еще несколько минут потеряно», – понял Андрей.

– Слушай меня: все переходим в машину эсэсовцев. Шарфюрера и оружие – туда же! Корбач, разверни свой грузовик, поставь поперек дороги и подожги!

Как всегда в минуты наивысшей опасности, Беркут старался отдавать команды спокойно, четко, даже чуть-чуть замедленно.

– На кой черт тебе эсэсовец? – проворчал Арзамасцев, потоптавшись у кабины эсэсовской машины, словно сам собирался вести ее вместо Корбача.

– Понадобится.

– Знаешь, глядя на тебя в этой форме, мне иногда не верится, что ты наш. Если бы не побег из вагона…

– А вот глядя на тебя, сразу понимаешь, что имеешь дело с кем угодно, только не с исполнительным солдатом фюрера, – скороговоркой выпалил Беркут. – И это плохо, потому что сразу же демаскирует. Все, ефрейтор, в кузов!

21

Ближайшее село они сумели проскочить по шоссе прежде, чем немцы и полицаи успели перекрыть его, потом долго петляли по лесным дорогам, пока наконец в одной из долин не обнаружили нечто похожее на небольшой карьер, в котором когда-то давно добывали камень крестьяне, создававшие разрушенный теперь хутор.

Выработка карьера была пещерообразной, и Корбач сумел втиснуть машину между узкими стенами, чуть было не ободрав о его крышу брезентовое покрытие. Приказав бойцам группы заложить вход в карьер камнями и замести следы колес по всей долине, Беркут вместе с Корбачем повел шарфюрера в небольшую сосновую рощу, посреди которой чернели руины лесной беседки.

– Оскорбление я вам прощаю, шарфюрер, – сказал он, поставив эсэсовца у стены беседки, а сам, превозмогая все еще не утихающую боль в нижних ребрах, уселся на покосившуюся скамейку, устроенную у едва заметного родничка. – На войне мелкие оскорбления – не в счет. Дуэли тоже не в моде. Единственное, что от вас требуется, – это ответить на совершенно пустячный вопрос: к какому объекту вы двигались? За ближайшим поворотом мы видели знак: «Запретная зона». Что там – лагерь военнопленных, завод, склады?

Уже в кузове, придя в себя, шарфюрер набросился на сидевшего у заднего борта Арзамасцева, пытаясь вырваться на свободу. Но партизаны успели перехватить его, связать и провести «воспитательную работу». Следы этого «воспитания» отчетливо видны были на его лице еще и сейчас. Один глаз был подбит так, что шарфюрер вряд ли что-либо мог видеть им, другой тоже заплыл и покраснел. Однако эсэсовец не сник и, даже стоя у стены, все время вертел руками, пытаясь освободиться от ремней.

– Вы не поняли мой вопрос? Его нужно разъяснить? Унтер-офицер, – обратился он к Корбачу.

– Не трогать меня! – отшатнулся от Звездослава шарфюрер. – Не сметь трогать! Эти свиньи и так избили меня до полусмерти! Вы – офицер?

– Естественно, – ответил Беркут.

– Я имею в виду не эту форму. Вы и в самом деле офицер? Русский, парашютист?

– Да, я парашютист, лейтенант.

– Тогда уберите его! – кивнул в сторону Корбача.

– Но сам-то вы не офицер, а всего лишь унтер-фельдфебель.

– Вы неплохо разбираетесь в эсэсовских званиях, хотя даже офицеры вермахта порой путаются в них, – проворчал пленный. – И все же говорить я намерен только с офицером. А ты, – сверкнул он глазами в сторону Корбача, – пошел вон!

– Я тебя понимаю, – едва заметно улыбнулся Беркут Звездославу. – Но что поделаешь? Шарфюрер, видите ли, до глубины души возмущен обращением с ним. Итак, слушаю вас, – вновь обратился к эсэсовцу, когда Корбач скрылся за углом беседки.

– Ответить на ваш вопрос, господин лейтенант, я могу, только получив слово офицера, что вы подарите мне жизнь. Поверьте, сведения стоят такого слова.

– Я дал бы его, но вы видели, где мы укрылись. А место здесь надежное.

– Ну что ж, откровенно. Это уже хорошо. Но волноваться-то нечего – сообщив вам эти сведения, я, как никто другой, окажусь заинтересованным в том, чтобы вас не схватили. Поэтому буду молчать. Я сбежал от партизан, которых интересовала машина, а не объект, – вот моя версия. Разве это не гарантия?

– Логично, – неохотно согласился Беркут, чувствуя, что у него нет ни малейшего желания дарить жизнь этому наглому эсэсовцу. – Хотя и неубедительно.

– Ну хорошо, есть еще один вариант, – уловил его настроение шарфюрер. – Вы освободите меня уже тогда, когда будете уходить отсюда. Не думаю, что вы задержитесь здесь более трех суток. Вам нужно пересидеть волну облав и проверок – разве не так? А чтобы вы могли оправдаться перед своими людьми, имитируйте мой побег. Я получил новое назначение и через неделю уже буду далеко отсюда. Так что опасаться меня вам нечего.

– Храбро торгуетесь, шарфюрер. Хотя я заставил бы вас говорить и без каких-либо обязательств.

– Без слова офицера, без обещания сохранить мне жизнь вы получите ложные сведения. А если договоримся – сообщу такие подробности, которые не получит ни один ваш агент. За трое суток вы сможете проверить и убедиться, что там именно тот объект, о котором я говорил. Я подскажу, как лучше сделать это.

– Значит, речь идет о разведывательно-диверсионной школе? Я прав? Ну, слушаю, слушаю…

– Нет, обычный склад с горючим, – нагло ухмыльнулся шарфюрер. – Такой объект вас устраивает? На орден потянет?

– Хорошо, слово чести. Слово офицера. Как только придет время уходить отсюда, я дам вам возможность «убежать».

Несколько минут шарфюрер недоверчиво всматривался в лицо Беркута, просверливая его припухшим красноватым глазом, наконец неуверенно сказал: «Ладно, поверю» – и опустился на траву.

Пока он собирался с мыслями и духом, лейтенант достал из кармана френча переданное ему удостоверение шарфюрера, в которое до этого он лишь бегло заглянул, и внимательно изучил его: шарфюрер Андриан Гольвег, 1914 года рождения, служащий отдельного особого подразделения «ЗЕТ-4». Конечно, каждый, кому попало бы в руки удостоверение Гольвега, сразу же заинтересовался бы этим «отдельным особым подразделением «ЗЕТ-4», но никакого ключа к тому, что скрывается за этим шифром, из удостоверения он не получил бы.

– Да, вы правильно угадали: это диверсионная школа, – наконец заговорил шарфюрер, видя, что Громов закончил изучение его документа. – Особая диверсионная школа. На разведку она нацелена лишь постольку-поскольку. Конечно, там дают основы разведки, радиодела, вербовки агентуры. Однако главная цель – подготовить курсантов к длительной диверсионной работе в тылу врага, с использованием всех видов диверсий: от организации взрывов на крупных предприятиях и железнодорожных узлах до терроризирования целых населенных пунктов, используя при этом все виды оружия.

– Основательно готовят.

– Подчеркиваю: это особая школа. Курс обучения – два года. Это вам не трехмесячные курсы, готовящие «охотничью дичь» для НКВД. Она – с дальним прицелом. Там, видите ли…

– Каким именно… прицелом? – перебил его Беркут. – Поподробнее, основательно, не торопясь…

– Может, хотите стать ее курсантом, а, лейтенант?! – оскалил желтые прокуренные зубы шарфюрер. – Могу составить протекцию.

– Выпускники ее будут действовать только на территории Польши? – невозмутимо продолжал допрос Громов.

– Нет, во всем славянском мире, а также в прибалтийских государствах, входивших в сферу влияния русских. На это нацелена прежде всего языковая подготовка, – уточнил Гольвег. – А в общем…

– Когда выпуск?

– Через месяц.

– Уже ведется новый набор?

– Он осуществлен. Эти пойдут по сокращенной программе, рассчитанной всего на один год.

– Что – ситуация изменилась? Теснят русские?

– Теснят. Но это еще ни о чем не говорит. Другое дело, что появилось слишком много партизанских зон. В Югославии действует целая партизанская армия, возглавляемая генералом Тито.

– Даже так? Любопытно.

– Да и на Украине, как вам известно, тоже появились партизанские генералы.

– Где именно? – невольно вырвалось у Беркута.

– Это вы у меня спрашиваете? – удивленно взглянул на него Гольвег. – Разве вас не информировали об этом?

– Так, где именно они действуют? И что конкретно вам известно об этих партизанских генералах? Нас это тоже интересует, – попытался хоть как-то замаскировать свое неведение Беркут.

– Ту часть Украины, где они действуют, украинцы называют Левобережной. Я слышал это от наших курсантов-стажеров. Чернигов, Сумы… Большие соединения партизан.

– Ваши курсанты готовятся и к работе в партизанских отрядах?

– И в партизанских соединениях, и в сугубо националистических организациях, и в Красной армии. Сфера их действия, по существу, не ограничена.

– А куда направляют вас? Если это не военная тайна, – съязвил Беркут.

– Могу ответить. Только потому, что не в Россию. Я специалист по Югославии. Владею сербским и словенским. Воевал в Хорватии, в составе егерской дивизии СС.

– Но вы-то – немец?

– Австриец. Однако детство прошло в Югославии, недалеко от итальянской границы. Мои предки осели там со времен Австро-Венгерской империи.

На бреющем полете над лесом пронесся легкий разведывательный самолет.

«Неужели подняли даже авиацию? – встревожился лейтенант, перебежав к двери хижины и оттуда наблюдая за его полетом. – Хотя бы наши затаились, не выдали себя. Хорошо, что удалось спрятать машину».

– Корбач, где ты?!

– Здесь, – долетело из-за стены. – Под козырьком крыши. Авось не заметят.

– Фамилии курсантов из русских?! – резко потребовал Андрей у шарфюрера, пока пилот разворачивал машину, чтобы еще раз пройтись над рощей.

– Они все по кличкам.

– Но все же несколько фамилий вам должно быть известно.

– Только узкому кругу лиц из штаба.

– Это в идеале, а в жизни все проще.

– В лагере строжайше запрещено употреблять фамилии, имена, называть родные места и отмечать дни рождения. Разве в школе, в которой готовили вас, условия были иными? – И, не дождавшись ответа, уточнил: – Кстати, напомню, что курсантские клички присваиваются только на время учебы. На задание они уходят под другими.

– Если это настолько секретный лагерь, то почему так плохо охраняются подъезды к нему? – спросил Андрей, провожая взглядом уходящий самолет.

– Охраняется он отлично. Население окрестных сел уменьшено наполовину. Многие мужчины расстреляны. Партизаны в этих краях не водятся, потому что окрестные леса тщательно прочесываются. Лес, в котором вы захватили нас, тоже прочесывается каждую неделю. Все задержанные сразу же передаются гестапо. Кроме того, дорога, на которой произошла наша стычка, патрулируется бронемашиной. Она проезжает через каждые два часа. Уверен, что вы не догадывались об этом, иначе не решились бы на столь дерзкую операцию.

«Если бы он знал, как мы в действительности оказались в этом лесу и зачем нам понадобилась его машина! – улыбнулся про себя Беркут. – А ведь сведения о диверсионной школе ценнейшие! Суметь бы передать их через линию фронта».

– Не будем уточнять, шарфюрер. Вам придется потрудиться.