Текст книги "Окраина"

Автор книги: Бентли Литтл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

II

Деспотизм маленького городка.

Грегори подумал, что если бы был писателем, то именно так назвал бы свою книгу. А так эта идея просто исчезнет, растворится без следа, как и большинство подобных мыслей, забытая после нескольких мгновений обдумывания.

А ведь сама концепция не так уж и плоха, продолжил размышлять Грегори, глядя на трех практически одинаково одетых мужчин, которые вылезли из такси, остановившегося у бара. На них на всех были надеты джинсы «Ранглер», и белесые круги на задних правых карманах указывали на место, где троица хранила свой жевательный табак. У всех были рубашки западного образца. Ковбои. Они даже шли, одинаково двигая бедрами, и он проследил, как они вошли в бар, весело смеясь какой-то шутке.

Грегори вспомнил, как ему в детстве хотелось быть таким же, как все, как ему хотелось, чтобы его родители говорили по-техасски, в нос, а не с русским акцентом. В те времена в городе было много молокан и почти столько же мормонов. И хотя предубеждения против этих религий практически не было, Грегори страстно хотел раствориться в толпе, ничем не отличаться от других, полностью ассимилироваться с культурными традициями Аризоны.

С тех времен все изменилось к худшему.

Грегори считал, что это случилось потому, что население Макгуэйна стало более однородным, и разнообразие, которое существовало в прошлом, постепенно исчезало – молодые молокане покидали город в поисках лучшей работы и лучшей жизни. А вот остающиеся жители становились почему-то менее толерантными, хотя примеров открытой нетерпимости было значительно меньше, чем раньше.

А самым важным для жителей по-прежнему оставалось мнение окружающих. Вчера Грегори наблюдал, как молодая женщина выбирала детскую одежду. Она собралась купить красный комбинезон, украшенный спереди и сзади флагами разных стран. В этот момент к ней подошли две знакомые женщины, раскритиковали ее выбор – и женщина отложила выбранный комбинезон и взяла тот, который понравился знакомым.

И это относилось не только к таким специфическим аспектам жизни, как мода. Конформизм глубоко проник во все сферы жизни. Например, наклейки на бамперы, которые можно было видеть повсюду в Калифорнии. Они рассказывали о предпочтениях владельца машины, о том, за какого кандидата он собирается голосовать, и так далее. А здесь, в Макгуэйне, их не было видно, потому что никто не хотел привлекать внимание людей к тому, что его взгляды могут отличаться от взглядов соседей.

Неужели его дети станут такими же? Неужели их переезд был бесполезен и они просто поменяли груз необходимости всегда быть в тренде на груз необходимости во всем соглашаться с диктатом туповатых обывателей маленького городка?

От этой мысли Грегори расстроился. Вздохнул, глядя на двери бара, в которые только что прошли ковбои.

Он не мог понять, что с ним происходит. Последнее время чувствовал себя не в своей тарелке, был всем недоволен, хотя никак не мог определить причину этого…

Бо́льшую часть дня Грегори посвятил безделью и бесцельному хождению по городу. Он мог бы пойти домой и пригласить Джулию составить ему компанию, но ему хотелось побыть одному, – и он так и переходил от магазина к магазину. Побывал в музее шахты, заглянул в Торговую палату, посмотрел в отверстие самой шахты и посидел на лавочке в парке. Он не знал, что ищет, но что бы это ни было, он так ничего и не нашел.

Грегори прошел в кафе – или в кофейню, как теперь его неофициально называли посетители. На вывеске, в меню и во всех рекламах его все еще называли «Мокко Кафе Джо», но новые завсегдатаи хотели казаться утонченными жителями больших городов, и почти все без исключения стали называть учреждение кофейней.

Когда он вошел, Вайнона, девочка, которая работала за прилавком, поприветствовала его:

– Привет, Грегори!

– Привет, – ответил он.

Наверное, сейчас позже, чем ему казалось. Занятия у Вайноны заканчивались в три часа, а смена начиналась не раньше половины четвертого. Грегори взглянул на часы над прилавком.

Четыре десять.

А гулял он, убивая время, где-то с полудня.

Но действительно ли он «убивал время»? Мог ли он заняться чем-то более продуктивным?

Нет.

Грегори взглянул на маленькую сцену и увидел Тада Пирсона, будущую звезду кантри из местных, который сняв чехол с одного из микрофонов, уже готовился к вечернему выступлению.

Он рад, что они переехали? Он здесь счастлив? Грегори не был в этом уверен. Он был рад, что бросил свою старую работу и что у него появилась масса занятий, которые вполне могли обеспечить ему интересную жизнь. Но если бы он был до конца честен с самим собой, то признался бы, что полная бесконечных радостей жизнь, которая должна была прийти с получением крупной суммы денег, так и не наступила.

Мечта о том, что он станет вторым Биллом Грэхэмом, тоже потускнела. Грегори действительно связался с несколькими национальными компаниями по организации гастролей, но Макгуэйн располагался настолько далеко от центров цивилизации, что, если только «Мокко Кафе» не было готово расстаться с приличной суммой, никто к ним ехать не хотел.

Поэтому Грегори и имел дело только с местными музыкальными коллективами, которые он уже все прослушал, добравшись даже до Уилкокса и Саффорда. После этого он понял, что ни новых «Битлз», ни даже «Хути энд зе Блоуфиш»[53]53
  Культовая американская рок-группа из Южной Каролины. Играет мелодичный блюз-рок.


[Закрыть] открыть ему не удастся. Пока он еще окончательно не отказался от своего плана открыть поэтов, пишущих в ковбойском стиле, но и эти его надежды постепенно улетучивались.

Из офиса Пола вышел Одд, тащивший в руках часть отпиленной крышки стола и ящик с инструментами, такой тяжелый, что ему пришлось согнуться вправо. Одду всегда удавалось развеселить его, и сейчас Грегори с улыбкой наблюдал, как старик пытается изогнуться, непрерывно извиняясь, чтобы протащить свое богатство мимо прилавка.

– Тебе надо было вытащить все это через заднюю дверь, – сказал он. – Было бы гораздо легче.

– С меня достаточно советов на сегодня, – взглянул на него старик. – Моя машина припаркована у главного входа, и именно туда я и иду.

Грегори встретился взглядом с Вайноной – она пожала плечами и отодвинулась к дальнему концу прилавка.

– А ты и правда брюзгливый старый хрен, – рассмеялся Грегори.

Старик вздохнул и поставил на пол ящик с инструментами, сверху на него положил крышку и обеими руками вытер пот с лица.

– Не буду спорить, – согласился он. – Но попробуй сам поработать три часа в этой комнатке без кондиционера, и я посмотрю, каким брюзгой станешь ты сам.

– А где Пол?

– Он сегодня рано уехал. Сказал, что у него какие-то личные дела. Но вроде бы вечером собирался появиться. А что?

– Да так. Просто… – Грегори приподнял доску с ящика для инструментов. – А что это у него за «личные дела»?

– А мне какое дело, – пожал плечами Одд.

Грегори кивнул. Они вдвоем прошли через кафе и вышли к старому потрепанному пикапу Одда.

– Ты останешься на шоу? – поинтересовался тот.

Грегори покачал головой.

– Я просто заглянул на минуточку по дороге домой. Посмотреть, что и как…

Старик оглянулся на открытые двери кафе, а потом подошел поближе:

– Между нами, я сомневаюсь, что у этого паренька Пирсона есть хоть какое-то будущее в шоу-бизнесе.

– В этом я с тобой совершенно согласен.

– И для чего только люди вроде него этим занимаются? Вылезать на сцену и доводить всех зрителей до исступления? Знаешь, его дружки из компании по продаже недвижимости скоро начнут возмущаться.

– Наверное, некоторые люди просто не могут без самовыражения.

– Я тоже самовыражаюсь, только в душе. И за ее пределы это не выходит.

Грегори рассмеялся.

Одд подошел к водительской двери пикапа.

– Поеду-ка я, пожалуй, – сказал он.

– Я тоже домой. Не хочешь меня подбросить?

– О чем разговор? Залезай!

– Секундочку. – Грегори вернулся в кафе и сказал Вайноне, что уезжает домой, попросив передать Полу, чтобы тот с ним связался, когда появится.

– Обязательно, – кивнула девочка.

Грегори вышел и сел в пикап, который сорвался с места еще до того, как он успел закрыть дверь.

– Не забудь, я домой… – заметил Грегори.

– Я знаю тут одно небольшое спрямление, – усмехнулся старик.

И это действительно оказалось спрямлением. По странности, этот маршрут оказался не таким ужасным, как того боялся Грегори. Одд проехал по подъездной дороге, лихо развернул пикап и высадил попутчика прямо перед входом в дом.

– Не зайдешь? – спросил Грегори.

– Люрлин приготовила ужин, – покачал головой Одд. – А в таких случаях она становится довольно раздражительной. Но в следующий раз – обязательно.

– А почему бы вам как-нибудь не прийти вдвоем?

– Хорошая идея, – кивнул Одд. – Ты ведь еще не прописывался здесь. Мы могли бы пригласить несколько человек. Вдруг они раскошелятся на подарки? – Он помолчал и добавил: – Правда, боюсь, что подарки будут дешевые. Ведь это ты, а не они, выиграл в лотерею.

– Тогда, может быть, мне стоит купить подарки самому? Чтобы люди все-таки пришли?

– Вот это правильно, – ухмыльнулся Одд. – Тогда на нас с Люрлин точно можешь рассчитывать.

– Пока, – сказал Грегори, захлопнув дверь в кабину.

Он так и не понял, попрощался с ним Одд или нет. Пикап сорвался с места с такой скоростью, что Грегори инстинктивно отскочил назад, чтобы ему не отдавило ноги правым задним колесом. Напоследок в грязном заднем окне он увидел силуэт машущей руки.

На кухне Джулия и его мать обсуждали посадку цветов. Говорили они по-русски. Вообще после приезда в Аризону они стали гораздо чаще пользоваться русским языком, и Грегори не понимал, почему это происходит. Ну хорошо, для него это какое-то возвращение к истокам. Тут сыграло свою роль и то, что он опять живет с матерью под одной крышей, и то, что он вернулся в город своего детства. А Джулия? Она что, делает это ради его матери, или просто из вежливости, или хочет попрактиковаться для… Для чего? Вспомнила свое прошлое? В этом не было никакого смысла. Вообще, нынче мало в чем был какой-то смысл, и он решил не обращать на это внимание.

Грегори быстро поцеловал Джулию, налил себе стакан воды и, решив, что их разговор еще не закончен и что они не жаждут, чтобы он принял в нем участие, удалился в гостиную. Здесь он включил телевизор и какое-то время бездумно переключал каналы, пока не наткнулся на шоу, сделанное на базе материалов какого-то таблоида. Положив пульт на кофейный столик, Грегори улегся на кушетку и стал наблюдать. Передача основывалась на историях, которые якобы были интересны всем. Представляла их известная телеведущая, говорившая бодрым голосом капитана группы поддержки. Рассказывалось же в них только об убийствах, предательстве и других худших проявлениях человеческой деятельности: муж преследует свою бывшую жену через всю страну до крохотного городишки, где пытается переехать ее своей машиной, она успевает отпрыгнуть, и машина врезается в дерево, а мужчина погибает; женщина превращается из высокооплачиваемого адвоката в высокооплачиваемую проститутку, и ее убивает клиент как раз в тот день, когда она пишет матери о том, что решила завязать с проституцией; десятилетняя девочка, которой отец, с трех лет растлевавший ее, отрубил обе руки, учится рисовать ногами…

Где-то в середине шоу в гостиную вошла мать Грегори, села в свое кресло-релакс[54]54
  Кресло с откидывающейся спинкой и подставкой для ног.


[Закрыть] и досмотрела программу до конца. Он услышал, как Джулия гремит на кухне кастрюлями и сковородками, занявшись приготовлением обеда.

Шоу закончилось, и на экране появилась заставка программы новостей: в Финиксе пропал несовершеннолетний, и полиция отыскала в пустыне труп, похожий на него.

Грегори повернулся к матери и сказал по-русски:

– Иногда начинаешь сомневаться в божественном начале в человеке, правда?

– Люди, – напомнила ему мать, – это комбинация грязи земной и божественного дыхания. Господь создал человека из глины и вдохнул в него жизнь. Именно поэтому, хотя люди и остаются в массе своей примитивными животными, они все-таки пытаются достичь высокого духовного уровня. – Она улыбнулась: – Мне понравился сюжет про девочку, которая рисует ногами.

Грегори улыбнулся в ответ – иногда мать его удивляла.

«Я ее недооцениваю, – подумал он. – Ее идеи совсем не так просты и одномерны, как это мне иногда кажется». Пора бы уже знать, что, несмотря на догматизм и отсутствие гибкости в воспитании, большинство молокан в душе люди хорошие, достойные и высокоморальные. Они интеллигентны и ориентированы на духовность, поэтому гораздо больше думают о метафизике и философии, чем он сам, несмотря на все его образование. Он может не разделять их верований, но не может считать их убеждения неполноценными по сравнению с его собственными.

Мать осмотрела комнату, как бы для того, чтобы убедиться, что рядом нет ни Джулии, ни детей, а потом встала с кресла и присела на кушетку рядом с ним.

– Мне снились сны, – начала она.

Грегори ничего не ответил. Он знал, к чему это приведет. Во времена его детства мать настойчиво пыталась убедить их всех в наличии у нее дара предвидения. Она не была так широко известна, как Вера Афонина, но ее сны тем не менее пользовались единодушным уважением в церкви и привели к тому, что дома она вела себя чрезмерно самоуверенно. Грегори знал, что его отец сам придумывал разные истории, которые совпадали бы с ее снами, для того, чтобы отвязаться от нее, и сам Грегори давно уже научился делать то же самое. Дело в том, что предсказания не имеют временны́х ограничений – именно это позволяет существовать на свете всяким пророкам и экстрасенсам. Он знал, что коли мать предсказала ему какое-то несчастье, то она не успокоится до тех пор, пока с ним не произойдет какая-то неприятность. Это могло произойти и через год и ничем не напоминать ее сон, но если с ним что-то происходило, то она с чистой совестью ставила это себе в заслугу. Ей могло присниться, что Грегори проломил себе голову, и если он через шесть месяцев после этого ушибал палец во время игры в футбол, она всем своим видом показывала «но-ведь-я-же-это-говорила» и успокаивалась, уверенная в том, что именно это она и предсказала.

На этот раз мать рассказала о своем сне про молоканское кладбище и о том, что видела во сне, как он пытается выбраться на гребень скалы из шахты, находящейся далеко внизу. Еще она рассказала о том, что его поймала и не хотела выпускать banya, и о том, что на него напала тень карлика…

Общее количество кошмаров, которые она про него видела, выводило Грегори из себя, и он совсем не собирался во все это верить. Вместо этого постарался придумать что-то, чтобы успокоить ее.

– Не думаю, что все это может произойти, – сказал он по-русски.

– Согласна. Но все это значит, что с тобой может случиться что-то плохое, – ответила его мать. – Я беспокоюсь.

Грегори посмотрел ей в глаза. А она сильно постарела, подумал он. После смерти проповедника к ней так и не вернулась ее былая бодрость, и она выглядела ослабевшей и хрупкой. Грегори понял, что все чаще задумывается, сколько ей еще осталось.

Он постарался отогнать от себя эту мысль.

– Просто будь осторожнее, – сказала она, отвечая на его взгляд.

Грегори улыбнулся и похлопал ее по руке:

– Не волнуйся, мама, буду.

III

В субботу утром Томасовы оставили детей на попечении матери Грегори, а сами встретились с Полом и Деанной за завтраком в «Деревенской кухне». Они вполне могли бы пойти в кафе, но Пол с Грегори в один голос заявили, что и так проводят там слишком много времени и что их от него уже тошнит. Так что они решили сделать перерыв и нормально поесть, вместо того чтобы поглощать бублики и кофе в «Мокко Джо».

Деанна и Пол приехали чуть раньше и замахали им руками, как только Джулия и Грегори переступили порог. В заведении стоял аромат сосисок, бекона и вафель на пахте, и Джулия ощутила в этом запахе какую-то надежность и безопасность. Заведения в Калифорнии были настолько подчинены тренду и принципу здорового питания, что во многих из них стоял запах холодильника, заполненного фруктами. Было приятно вновь почувствовать аромат этих старомодных завтраков, и каким-то таинственным образом она вдруг поняла, почему Грегори хотел вернуться.

Поздоровавшись с друзьями, они устроились и сделали заказ.

Грегори с Деанной все еще были настороже и вели себя с подчеркнутой вежливостью, и это вызывало у Джулии улыбку. Прошло так много лет, а они все еще оставались детьми в отношениях друг с другом и совсем не изменили свое поведение, стиль которого был выработан в те далекие годы.

Джулия задумалась, а будет ли она вести себя таким же образом со своими одноклассниками? Она не была на вечере встречи по случаю десятилетия окончания школы, но двадцатилетний был уже не за горами, и она подумывала о том, чтобы там появиться. Она не очень жаждала встречаться со всем классом, но было несколько человек, с которыми она бы с удовольствием увиделась. Джулия понимала, что достаточно преуспела в жизни и совсем неплохо выглядит, чтобы продемонстрировать это нескольким своим прошлым соперницам.

Но вот будет ли она опять чувствовать себя затюканной перед теми девицами, которые тюкали ее в школьные годы? Будет ли она все еще испытывать теплые чувства по отношению к девочкам, с которыми была близка в те годы?

Она смотрела на Деанну и Грегори – и не могла найти ответов на эти вопросы.

После еды друзья решили прогуляться, чтобы сжечь съеденные калории.

Они разделились на пары: Джулия с Полом шли впереди, а Грегори с Деанной следовали за ними. Оказалось, что Пол много знает об истории и культуре города, так же как и о его архитектуре. Он показал им один пансионат, в здании которого раньше располагался публичный дом, и книжный магазин рядом с магазином самообслуживания, которые раньше были частями масонского храма. Пол знал, где кто когда-то жил, и рассказывал бесконечные истории о захватах земель, необоснованных имущественных претензиях, мужьях-рогоносцах и неверных женах, пока они бродили по узким извилистым улочкам.

Джулию интересовали молокане, она хотела узнать мнение о них людей со стороны, но и Пол, и Деанна объяснили, что так как они родились и выросли в этом городке среди молокан, то никогда не обращали на них никакого внимания. Молокане были для них неотъемлемой частью их повседневной жизни. Хотя Пол и признался, что раньше кое-какие проблемы возникали. Как и мормонов до них, молокан поселили в определенной части города, вернее, в его пригороде. Пол провел их по узенькой дороге, по бокам которой стояли заброшенные развалины. Это место носило название Рашнтаун[55]55
  От английского Russiantown – Русский город.


[Закрыть] и пережило несколько антимолоканских осад и штурмов.

– А ты это помнишь? – спросила Джулия у Грегори.

– Это было еще до того, как я родился, – покачал он в ответ головой.

Когда через двадцать минут они вернулись на стоянку перед «Деревенской кухней», Грегори достал ключи и остановился перед своим фургоном.

– Все было очень здорово, – сказал он. – Спасибо за приглашение.

– Тебе повезло, приятель, – ухмыльнулся Пол, кивнув на Джулию.

– Да и тебе тоже грех жаловаться, – ответил Грегори со смешанными чувствами, посмотрев на Деанну.

– Ну, наконец-то признал, – пошутила женщина.

– Ага, – ответил он. – Наконец-то.

Джулия дала ему подзатыльник, и все они рассмеялись.

IV

Сначала он никому об этом не говорил. С одной стороны, это ставило его в неудобное положение, а с другой – это бы выглядело как какое-то извращение.

Его пупок неожиданно стал расти.

Если бы он был женат, то мог бы обсудить это с женой, если бы он был ребенком – то с мамой. Но он был взрослым одиноким мужчиной, и это был не тот случай, который можно обсуждать с приятелями в баре.

Чилтон Боден выключил душ и осторожно потер не такую уж маленькую выпуклость, которая торчала из шарообразной массы, бывшей его животом. Пупок у него всегда выдавался вперед, но за последнюю неделю он, казалось, здорово вырос. Сначала Чилтон подумал, что это просто его воображение, но через какое-то время ему пришлось отказаться от этой своей теории.

Сейчас пупок стал длиннее уже на целый дюйм. Чилтон вылез из душа и полотенцем протер зеркало, чтобы посмотреть на себя. Розоватый пупок теперь свисал ему на живот и напоминал небольшой пенис, и тогда ему пришла в голову мысль, что, может быть, это стала восстанавливаться его пуповина?

По крайней мере, похоже было на то, и он испугался. Много лет назад Чилтон при помощи «Смеси W»[56]56
  Популярный спрей для удаления бородавок.


[Закрыть] избавился от бородавки на колене, но через несколько лет бородавка опять вернулась на прежнее место. Может быть, что-то подобное происходит здесь и сейчас?

Зеркало опять подернулось туманом, и он протер его еще раз. Боден хорошо знал, что неправильно питается, слишком много пьет, не занимается физическими упражнениями и совсем не следит за собой. Вот уже несколько лет он боялся, что может заболеть раком, или получить инфаркт, или что-нибудь в этом роде. Хотя этот его страх не заставил Чилтона внимательнее относиться к самому себе. Он считал рак кожи наиболее вероятным вариантом и поэтому в последние годы тщательно следил за всеми родинками и прыщами, а также за изменениями цвета своей кожи.

Именно поэтому он и обнаружил растущий пупок.

И именно поэтому на первом этапе посчитал, что напрасно волнуется.

Чилтон взял выступающую кожу двумя пальцами и сжал ее. И ничего не почувствовал. Он сжал сильнее. Опять ничего. Вообще никаких ощущений.

Конечно, он мог бы пойти к врачу – должен был пойти к врачу, – но боялся, что тот скажет, что это что-то серьезное. Или, чего Чилтон боялся еще больше, что это не известная науке болезнь. Сам он никогда ни о чем подобном не слышал и считал, что это может происходить первый раз в истории и никогда еще ни с кем не происходило. Никогда и ни с кем.

Он может быть самой первой жертвой.

Чилтон причесался, побрился, почистил зубы, оделся и отправился на работу, стараясь совсем не думать об этом.

Он продолжал надеяться, что все исчезнет само собой, но дни шли за днями, а пуповина продолжала расти. Сначала она была длиною в дюйм… потом в два… потом в три. Теперь он уже точно знал, что это растет пуповина, и испугался еще больше. Пуповина регенерировала, а он уже давно не был внутри маминого животика, и ей не с чем было соединиться. Сначала она просто свисала вниз, а потом стала извиваться, повторяя контуры его живота. Она что, так и собирается вечно расти в поисках его мамы? Оставалось только молиться, чтобы этого не произошло…

Ему пришла в голову мысль, что пуповину можно отрезать. Ведь его первую пуповину отрезали при рождении, и никаких побочных эффектов не было… А что, если ему собраться с силами и просто отсечь эту гадость к чертям собачьим?

Однако Чилтон боялся это сделать. Он действительно совсем не ощущал отростка, но ведь тот был частью его самого, и отрезать его было все равно что отрезать палец.

Отросток продолжал расти.

Шесть дюймов.

Семь.

А потом он стал шевелиться.

И это был не просто случайный изгиб в сторону направления его роста, как это уже случалось раньше, и не небольшое изменение, которое происходило в течение длительного времени или во время сна. Чилтон почувствовал, как отросток заерзал, и, когда это произошло, он чуть не закричал. Он бы и закричал, если бы не находился в этот момент в церкви. Чилтон быстро посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что никто не заметил его движений и не обратил внимания на его реакцию, и с облегчением понял, что взгляды всех присутствовавших были прикованы к проповеднику.

Теперь он обратил внимание на то, что пуповина была холодной, хотя раньше он этого не чувствовал. Она походила на червяка или змею и извивалась по его телу под белой рубашкой, а ее липкий кончик прижимался к его правому соску. Его охватило не только отвращение, но и паника. Что же делать? Бодену казалось, что пуповина продолжает расти даже сейчас, под рубашкой, и он боялся, что она может вылезти наружу, высунувшись из-за воротника рубашки, как член-переросток.

Пуповина переползла к левому соску, а потом двинулась вниз, по животу.

С него довольно, больше он этого не выдержит. Чилтон быстро встал и, извиняясь направо и налево, стараясь никому не наступить на ногу, стал пробираться между скамьями к центральному проходу. Он не знал, видны ли были контуры пуповины под белой рубашкой, но в этот момент это его мало интересовало. Может быть, ему бы даже стало легче, если б его секрет раскрылся. Но, несмотря на то что его переполняло чувство ужаса и паники, несмотря на то что все его лицо было покрыто пленкой пота, сидевшие в церкви решили, что ему просто приспичило, и давали пройти, не обращая на него никакого внимания.

Он выскочил из церкви, и его вырвало прямо в близлежащих кустах.

Пикап был припаркован совсем рядом, но Чилтон предпочел добраться до дома бегом. А пуповина в это время медленно и методично двигалась по его телу, словно изучая его.

Влетев в дом и тщательно заперев дверь, он немедленно сорвал с себя рубашку.

Пуповина распрямилась с такой силой, что он едва устоял на ногах, а потом так же быстро свернулась, как отпущенная рулетка, и в мгновение ока спряталась у него в штанах. Чилтон почувствовал, как она залезла к нему в трусы, спустилась ниже и постучала по колену, а потом успокоилась.

Рыдая, Боден упал на свое кресло-релакс. Слезы ручьями текли по его щекам, и он издавал непроизвольные икающие звуки. Чилтон не мог вспомнить, когда плакал в последний раз – скорее всего, когда он был еще совсем ребенком. Не хотел он плакать и сейчас, но был не в силах остановиться. Он никак не мог понять, что же происходит – его собственное своенравное тело напало на него? Чилтон был совсем один, испуганный и смущенный, не имея рядом ни одной живой души, с которой мог бы поговорить. Казалось, что все свалилось на него в один и тот же момент, и Боден знал, что уже начинает прогибаться под этим давлением, как какой-нибудь никчемный слюнтяй, но поделать с этим ничего не мог.

Он положил ногу на ногу, стараясь зафиксировать положение пуповины, а потом втянул живот и застегнул ремень на самую последнюю дырочку. Ему было неудобно и трудно дышать, но он посчитал, что это не позволит пуповине ползать по всему его телу, и поэтому, проделав операцию, откинулся в кресле совершенно измученный. Он все еще продолжал рыдать, все никак не мог успокоиться, но в то же время понимал, что с пуповиной надо что-то делать, и все пытался выработать какой-то план. Но в голове у Бодена стояла полная муть, его мыслительные процессы сильно замедлились, и единственной мыслью, которая пришла ему в голову, была мысль о том, что ему надо оставаться дома и ждать, когда все пройдет само по себе. Умом он понимал, что само по себе ничего не пройдет, но решение сидеть дома казалось ему правильным, и, свернувшись калачиком, он возблагодарил Бога за то, что в его штанах ничего не шевелилось.

Измученный рыданиями, Чилтон заснул.

Проснулся он от того, что ему нечем было дышать – теперь пуповина обмоталась вокруг его горла. Спинка кресла была полностью опущена, и он лежал, вытянувшись на спине во весь рост. Ремень все еще был затянут, и живот болел от врезавшейся в него кожи, но пуповине каким-то образом удалось освободиться.

И она еще подросла.

Чилтон судорожно задергался, пытаясь хватать ртом воздух, но тот не проникал дальше его рта. Голова у него горела, и ему казалось, что сверху на него давит весь мир. Ноги молотили по поднятой подставке для ног, а его беспорядочно дергающиеся руки сбили на пол лампу и пепельницу, прежде чем им, наконец, удалось схватить ножницы.

Боден на ощупь попытался вставить пальцы в отверстия, но никак не мог раздвинуть лезвия и очень боялся уронить их, оставшись, таким образом, без последнего шанса на спасение. Зрение его затуманилось – Чилтон понимал, что его время на исходе, поэтому, крепко зажав ножницы в руке, он ударил ими в пупок. Однако по пуповине не попал, и заточенная сталь легко вошла в его живот.

Тело изогнулось от боли, и Чилтон закричал… хотя кричать он не мог. Эта попытка уничтожила последние крохи воздуха у него в легких, и в глазах у него потемнело. Умирая, он из последних сил выдернул ножницы и ударил еще, на этот раз по пуповине, обернувшейся вокруг его шеи. С облегчением он почувствовал какое-то движение. Дышать он по-прежнему не мог, но пуповина проявила себя как разумное существо и попыталась защититься. Для этого она попробовала отодвинуться от ножниц, не ослабляя своего давления на шею.

Ему таки удалось попасть по пуповине, но одновременно он повредил себе шею, и кровь хлынула по его плечу и спине. Боден становился все слабее, мысли его путались, и он понял: его единственный шанс – это уничтожить угрозу в зародыше.

Из последних сил сжав ножницы, он ударил ими себя в живот.

Чилтон опять целился в пупок – и опять промахнулся. Ножницы вошли в его живот на всю длину лезвий. Боль была совершенно непереносимой, ничего подобного он не испытывал никогда в жизни. Боден с радостью понял, что теряет сознание от нехватки кислорода, так что больше этой боли от раны в животе он не почувствует.

В голове у него пронеслась последняя мысль о том, что пуповина умрет вместе с ним…