Текст книги "Мифы о Китае: все, что вы знали о самой многонаселенной стране мира, – неправда!"

Автор книги: Бен Чу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Азиатские ценности?

Личность Ли Куан Ю, великого старца сингапурской политики, часто производит неотразимое впечатление на политических деятелей Запада. «В сегодняшнем мире ему нет равных в сфере стратегического мышления», – восторгается Генри Киссинджер. Бывший премьер-министр Великобритании Тони Блэр называет Ли «самым сильным и умным лидером из когда-либо встреченных мной». Эти исполненные благоговения комментарии выглядят довольно безвкусно, учитывая, что созданный Ли Сингапур далек от представлений «Международной амнистити» и других объединений по защите прав человека о том, какой должна быть свободная страна. Маленький город-государство, расположенный у западной оконечности Малайского полуострова, известен жестким контролем над прессой и общественными организациями, а также наказанием мелких преступников палочными ударами по приговору суда. Сингапур также славится обыкновением отправлять в тюрьму или выживать из страны неугодных авторов, осмеливающихся критиковать государство.

Не исключено, что аргументами, озвученными им в 1992 году, Ли сумел убедить своих западных почитателей в том, что демократия не сочетается с тем, что он определяет термином «азиатские ценности». Он пояснил, что в развивающихся странах невозможно сформировать хорошие правительства на демократической основе. «Азиатская система ценностей вовсе не обязательно совпадает с американской или европейской, – говорит он. – Люди Запада ценят свободу и права личности. Для меня как азиата, человека китайского происхождения и культуры, важно иметь честное, рациональное и действенное правительство».

Давайте рассмотрим это утверждение. Идею о несовместимости системы китайских культурных ценностей с демократией можно проверить опытным путем. Если теория Ли о том, что китайцы в силу своих культурных традиций отвергают демократию, верна, значит, китайская диаспора в других странах не должна быть заинтересована в голосовании или отстаивании своих гражданских прав. В реальной жизни все обстоит совершенно иначе. До середины 1980‑х Тайвань представлял собой авторитарное государство, продолжая линию, унаследованную от своего властного националистического лидера Чан Кайши. Тем не менее, когда в 1996 году на острове были введены свободные выборы и многопартийная система, 23 миллиона тайваньцев, многие из которых происходят из семей, бежавших в 1949 году из материкового Китая после поражения националистов в гражданской войне, восприняли это нововведение с большим энтузиазмом. Конечно, тайваньская демократия далека от совершенства. Страна пережила несколько крупных связанных с коррупцией скандалов, и в настоящее время ее бывший президент Чэнь Шуйбянь отбывает девятнадцатилетний тюремный срок по обвинению во взяточничестве. Несмотря на это, Тайвань отнюдь не впал в пучину анархии, как это постоянно изображается в служащих рупором КПК китайских средствах массовой информации.

О китайских общинах Великобритании и Америки вследствие их слабого участия в общественно-политической жизни часто говорят как о незаметных меньшинствах. Несмотря на более чем столетнее присутствие китайской диаспоры в Великобритании, в истории страны не было ни одного китайца – члена парламента. Картина выглядит еще более неутешительно по сравнению с количеством избранных за последние десятилетия в парламент лиц афрокарибского и южноазиатского происхождения. Почти столь же разочаровывающей кажется и ситуация в США, где за все время существования конгресса его членами была избрана лишь горстка этнических китайцев. При китайской общине числом 3,8 миллиона человек это поразительно низкий результат. Глория Чан из Азиатско-Тихоокеанского института конгресса считает, что сложившийся взгляд на китайцев удерживает их от активного участия в общественной жизни. «Тут всегда присутствует один и тот же стереотип: мы тихони, мы никогда публично не высказываемся, мы не отвечаем, когда над нами смеются, мы ботаники, – говорит она. – Американцам азиатского происхождения нелегко пробиться сквозь этот стереотип».

Тем не менее сейчас становится очевидным, что это всего лишь стереотипы. Ме Лин Ын можно отнести к политическим первопроходцам. Уроженка Малайзии, она стала первой китаянкой, избранной в члены местного руководства, став после победы на выборах 1986 года членом Люишемского окружного совета. Ын, жизнерадостная женщина, исполненная энтузиазма и стремящаяся вовлечь китайскую молодежь в политическую жизнь, объяснила мне, что причиной менее активного участия китайцев в политике по сравнению с другими меньшинствами являются не культурные особенности, а память о политических репрессиях. «Большинство британских китайцев происходит из стран с однопартийной системой, в которых профсоюзы запрещены, – замечает она. – Некоторые приехали из Малайзии или Сингапура, но и это государства с деспотическим режимом. Менталитет таков: «Не высовывайся. Нам бы на жизнь заработать». А в Китае и вовсе: высунешь голову из толпы, так тебе ее оторвут. Причины нашей политической апатии не генетические, а психологические».

Эта психология меняется. В 2009 году Джуди Чу, представитель от штата Калифорния, стала первой китаянкой, избранной в конгресс. В 2012 году Чу добилась от палаты представителей исторического извинения за принятый в 1882 году Акт об исключении китайцев, который на протяжении 60 лет запрещал иммиграцию китайцев в США из Китая (более подробно мы рассмотрим этот унизительный законодательный акт в следующей главе). Если вы все еще думаете, что китайская диаспора равнодушно относится к политике, я бы посоветовал вам посетить одно из регулярно проводимых собраний китайского объединения от какой-либо из британских политических партий, неустанно работающего над избранием в члены парламента Великобритании первого этнического китайца. Особенно вдохновляет на этих собраниях то, что молодые китайцы совершенно свободны от присущего поколению их родителей принципа «не высовываться».

Гонконг порой приводят в качестве примера отсутствия у китайцев подлинной озабоченности проблемами демократии и гражданских свобод. Ведь местные китайцы смиренно возвратились в железные объятия Китая после передачи ему в 1997 году ранее подконтрольной Великобритании территории. Крис Паттен, последний колониальный губернатор Гонконга, вспоминает слова своих советников о том, что «в Гонконге политика никого не интересует». Само собой разумеется, что до проведенных Паттеном в последнюю минуту реформ никто из предшествовавших ему представителей британской администрации не видел смысла во введении на подвластной территории демократических выборов.

Однако те, кто утверждает, что китайцев Гонконга «политика не интересует», просто не следят за событиями. В 2003 году Законодательное собрание, управляющее территорией, по распоряжению Пекина попыталось отменить данные территории гарантии свободы слова и собраний. Оказанный Собранию отпор просто поразителен. Около 500 000 человек, что составляет 7 процентов от всего населения Гонконга, вышли на демонстрацию протеста. Заполнившая улицы и эстакады волна демонстрантов вынудила власти отступить.

Сейчас в бывшей колонии демонстрации становятся обычным делом. В 2009 году прошли массовые протесты против планов строительства скоростной железной дороги, соединяющей Гонконг с материком. Еще большая волна демонстраций прокатилась по территории в 2012‑м, заставив Законодательное собрание отменить навязанное Пекином решение ввести во всех школах Гонконга обязательные «уроки патриотизма». Как и в материковом Китае, в авангарде этих выступлений было молодое поколение. И так же, как в Китае, оппозиция использовала средства современной телекоммуникации в целях как можно более широкого оповещения населения. Друзья в Гонконге рассказывали мне о своих опасениях, что, по их мнению, Китай не оставит своих попыток свернуть законы территории о правах и свободах, но они тверды в намерении до последнего отстаивать свои права.

И в этой борьбе у них будет поддержка. В Гонконге не найти более страстного защитника гражданских прав, чем член Законодательного собрания Люн Квок-Ган. В майке с портретом Че Гевары, с черными волосами до пояса, Люн похож скорее не на политика, а на принадлежащего к крайне левым байкера. Но когда Джеки Чан заявил, что «китайцев следует держать под контролем», Люн ответил на это от лица большинства жителей Гонконга: «Он оскорбил китайский народ. Китайцы – не домашние животные».

Музей лжи

Шэньчжэньский музей – образец современности и лоска. Его монументальная навесная кровля своими очертаниями напоминает гигантский самурайский меч, покоящийся на самой большой в мире подставке. Пройдясь по его роскошным залам с кондиционированным воздухом, вы можете познакомиться с историей Шэньчжэня со времени его возникновения, когда на этом месте находилось рыбацкое поселение эпохи неолита, и до его расцвета в наши дни в качестве одного из самых великолепных быстрорастущих городов Южного Китая. Однако, как и почти во всех китайских музеях, вы не найдете здесь беспристрастного отражения событий китайской истории XX века. Тексты на стенах в напыщенных выражениях обличают отсталость Китая во времена императоров и рассказывают о выдающихся преобразованиях, произошедших в стране под руководством коммунистической партии.

Одна из табличек рассказывает о том, как в период Второй мировой войны в провинции Гуандун коммунисты организовали сопротивление японским захватчикам. «Жители Шэньчжэня под руководством КПК (Коммунистической партии Китая) оперативно сформировали вооруженные отряды для противостояния японским войскам», – гласит надпись. Со мной был китайский приятель, 30‑летний художник-оформитель, и мы вместе прочитали текст. Его реакция была неожиданной. Мой друг покачал головой, поцокал языком и проворчал: «Это неверно, с японцами в Гуандуне сражались не коммунисты, а националисты». Я был удивлен, так как прежде мне никогда не приходилось слышать, чтобы он рассуждал о политике, и мне казалось, что история его тоже не особенно интересует.

В Китае поверхностные впечатления часто обманчивы. Со стороны кажется, что люди совершенно аполитичны, но копните поглубже, и вы часто обнаружите страстную заинтересованность. Рядовые китайцы могут часами рассказывать о коррумпированности чиновников, жестокости полиции и роскошной жизни «князьков» – отпрысков высших партийных руководителей. Но вначале они должны убедиться, что вам можно доверять. Меня всегда поражает, что когда я впервые заговариваю со знакомыми китайцами о перспективах политического реформирования страны, я вижу в их глазах страх. Темное облако воспоминаний о событиях на площади Тяньаньмэнь, о жестоких мерах, предпринятых по приказу Дэн Сяопина, до сих пор тяжело висит над страной. Большинство людей хорошо понимает, что режим готов пойти на любые преступления, лишь бы уцелеть. И многие китайцы привыкли жить с опущенной головой. Они прекрасно знают, что властям ничего не стоит лишить их всего, что у них есть, и они не смогут себя никак защитить. Поэтому в противоположность боевому настрою обитателей Интернета они суперосторожны. Они научились осмотрительности. Мне кажется, что люди извне часто принимают осторожность за удовлетворенность или апатию. Хотя китайцы и не выходят на улицы с требованием соблюдения своих политических прав, подобно тому, как это происходит в странах Ближнего Востока, это вовсе не означает, что им безразлична свобода. Если в ответ на требование чего-либо люди получают жестокие побои, тот факт, что они перестают требовать, отнюдь не свидетельствует о том, что они перестают этого хотеть.

Можно понять, почему сторонники жесткой линии в коммунистической партии постоянно муссируют идею о том, что демократия западного стиля несовместима с традиционной китайской культурой. Политические реформы представляют собой угрозу для сплетенной ими непрочной сети власти и богатства. В этом нет ничего необычного. Одна и та же история повторяется во всех автократических режимах мира, от России до Саудовской Аравии. И повсюду в подобных местах можно слышать все те же оправдания репрессий вроде «культурных различий» и запугивание, что на смену существующему режиму может прийти что-то гораздо более страшное и представляющее угрозу для всего мира.

Как же все-таки объяснить живучесть этой идеи о безразличном отношении китайцев к демократическим ценностям? Почему мы видим столько апологетов китайской компартии, в то время как защитников автократов вроде Владимира Путина или Роберта Мугабе сравнительно немного? Я подозреваю, что отчасти тому виной простая неосведомленность. Некоторые из поборников компартии, по-видимому, были втянуты в орбиту партийного начальства и сочувственно настроенных представителей крупного бизнеса и находились в ней достаточно долго, чтобы искренне поверить, что технократическая компартия выражает волю всего народа. Еще одной причиной может служить впечатляющий рост китайской экономики. Мы привыкли ассоциировать экономический рост со свободным обществом, а не с автократией, поэтому если экономика Китая развивается, в стране не может быть по-настоящему диктаторского режима, не так ли? Еще одно объяснение, возможно, лежит в старом предрассудке относительно пассивности и раболепия, присущих китайцам от природы, подкрепляемом идеей о неизменности китайской политической традиции.

Какого же рода демократию выберут китайцы, даже если им вдруг предоставится такой выбор? В Китае можно встретить множество рядовых людей, искренне опасающихся, что одномоментное введение многопартийной системы и свободных выборов ввергнет страну в хаос. Некоторые интеллектуалы, такие как профессор Пекинского университета Ю Кэпин, ратуют за постепенный переход к новой системе. Они считают, что процесс реформирования должен начаться с демократизации внутри компартии и лишь затем распространиться на другие сферы, как, например, предоставление независимости судопроизводству. В таком режиме демократизация Китая произойдет исподволь, скрыто, подобно тому как это случилось с экономической либерализацией, начавшейся в 1978 году.

Многим эта идея кажется привлекательной. Можно понять страх людей перед возможными потрясениями, к тому же постепенный подход хорошо себя зарекомендовал. Благодаря инициированным Дэн Сяопином экономическим реформам Китай, несомненно, стал более свободной страной. Начиная с 1980‑х годов у китайских фермеров появилось право продавать излишки продукции, право переезжать в город и работать на фабриках, право менять место работы и переходить с одной фабрики на другую. Горожане теперь имеют право открывать свой бизнес, право ездить за границу в качестве туристов и посылать своих детей учиться в зарубежные страны. По сравнению с Западом это не полная свобода, однако вряд ли кто-нибудь из китайцев станет утверждать, что сейчас они менее свободны, чем тридцать лет тому назад. Так не может ли похожий процесс либерализации произойти теперь в политической сфере?

Выбор

Вечером 20 марта 1913 года в 10 часов 40 минут на шанхайской железнодорожной станции произошло покушение на жизнь Сун Цзяожэня, пуля попала ему в почку. Он скончался в больнице двумя днями позже. Вместе с ним умерла мечта о молодой китайской демократии. Несмотря на свою молодость, тридцатилетний Сун был уже ветераном в революционной борьбе за установление республики и вот-вот должен был получить высокие властные полномочия. Правая рука Сунь Ятсена в Народной партии, только что победившей на первых в истории Китая национальных выборах, Сун, как предполагалось, должен был стать первым демократически избранным премьер-министром новой республики.

Пробыв у власти всего лишь месяц, Сунь Ятсен в попытке удержать молодую республику от соскальзывания в пучину гражданской войны добровольно отказался от президентского поста в пользу бывшего командующего цинской армией Юань Шикая, пузатого мастера выживания с головой круглой, как пушечное ядро. Однако Сунь был полон решимости связать Юаню руки с помощью конституционного правительства и сильного парламента с целью предотвратить перерождение еще не окрепшей республики в диктатуру. Вероломное убийство молодого человека (совершенное, как считается, хотя это и не было доказано, по приказанию Юаня) расчистило препятствия на пути генерала к полному захвату власти. Юань быстро запретил Народную партию, распустил парламент и вынудил Суня покинуть страну из-за опасений за свою жизнь.

В том же году, позднее, известный американский ученый-политолог по имени Франк Гуднау явился в Китай в качестве консультанта по вопросам принятия новой республикой конституции. Гуднау пришел к заключению, что китайцы, к сожалению, просто не готовы к безоговорочной демократии; мнение, разделяемое ныне многими китайцами и иностранцами. Вместо этого до тех пор, пока Китай политически не созреет для демократии, он рекомендовал установление авторитарной конституционной монархии. «Присущее Китаю отсутствие дисциплины и пренебрежительное отношение к правам индивидуума, – пояснял он, – заставляет сделать вывод, что форма правительства, имеющего в себе многие присущие абсолютизму черты, должна сохраняться до тех пор, пока в стране не разовьется большее повиновение власти, пока не наберут силу общественное взаимодействие и уважение прав личности». Мало что могло бы порадовать Юаня больше, чем этот вердикт. Президент, размахивая заключением почтенного американского эксперта, объявил себя в 1915 году императором при, как он выразился, «громком одобрении народа». Честолюбивый старый деспот сменил военный мундир западного образца на пышные одеяния своих бывших цинских хозяев.

Тем не менее китайцы не проявили энтузиазма, вновь оказавшись подданными империи; в еще меньшей степени они были согласны терпеть над собой в качестве императора Юаня. Одна за другой провинции стали провозглашать свою независимость. Выяснилось, что народ вовсе не жаждал иметь рекомендованную Гуднау конституционную монархию с «чертами абсолютизма». Юаню пришлось отступить; он умер в 1915‑м, униженный и осыпаемый проклятиями. К этому времени для демократии было уже слишком поздно. Раздробленные части страны оказались во власти разнообразных военных командиров.

Сегодня перед китайскими демократами стоит трудный выбор. Стоит ли им надеяться на постепенное реформирование страны, согласившись с дальнейшим сосредоточением власти в руках компартии, подобно тому как некоторые прагматики когда-то молча признали продолжение империи Цин? Или же следует бороться за полное осуществление своих демократических прав, зная, что реформизм, как это уже не раз случалось, может предоставить реакционерам возможность подавить волю народа к свободе? Утешает при этом то, что на сей раз Китай сможет самостоятельно найти ответ на этот вопрос, не прибегая к снисходительным советам чужаков о том, для какого рода вольностей созрел китайский народ и нужна ли ему в принципе свобода.

Миф четвертый
В Китае лучшая в мире система образования

Каждое лето 7 июня в китайских мегаполисах воцаряется необычайная тишина. На стройплощадках умолкает строительная техника. Перекрываются дороги. Полицейские отключают сирены у себя в машинах. Даже водители такси в этот день ведут себя сдержанно и не сигналят изо всей мочи, как обычно. Сумевшая усмирить эти городские джунгли сила кажется порой даже более могучей, чем неугомонный дух китайского капитализма, имя ей – образование. В этот день выпускники школ сдают общегосударственный вступительный экзамен в университеты, называющийся «гао као». Ничто не должно помешать сконцентрироваться на задании миллионам 18‑летних школьников, заполняющих в это время актовые залы школ по всей стране.

«Гао као» в переводе недаром означает «высокий экзамен». Пугающей тенью маячит его перспектива, занимая огромное место в жизни каждой семьи. После длинного школьного дня ученики проводят вечера за зубрежкой, стараясь втиснуть как можно больше информации в свои усталые мозги. В преддверии экзамена многие родители снимают жилье рядом со школой, чтобы дети не тратили время на поездки между домом и школой и могли сэкономленные часы уделить учебе. Процветают всевозможные подготовительные курсы.

Не менее серьезно относится к экзамену правительство. Составителей экзаменационных вопросов селят отдельно на охраняемой территории, и их местонахождение держится в строжайшей тайне, чтобы предотвратить утечку информации. По этой же причине печатают экзаменационные билеты заключенные в тюрьмах. И горе ученику, пойманному во время экзамена за списыванием! Его не только отстранят от экзамена, но и в будущем никогда не разрешат пересдачу. Его имя попадет в общегосударственный черный список, с которым всегда могут свериться работодатели.

С каждым годом крайности, на которые идут ради хороших результатов экзамена дети, их родители и учителя, становятся все более поразительными. Несколько лет назад в печати появились фотографии класса в провинции Хубэй, на которых склонившимся над учебниками школьникам через внутривенные капельницы вводят стимулирующие умственную деятельность аминокислоты. Имеются также сообщения об ученицах из города Тяньцзинь, принимающих контрацептивные таблетки с целью отсрочить менструации из-за страха, что в противном случае они не смогут полностью сконцентрироваться во время «гао као». В борьбе с переутомлением учащихся шанхайским школам приказали ограничить количество задаваемой на дом работы. Нам часто кажется, что эти массовые жертвы на алтарь образования, эта одержимость по поводу официальных экзаменов, этот непомерный нажим со стороны родителей – всего лишь особенность китайской культуры. Многие полагают, что эта традиция уходит корнями во времена Конфуция, что ею можно во многом объяснить переживаемое сейчас страной экономическое возрождение.

С давних времен путешественники выражали изумление перед обычаем китайцев заставлять своих детей отдавать все силы учебе. Испанский миссионер XVII века Доминго Наваррете отмечает, что школьникам в Китае разрешается играть только восемь дней в году и что у них «вообще нет каникул». Как мы уже видели, в Китае был изобретен суперзначимый, состязательный, стандартизованный экзамен. На протяжении столетий императоры отбирали ученых, из которых формировался класс чиновников, получивших от иностранцев название «мандарины»; отбор производился на основании результатов, показанных ими на официальных экзаменах, требованием которых было безукоризненное знание классических конфуцианских текстов. Эти экзамены заронили в почву китайской цивилизации семена глубокого уважения к учености, семена, из которых с той поры выросли могучие деревья.

По-видимому, строгости, связанные с «гао као» наших дней, во многом связаны с системой императорских экзаменов прошлого. В прежние времена экзаменующихся запирали в маленьких кирпичных кельях, где не было ничего, кроме стола и скамьи. В 10 утра им давали вопрос, и к закату им следовало написать сочинение длиной в 2000 иероглифов. Испытания продолжались три дня. Требования были неимоверно высоки: соискателям надо было безукоризненно знать тексты, состоящие приблизительно из 430 000 иероглифов. Количество успешно выдержавших экзамен обычно не превышало 1 процента и лишь в особо удачные годы достигало 2 процентов. Многие сдавали экзамен годами, но так и не добивались успеха. Попадались длиннобородые старцы, продолжавшие сдавать экзамен в надежде, что их в высшей степени формализованное «восьмичленное сочинение» в конце концов признают удовлетворительным. Однако более распространенным настроением было отчаяние. Молодые люди сходили с ума под бременем усилий, необходимых, чтобы прорваться сквозь препоны ученой бюрократии; примером может служить уже встречавшийся нам в первой главе вождь Тайпинского восстания Хун Сюцюань. Хун четырежды провалил «гао као» тех дней, после чего пришел к заключению, что он является младшим братом Иисуса Христа, и поднял мятеж против Цинской династии.

Тем не менее, при всей своей мучительной суровости, экзамен представлял собой инструмент продвижения по социальной лестнице. Бедный, не имеющий связей парень из провинции, прилежно учась и успешно сдав экзамен, мог стать чиновником. Позиция мандарина давала неуязвимую экономическую защищенность, и, таким образом, учеба и образование служили ключом, который в принципе мог открыть врата в более благополучную жизнь. Веками «китайской мечтой» была надежда стать частью этой ученой иерархии. Ради этого сельские общины напрягали силы и собирали средства. Деревенские жители работали на «полях для ламп и книг», называвшихся так потому, что на деньги, полученные от продажи урожая с этих полей, покупались лампы для освещения помещений, в которых по вечерам занимались подающие надежды местные ребятишки. Линь Цзэсюй, герой борьбы за национальную независимость Китая, в XIX веке давший отпор экономическому натиску Великобритании, так описывал вдохновенно учившихся селян: «Морозными днями и нескончаемыми ночами, в ветхом домишке из трех комнат, под сердитое завывание северного ветра, при свете единственной висящей на стене лампы, стар и млад, мы сидели рядом за чтением и рукоделием… пока ночь не сменялась утром».

Экзамен был абсолютно справедливым и беспристрастным, то есть у богатых не было возможности с помощью взяток проложить себе путь к успеху. Как будто в предвидении сегодняшних антикоррупционных мер, каждая работа представлялась на проверку анонимно, переписанная перед этим писцами, чтобы экзаменаторы не могли по почерку определить личность соискателя.

На многих иностранцев, включая Вольтера, система китайского образования производила глубокое впечатление, особенно тот факт, что чиновников выбирали исключительно на основании их академических успехов, а не богатства и семейных связей. Ральф Уолдо Эмерсон восхищался тем, что в Китае образование являлось «не допускающим исключений паспортом» для восхождения по социальной лестнице. А в 1847 году британский дипломат в Кантоне Томас Тэйлор Медоуз зашел и вовсе далеко в своем утверждении, что Китайская империя обязана своей не имеющей равных долговечностью экзаменационной системе. По этому поводу он писал: «Длительное существование Китайской империи обусловлено исключительно использованием принципа, согласно которому… правительство должно состоять из людей, выбранных благодаря их достоинствам и талантам, и только на этом основании им присваивается высокий ранг и они наделяются властью, соответствующей занимаемому ими посту».

Медоуз считал, что британское правительство должно позаимствовать у китайцев систему отбора высших правительственных чиновников. И ему не пришлось ждать слишком долго. В 1855 году была основана Комиссия государственной службы. Одной из главных ее рекомендаций было введение стандартизованного экзамена, результаты которого оценивались независимыми экзаменаторами и к которому допускались все желающие. В самом сердце могущественной Британской империи теперь можно было обнаружить частичку Китая.

Некоторые британцы и поныне зачарованы примером академических успехов школьников в странах Востока. В 2010 году британский госсекретарь по вопросам образования Майкл Гоув опубликовал газетную статью, в которой он буквально захлебывается от энтузиазма по поводу качества системы школьного образования, которую он наблюдал во время своего ознакомительного визита в Китай: «В одной из пекинских школ мне вручили толстую книгу с иероглифическими текстами, среди которых время от времени попадались вставки на английском. «Это учебник?» – спросил я. «Нет, – ответили мне, – это сборник научных статей, опубликованных в научных журналах людьми из нашей школы». «Вот это да! – воскликнул я. – Ваши учителя, как видно, очень образованны, если они в состоянии регулярно публиковать свои новые труды в научных журналах». Мне ответили, что статьи не были написаны учителями. Это были домашние задания, выполненные школьниками».

Гоув вернулся домой с заключением, что «школы на Дальнем Востоке выпускают учащихся, по уровню во всем превосходящих наших собственных школьников».

Британский госсекретарь по вопросам образования в своих выводах отнюдь не одинок. Сэра Гаши, оксфордская студентка, преподававшая в Китае английский язык, суммирует свои впечатления в студенческой газете за 2011 год, где она пишет, что «китайские студенты демонстрируют рабочую этику, исполненную такой преданности учебе, упорства и самодисциплины, что, честно говоря, мне стыдно не только за британских студентов вообще, но и за нас, учащихся в Оксфорде».

С подобным комплексом неполноценности можно встретиться и в Америке. Марго Ландман, директор программы по учительскому обмену, существующей в рамках Национального комитета по американо-китайским отношениям, была в числе первых американцев, преподававших в Китае в конце 1970‑х. Она отмечает «невероятную мотивацию китайских детей в учебе, несопоставимую с отношением, которое мы наблюдаем у наших ребят». Китайских школьников отличает жажда самоусовершенствования, но и качество их обучения также лучше благодаря неустанной работе учителей. Сэра Нисбет, в прошлом возглавлявшая Британскую службу по контролю за проведением экзаменов, Ofqual, говорит, что «если мы обнаруживаем, что у ученика «нет способностей к математике», логическим следствием этого бывает, что он или она попросту бросает изучение предмета. На Востоке учителя и школьные товарищи окажут ему дополнительную помощь, и сам ученик не отступит, а удвоит усилия, чтобы справиться с трудным предметом».

Складывается впечатление, что практически каждый западный специалист в области образования возвращается после визита в Китай с твердой верой в превосходство китайской системы образования.