Текст книги "Поль и Виргиния. Индийская хижина"

Автор книги: Бернарден Жак-Анри де Сен-Пьер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Едва письмо было прочтено, как вся семья, преисполненная радости, воскликнула: «Виргиния приехала!» Господа и слуги бросились друг другу в объятия. Госпожа де-ла-Тур сказала Полю: «Сын мой, пойдите предупредите нашего соседа о прибытии Виргинии». Доминг тотчас же зажег факел и вместе с Полем направился к моему жилищу.

Было, вероятно, около десяти часов вечера. Я только что погасил светильник и лег, как увидел сквозь ограду моей хижины свет в чаще деревьев. Вскоре я услышал голос Поля, который звал меня. Я встал и едва успел одеться, как Поль, вне себя от радости, задыхаясь бросился мне на шею, говоря: «Виргиния приехала! Едемте в гавань, корабль бросит там якорь на рассвете».

Тотчас же мы отправились в путь. Когда мы пересекли леса Длинной Горы и были уже на дороге Апельсинов, которая ведет в гавань, я услышал, что кто-то идет за нами. Это был негр, приближавшийся быстрыми шагами. Когда он поровнялся с нами, я спросил его, откуда он и куда так торопится. Он сказал мне: «Я с той части острова, которая называется Золотым Песком; меня послали в гавань предупредить губернатора, что французский корабль бросил якорь у Янтарного острова. Он стреляет из пушек, прося помощи, так как море очень неспокойно». Сказав это, человек продолжал свой путь, не останавливаясь больше.

Тогда я сказал Полю: «Пойдем по направлению к участку Золотого Песка, навстречу Виргинии; отсюда будет не более трех миль». И мы направились к северной части острова. Стояла удушливая жара. Луна уже взошла; вокруг нее видны были три больших черных кольца. Небо было ужасающе темно. При свете частых молний можно было различить длинную гряду густых туч, темных, низко нависших, которые тесно скучились над серединой острова и неслись с моря с большой быстротой, хотя на суше не ощущалось ни малейшего ветра.

Дорогой нам казалось, что мы слышим гром, но, вслушавшись внимательно, мы разобрали, что это были пушечные выстрелы, которым вторило эхо. Эти отдаленные выстрелы пушки вместе со зрелищем грозного неба привели меня в содрогание. Я не сомневался, что это были призывы отчаяния с погибающего корабля. Полчаса спустя мы уже не слышали выстрелов, и эта тишина казалась мне еще более ужасной, чем зловещий шум, который предшествовал ей.

Мы спешили вперед, не говоря ни слова и не смея поделиться друг с другом своими опасениями. Около полуночи мы достигли, обливаясь потом, морского берега в участке Золотого Песка. Волны разбивались там со страшнейшим шумом; они покрывали скалы и отмели ослепительно белой пеной и огненными искрами. Несмотря на темноту, мы различали при их фосфорическом свете рыбачьи пироги, которые были вытащены далеко на песок.

На некотором расстоянии отсюда мы увидели у входа в лес костер, вокруг которого собралось несколько поселенцев. Мы расположились тут на отдых, в ожидании рассвета. Пока мы сидели возле огня, один из поселенцев рассказал, что после полудня он заметил корабль в открытом море, который несло течением к острову; что ночь скрыла его из виду; что через час после захода солнца он слышал, как с него стреляли пушки, призывая на помощь; но море было так неспокойно, что нельзя было спустить ни одной лодки, чтобы подплыть к нему, и что вскоре после того ему показалось, будто он видит зажженные фонари, – он боится в этом случае, как бы корабль, подойдя так близко к берегу, не зашел в промежуток между маленьким островом Янтаря и землей, приняв его за Угол Прицела, близ которого проходят суда, пристающие к Порту Людовика; а раз все это так, – чего, однако, утверждать он не может, – то корабль находится в величайшей опасности. Тут вступил в разговор другой поселенец и сказал, что он не раз переплывал через канал, который отделяет остров Янтаря от берега; что он измерял его; что дно его очень удобно для якорной стоянки и что корабль будет там в полной безопасности, как в лучшей гавани. «Я бы перевез на него все мое состояние и спал бы на нем так же спокойно, как на суше». Третий сказал, что кораблю невозможно войти в канал, в котором с трудом плавают даже лодки.

Он уверял, что видел, как судно бросило якорь по ту сторону острова Янтаря. Таким образом, в том случае, если к утру подымется ветер, оно сможет свободно выйти в открытое море иди войти в гавань. Другие поселенцы высказывали иные предположения. Пока они препирались между собой, по обычаю праздных креолов, мы с Полем хранили глубокое молчание. Мы оставались там до рассвета; но на небе было еще слишком мало света, чтобы можно было различить какой-либо предмет на море, которое к тому же было покрыто туманом. Мы видели в открытом море лишь темную тучу. Это, как нам сказали, был остров Янтаря, лежавший в четверти мили от берега. В этот туманный день можно было различить лишь мыс берега, где мы находились, да некоторые вершины гор, расположенных среди острова, которые время от времени показывались из-за туч, окружавших их.

Около семи часов утра мы услыхали в лесу барабанный бой. То был губернатор, господин де-ла-Бурдоннэ, приехавший верхом, в сопровождении солдат, вооруженных ружьями, множества поселенцев и негров. Он расположил солдат на берегу и приказал им выстрелить разом из ружей. Едва лишь был произведен залп, как мы увидели свет на море, сопровождаемый почти тотчас же пушечным выстрелом. Мы заключили, что корабль находится на небольшом расстоянии от нас, и все побежали в ту сторону, откуда увидели сигнал. Тогда сквозь туман мы различили остов и реи большого корабля. Мы были так близко от него, что, несмотря на шум волн, слышали свисток капитана, отдававшего приказания, и крики матросов, которые трижды прокричали: «Да здравствует король!», ибо таков крик французов и в крайней опасности и в величайшей радости, словно и в опасности они призывали своего государя на помощь или хотели показать свою готовность погибнуть за него.

С того момента, как «Сен-Жеран» заметил, что мы можем придти ему на помощь, он не переставал палить из пушек каждые три минуты.

Господин де-ла-Бурдоннэ велел зажечь на берегу большие костры, неподалеку друг от друга, и послал ко всем соседним жителям за провизией, досками, канатами и пустыми бочками. Скоро можно было увидеть целую толпу поселенцев, – в сопровождении негров, нагруженных провизией и снастями, – пришедших из поселений Золотого Песка, Болотного участка и с реки Оплота. Один из самых старых поселенцев приблизился к губернатору и сказал ему: «Сударь, всю ночь слышен был глухой шум в горах; в лесах листья деревьев колышутся без ветра; морские птицы ищут убежища, – все признаки эти предвещают ураган». – «Ну что же, друзья мои, – ответил губернатор, – мы готовы к нему и корабль, конечно, тоже!»

И действительно, все предвещало близкое наступление урагана. Тучи, которые виднелись в зените, были ужасающе черны в середине и медно-красны по краям. Воздух оглашался криками фрегатов, буревестников, водорезов и множества морских птиц, которые, несмотря на мрак, слетались со всех сторон, ища пристанища на острове.

Около девяти часов утра со стороны моря послышался ужасающий шум, как будто потоки вод, смешиваясь с громом, ринулись с вершины гор. Все закричали: «Ураган!», и в ту же минуту яростный порыв ветра приподнял туман, который закрывал остров Янтаря и его пролив. Тогда показался «Сен-Жеран», с палубой, покрытой людьми, с реями и мачтами, спущенными на палубу, с подвязанным флагом, с четырьмя канатами на носу и одним запасным на корме. Он стоял на якоре между Янтарным островом и землей, по эту сторону пояса подводных рифов, который окружает Остров Франции и через который он перешел в таком месте, где никогда до него не проходил корабль. Он предоставил свою переднюю часть волнам, которые шли из открытого моря, и с каждым валом, проникающим в канал, нос его поднимался целиком, так что можно было видеть в воздухе подводную часть судна; но при этом движении корма его, начиная погружаться, скрывалась с глаз до самого борта, словно ее затопляло. В этом положении, когда ветер и море бросали его на землю, для него было одинаково невозможно как уйти тем путем, каким он пришел, так и, обрезав канаты, выброситься на берег, отделенный от него мелью, усеянной подводными рифами. Каждый вал, который, набегая, разбивался о берег, ревя, достигал краев бухты и бросал туда валуны дальше чем на пятьдесят шагов от берега; потом, отдаляясь, он обнажал большую часть прибрежной отмели и катил по ней валуны с глухим и ужасным шумом. Море, вздымаемое ветром, росло с каждой минутой, и весь пролив, находящийся между Янтарным островом и нами, представлял собой лишь громадную пелену белой пены, изрытую глубокими валами. Эта пена скоплялась по краям бухты больше чем на шесть футов в вышину, и ветер, сметая ее верхние слои, относил их через береговые откосы дальше чем на полмили в глубь берега. По ее белым и бесчисленным хлопьям, гонимым горизонтально до подножия горы, можно было подумать, что это был снег, который падал с моря. На горизонте были видны все признаки продолжительной бури; казалось, что море слилось там с небом. От него беспрестанно отделялись тучи ужасающего вида и проносились по середине неба с быстротой птиц, в то время как другие казались неподвижными, словно огромные скалы. Не было видно ни одной полоски лазури на небосводе. Зеленоватый и бледный свет один освещал все на суше, на море и на небе.

Из-за качки с кораблем случилось то, чего боялись: канаты на носу лопнули, и так как судно держалось теперь лишь на кабельтове, то его бросило на скалы в шестидесяти метрах от берега. Общий крик отчаяния вырвался у нас. Поль хотел кинуться в море, но я схватил его за руку. «Сын мой, – сказал я ему, – вы хотите погибнуть?» – «Либо я помогу ей, либо умру!» – воскликнул он. Видимо, отчаяние отнимало у него рассудок.

Доминг и я, чтобы не дать ему погибнуть, привязали к его поясу длинную веревку, держа ее за один из концов. Тогда Поль начал пробираться к «Сен-Жерану» то вплавь, то идя по рифам. Несколько раз у него была надежда достигнуть его, ибо море в своем неправильном движении оставляло корабль почти на суше, так что можно было до него добраться сухим путем; однако вскоре с новой яростью, возвращаясь по своим следам, оно покрывало его громадными валами, которые поднимали всю подводную его часть и отбрасывали несчастного Поля далеко на берег с окровавленными ногами, разбитой грудью, наполовину захлебнувшегося. Едва молодой человек приходил в чувство, как сейчас же поднимался и устремлялся с новым рвением к кораблю, который между тем страшными ударами разбивало море. Тогда весь экипаж, отчаявшись в спасении, толпами кинулся в море на реях, на досках, в клетках для кур и в бочках. И тут все увидели зрелище, достойное вечного сострадания: молодая девушка появилась на палубе «Сен-Жерана», простирая руки к тому, кто употреблял столько усилий, чтобы добраться до нее. То была Виргиния. Она узнала своего возлюбленного по его неустрашимости. Вид этого милого существа, подвергающегося столь ужасной опасности, преисполнил нас горя и отчаяния. Виргиния же с благородной и спокойной осанкой сделала нам знак рукой, как бы посылая нам вечное «прости». Все матросы побросались в воду. На палубе оставался только один, совершенно голый и могучий, как Геркулес. Он почтительно приблизился к Виргинии; мы видели, как он бросился к ее ногам и пытался даже снять с нее одежды; но она, с достоинством оттолкнув его, отвернулась. Тотчас же раздались настойчивые крики зрителей: «Спасите ее, спасите ее! Не покидайте!» Но в ту же минуту водяная гора ужасающей величины упала между Янтарным островом и берегом и с ревом ринулась к кораблю, которому она угрожала своими черными склонами и пенистыми вершинами.

При этом ужасном зрелище матрос один бросился в море, а Виргиния, видя неминуемую смерть, одной рукой придержала платье, другую прижала к сердцу и, подняв вверх ясные глаза, казалась ангелом, направляющим свой полет к небу.

О, ужасный день! Увы! Все было поглощено. Водяной вал отбросил далеко на землю часть зрителей, которых порыв человеколюбия заставил направиться к Виргинии, так же как матроса, намеревавшегося спасти ее вплавь. Этот человек, избегнув почти верной смерти, встал на колени, говоря: «Господь мой! Ты спас мне жизнь, но я охотно отдал бы ее за ту достойную барышню, которая не захотела снять одежды, как то сделал я».

Мы с Домингом вытащили из волн несчастного Поля; он был без сознания, кровь лилась у него изо рта и из ушей. Губернатор передал его докторам, а мы вдоль берега, по нашей стороне, искали – не принесло ли море тело Виргинии. Но ветер внезапно повернул, как это бывает при ураганах, и мы с горестью думали, что не сможем отдать этой злосчастной девушке даже последнего долга.

Мы удалились от этого места, подавленные горем и пораженные все одной утратой, хотя кораблекрушение погубило немало людей. Большинство усомнилось даже в существовании провидения, ибо бывают столь ужасные и столь малозаслуженные несчастья, которые колеблют веру даже мудрого.

Между тем Поля, который начал приходить в чувство, поместили в соседнем доме на время, пока его можно будет перенести в его жилище. Что до меня, то я вместе с Домингом пошел назад, дабы подготовить мать Виргинии и ее подругу к несчастному событию. Когда мы были у входа в долину реки Латаний, негр сказал нам, что море выбросило много обломков корабля на берег противоположной бухты. Мы спустились туда, и первое, что я увидел на берегу, было тело Виргинии. Она была наполовину закрыта песком, в той же позе, в какой мы видели ее погибающей. Черты ее лица не изменились. Ее глаза были закрыты, но ясность все еще была на челе; лишь бледные фиалки смерти смешались на щеках ее с розами стыдливости. Одна рука касалась одежды, а другая, которую она прижала к сердцу, была крепко стиснута и окоченела. Я с трудом высвободил из нее маленькую коробку. Но каково же было мое удивление, когда я увидел, что это был образок Поля, который она обещала ему хранить до тех пор, пока будет жива! При виде этого последнего доказательства постоянства и любви несчастной девушки я горько заплакал. А Доминг колотил себя в грудь и оглашал воздух горестными криками. Мы отнесли тело Виргинии в рыбачью хижину, где поручили его охране бедных малабарских женщин, которые позаботились омыть его.

Пока они исполняли эту печальную, обязанность, мы поднялись к жилищу. Мы застали там госпожу де-ла-Тур и Маргариту за молитвой в ожидании известий о корабле. Как только госпожа де-ла-Тур увидела меня, она закричала: «Где моя дочь, дорогая моя дочь, дитя мое?» Не сомневаясь более в несчастии при виде моих слез и молчания, она внезапно была охвачена удушьем и болезненной тоской; у нее вырвались лишь вздохи и рыдания. А Маргарита воскликнула: «Где мой сын? Я не вижу сына!» – и лишилась чувств. Мы поспешили к ней, и, приведя ее в чувство, я уверил ее, что Поль жив и губернатор позаботился о нем.

Едва она опомнилась, как занялась своей подругой, которая впадала время от времени в продолжительный обморок. Госпожа де-ла-Тур провела всю ночь в этих жестоких страданиях, и по длительности их я заключил, что никакое горе не сравнится c горем матери. Когда к ней возвращалось сознание, она устремляла пристальный и темный взор к небу. Напрасно подруга и я сжимали ее руки в своих руках, напрасно называли самыми нежными именами: она казалась нечувствительной к этим доказательствам старой привязанности, и из ее стесненной груди вырывались лишь глухие стоны.

Как только настало утро, Поля принесли на носилках. Он пришел в чувство, но не мог выговорить ни слова. Свидание его с матерью и госпожой де-ла-Тур, которого я сперва опасался, привело к лучшим результатам, чем все мои прежние заботы. Луч утешения показался на лицах обеих несчастных матерей. Обе они сели возле него, обнимали и целовали его. И слезы их, до сих пор сдерживаемые избытком скорби, впервые полились. Вскоре Поль заплакал вместе с ними. После того как эти трое существ нашли таким образом облегчение горю, продолжительное забытье последовало за судорожным проявлением скорби и принесло им летаргическое спокойствие, похожее действительно на смерть.

Господин де-ла-Бурдоннэ тайно прислал предупредить меня, что тело Виргинии, по его распоряжению, было перенесено в город и что оттуда его перенесут в церковь Апельсинов. Я тотчас же спустился в Порт Людовика, где нашел поселенцев со всех участков, собравшихся для того, чтобы присутствовать при ее погребении, как будто остров потерял в ней все, что было у него самого дорогого. В гавани корабли скрестили реи, спустили флаги и стреляли из пушек через долгие промежутки. Гренадеры открывали похоронное шествие. Они несли ружья опущенными, их барабаны, обтянутые длинным крепом, издавали мрачные звуки, и печаль отражалась на лицах этих воинов, столько раз спокойно встречавших лицом к лицу смерть в бою. Восемь молодых девушек из лучших семейств острова, одетые в беглое, с пальмовыми ветвями в руках, несли тело добродетельной своей подруги, усыпанное цветами. За ними следовал хор маленьких детей, распевая гимны. Далее – все наиболее влиятельные жители острова и власти, позади которых шествовал губернатор, сопровождаемый толпой народа. Так распорядились власти, дабы воздать почесть добродетели Виргинии. Но когда тело ее поровнялось с подножием этой горы, при виде тех самых хижин, чьим счастием была она так долго и которые наполнила отчаянием ее смерть, вся торжественность погребального шествия нарушилась, гимны и пение прекратились, и по всей равнине слышны были лишь вздохи и рыдания. Из соседних селений сбежались тогда молодые девушки, чтобы коснуться гроба платками, чётками, венками цветов, призывая ее, как святую. Матери просили себе у бога такую же дочь, юноши – такую же верную возлюбленную, бедняки – такого же нежного друга, рабы – такую же добрую госпожу. Когда тело прибыло на место погребения, мадагаскарские негритянки и мозамбикские кафры расставили вокруг него корзины с фруктами и повесили куски материй на соседние деревья, следуя обычаю своей родины; индианки из Бенгалии и с Малабарского берега принесли клетки, переполненные птицами, которым они возвращали свободу над ее телом. Так утрата милого создания роднит все народы. И сколь велика власть несчастной добродетели, если она соединяет все верования вокруг своей могилы!

Пришлось поставить стражу у вырытой могилы и отстранить от нее нескольких дочерей бедных поселенцев, которые во что бы то ни стало хотели броситься туда, говоря, что им нечего более надеяться на утешение в этом мире и что им остается только умереть вместе с той, которая была их единственной благодетельницей.

Ее похоронили близ церкви Апельсинов, с западной ее стороны, у подножия группы бамбуков, где она, отправляясь с матерью и Маргаритой к обедне, любила отдыхать, сидя рядом с тем, кого именовала она тогда братом.

Возвращаясь с этого печального торжества, господин де-ла-Бурдоннэ поднялся сюда в сопровождении части своей многочисленной свиты. Он предложил госпоже де-ла-Тур и ее подруге всю помощь, какая лишь зависела от него. В нескольких словах, но с негодованием высказался он об ее жестокосердной тетке и, приблизившись к Полю, сказал ему то, чем думал утешить его: «Я желал, – сказал он, – вашего счастия и счастия вашей семьи. Бог мне свидетель в этом. Друг мой, надо ехать во Францию, я определю вас там на службу. Пока вы будете отсутствовать, я буду заботиться о матери вашей, как о своей». В то же время он протянул ему руку, но Поль отдернул свою и отвернулся, дабы не видеть его. Я же оставался в жилище несчастных моих приятельниц, чтобы заботиться о них и о Поле, насколько у меня хватало сил.

По прошествии трех недель Поль мог уже ходить; но печаль его, казалось, увеличивалась по мере того, как возвращались его телесные силы. Он был равнодушен ко всему; взор его потускнел, и он ничего не отвечал на вопросы, с которыми к нему обращались. Госпожа де-ла-Тур, которая была при смерти, часто говорила ему: «Сын мой, пока я буду видеть вас, мне будет казаться, что я вижу мою дорогую Виргинию». При имени Виргинии он вздрагивал и отходил от нее, несмотря на увещевания матери, которая звала его к своей подруге. Он уходил один в сад и сидел под кокосам Виргинии, устремив взор на источник.

Губернаторский доктор, который ухаживал с большой заботливостью за ним и за обеими дамами, сказал нам, что вывести его из мрачного уныния можно лишь предоставив ему делать все, что ему нравится, ни в чем ему не противореча; это было единственным средством победить молчание, в котором он упорствовал. Я решил следовать его совету. Как только Поль почувствовал, что силы его немного восстановились, то первое, что он сделал, был уход из дома. Так как я не терял его из виду, то отправился следом за ним. Я сказал Домингу, чтобы он взял провизию и сопровождал нас. По мере того как молодой человек спускался с этой горы, бодрость и силы его, казалось, возрождались. Сперва он направился по дороге Апельсинов, и, когда очутился у церкви, в бамбуковой аллее, он пошел прямо туда, где увидел свежую могилу. Там он опустился на колени и, подняв глаза к небу, долго молился. Поступок его показался мне хорошим предзнаменованием того, что сознание возвращается к нему, так как это выражение веры в высшее существо показывало, что душа его начинает обретать естественное состояние. Я и Доминг встали вслед за ним на колени и молились вместе. Затем он поднялся и пошел к северной части острова, не обращая на нас особенного внимания. Так как я знал, что ему не только неизвестно место, где было погребено тело Виргинии, но даже и то, было ли оно извлечено из моря, то я спросил его, почему молился он у подножия этих бамбуков. Он ответил мне: «Мы так часто бывали здесь!»

Он продолжал путь до опушки леса, где нас застала ночь. Там своим примером я побудил его принять немного пищи; затем мы уснули на траве под деревом. Я рассчитывал, что на другой день он решится вернуться назад. И точно, некоторое время он смотрел на лежащую в долине церковь Апельсинов, на ведущие к ней бамбуковые аллеи, сделал несколько движений, как бы для того, чтобы возвратиться туда, но вдруг пошел в лес, держа все время путь на север. Я понял его намерение и тщетно старался удержать его. Около полудня мы прибыли на участок Золотого Песка. Он стремительно спустился к берегу моря, к тому месту, против которого погиб «Сен-Жеран». При виде Янтарного острова и пролива, гладкого как зеркало, он воскликнул: «Виргиния! О дорогая моя Виргиния!» и тотчас же упал в обморок. Мы с Домингом отнесли его в лес, где с большим трудом привели в чувство. Едва он пришел в себя, как захотел вернуться на берег моря; но так как мы упросили его не растравлять своего и нашего горя столь жестокими воспоминаниями, он пошел в другую сторону.

Так в течение недели посетил он все места, где бывал с подругой детства. Он прошел по тропинке, по которой она ходила просить прощения невольнице с Черной Реки; затем он увидел вновь берега речки Трех Грудей, где она сидела, не будучи в силах идти далее, и ту часть леса, где они заблудились. Все места, которые напоминали ему тревоги, игры, досуги, благодеяния его возлюбленной, – речку Длинной Горы, мой маленький домик, соседний водопад, дынное дерево, посаженное ею, полянки, где она любила бегать, перекрестки в лесу, где она бывало пела, – все исторгало у него слезы, и то самое эхо, которое столько раз отзывалось на крики их общей радости, теперь повторяло лишь эти скорбные слова: «Виргиния! О дорогая моя Виргиния!»

От этой дикой и бродячей жизни глаза его ввалились, лицо пожелтело, а здоровье все более и более ухудшалось. Так как я убежден, что чувство горя лишь увеличивается от воспоминаний о радостях и что страсти растут в уединении, я решился удалить моего несчастного друга от тех мест, которые вызывали воспоминания о потере, и отвести его на какую-нибудь часть острова, где он мог бы больше рассеяться. С этой целью я привел его на заселенные возвышенности участка Вильямс, где он никогда не бывал. Земледелие и торговля придавали много оживления и разнообразия этой части острова. Здесь были артели плотников, которые тесали бревна; другие артели распиливали их на доски; повозки двигались взад и вперед по дорогам; большие стада быков и лошадей паслись на обширных пастбищах, и вся местность была усеяна селениями. Возвышенное положение местности позволяло во многих местах возделывать различные породы европейских растений. Там и тут виднелись на равнине сжатые поля, ковры земляники по лесным просекам и изгороди из розовых кустов вдоль дорог. Свежесть воздуха, возбуждая нервы, была здорова для белых. С этих возвышенностей, расположенных посреди острова и окруженных большими лесами, не было видно ни моря, ни Порта Людовика, ни церкви Апельсинов, ничего того, что могло бы напомнить Полю о Виргинии. Даже горы, которые разветвляются на несколько отрогов возле Порта Людовика, представляют со стороны равнины Вильямса лишь широкий отрог, прямой и отвесный, на котором высится несколько пирамидальных утесов, собирающих вокруг себя тучи.

В эти-то равнины я и привел Поля. Я держал его в постоянном движении, ходил с ним в вёдро и в дождь, днем и ночью, сбиваясь нарочно с пути в лесах, среди распаханных полей и лугов, для того чтобы физической усталостью развеять его мысли и, благодаря незнанию места, где мы находимся, и дороги, которую мы потеряли, дать другое направление его размышлениям. Но душа влюбленного всюду находит следы любимого существа. Ни ночь, ни день, ни спокойствие безлюдия, ни шум селений, ни самое время, уносящее столько воспоминаний, – ничто не могло отвлечь его. Так магнитная стрелка, сколько ее ни колеблют, тотчас обращается, к полюсу, притягивающему ее, едва лишь приходит в равновесие. Когда я спрашивал у Поля, блуждающего среди равнины Вильямса: «Куда мы пойдем теперь?», он обращался к северу и говорил: «Вот наши горы, вернемся туда».

Я убедился, что все средства, которыми я пытался развлечь его, были бесполезны, что мне не оставалось иного средства, как бороться с самой его страстью, и употребил на это все силы слабого моего разума. И я ответил ему: «Да, вот горы, где жила ваша дорогая Виргиния, и вот образок, который вы дали ей и который она носила, умирая, на сердце, чьи последние удары принадлежали вам». Я дал тогда Полю образок, который он подарил Виргинии у источника кокосов. Мрачная радость появилась в его глазах. Он с жадностью схватил этот образок слабыми своими руками и поднес к губам. Тогда грудь его стеснилась и на глазах, налитых кровью, выступили слезы; но течь они не могли. Я сказал ему: «Сын мой, выслушайте друга, который был также и другом Виргинии и который среди ваших упований часто старался укрепить ваш разум против непредвиденных случайностей жизни. Что оплакиваете вы так горько? Свое ли несчастие или неучастие Виргинии? Свое несчастие? Да, конечно, оно велико. Вы потеряли прелестнейшую из девушек, которая могла бы стать наидостойнейшей из женщин. Она пожертвовала своими выгодами ради вас и предпочла вас богатству как единственную награду, достойную ее добродетели. Но как знать: не сделалось ли бы существо, от которого вы должны были ждать счастия, столь чистого, источником бесчисленных мучений для вас? У нее не было ни состояния, ни наследства; вам оставалось отныне разделять с ней лишь ваш труд. Она возвратилась бы более нежной благодаря воспитанию и более мужественной благодаря несчастию, и вы увидели бы, как изнемогает она с каждым днем, силясь разделить ваш труд. Когда она принесла бы вам детей, общие ваши страдания умножились бы, ибо трудно было бы поддержать вам вдвоем старых родителей и народившуюся семью.

Вы скажете мне: губернатор помог бы нам! Но как знать: в колонии, где так часто меняются правители, часто ли могли бы вы встретить человека, подобного Бурдоннэ? Разве не мог бы прибыть сюда начальник недостойный и безнравственный? И не пришлось бы вашей жене ухаживать за ним для того, чтобы получить какую-либо ничтожную помощь? Она могла не устоять, и тогда вы были бы достойны сожаления, а если бы она осталась верной, вы были бы бедны. Хорошо еще, если бы ее красота и добродетель не вызвали против вас преследований со стороны тех самых лиц, от которых вы ждали помощи. Мне осталось бы, скажете вы, счастие, не зависимое от богатства, – защищать любимое существо, которое привязывается к нам тем сильнее, чем слабее оно; утешать его собственными тревогами, радовать своей печалью и усиливать нашу любовь общими горестями.

Конечно, добродетель и любовь наслаждаются и такими горькими радостями. Но ее уже нет; а вам остались те люди, кого после вас больше всего любила она, – ее и ваша мать, которых ваше неутешное горе сведет в могилу. Положите радость свою в том, чтобы помогать им, как делала это она сама. Сын мой, благодеяние – счастье добродетели, и нет ничего ни более прочного, ни более великого на земле. Надежды на радости, покой, наслаждение, роскошь и славу – не для человека, этого слабого, блуждающего путника. Посмотрите, как один шаг к богатству поверг всех нас в одну бездну за другой. Вы противились этому, правда, но кто мог бы думать, что путешествие Виргинии не завершится ее и вашим счастием? Приглашение богатой и престарелой родственницы, советы мудрого губернатора, одобрение целой колонии, увещания и власть священника – все это решило несчастье Виргинии. Так стремимся мы к своей гибели, обманутые самой осторожностью тех, кто правит нами. Было бы лучше, бесспорно, не верить им, не доверяться голосу и надеждам обманчивого света. Впрочем, среди всех людей, которых мы видим трудящимися на здешних равнинах, и среди многих других, отправляющихся искать счастия в Индию, или среди тех, которые, оставаясь в Европе, наслаждаются в покое трудами работающих здесь, нет ни одного, кому не суждено было бы потерять когда-либо то, что наиболее дорого ему, – положение, богатство, жену, детей, друзей. Большинство должно будет прибавить к своей потере еще воспоминание о собственной неосторожности. Вам же, если вы углубитесь в себя, не в чем будет себя упрекнуть. Вы оставались преданным своей вере. В цвете молодости вы обладали осторожностью мудреца, не теряя своих естественных чувств. Ваши намерения были законны, потому что они были чисты, просты, бескорыстны и потому что вы имели на Виргинию священные права, с которыми не могло сравняться никакое богатство. Вы, потеряли ее, но виной тому не ваша беспечность, не ваша скупость, не ваша ложная мудрость, – не они заставили вас потерять ее, но сам бог, воспользовавшийся страстями близких, чтобы лишить вас предмета вашей любви, – бог, который дал вам все, который видит все, в чем вы нуждаетесь, которого премудрость не оставляет вам ни малейшего повода к раскаянию и отчаянию, идущим следом за несчастиями, причиной коих были мы сами.