Текст книги "Истории, рассказанные в темноте (ЛП)"

Автор книги: Барри Пейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

   Понедельник, 10 октября. Сегодня меня терзало страшное, но одновременно самое необычайное искушение. Я благодарю Бога, что Он помог мне успешно справиться с ним, но сам тот факт, что подобное искушение могло терзать меня, настораживает.

   Вторник, 11 октября. Сегодня утром викарий пригласил меня к себе. В следующее воскресенье он прочитает и утреннюю, и вечернюю проповеди. Он сказал, что я выгляжу нездоровым, ему кажется что я несколько переусердствовал и будет правильным дать мне небольшой отдых. Думаю, он прав. Он и в самом деле очень добрый человек. На следующей неделе я уеду. А сегодня... сегодня весь день меня опять терзало дьявольское искушение. Я уже почти было собрался поведать о нем викарию, и только стыд удержал меня. Я почти не сплю, но стоит только задремать, как я вижу один и тот же сон. Я вижу огни несущегося экспресса, все ближе и ближе...

   Среда, 12 октября. Сейчас все случится. Это должно случиться, и дальнейшее сопротивление было бы ошибкой. Я считаю, что выступаю воплощением Божьей воли, что я должен это сделать, и до тех пор, пока я этого не сделаю, мне не обрести покоя. Вчера поздно вечером (или сегодня рано утром?), не будучи в состоянии заснуть, я встал и вышел из дома. Велосипед я брать не стал. Всю дорогу до той самой точки на путях я преодолел бегом. Там лежит груда тяжелых шпал. Около самых путей, на дне кювета, и оттуда на некотором расстоянии можно заметить идущий поезд. Из расписания я знал, что свободного времени у меня предостаточно. Я положил на рельсы шесть шпал, когда услышал шум поезда, но это оказалось ложной тревогой. Я таскал их одну за другой, а потом снова услышал шум, и это уже не было ошибкой. Я увидел огни, точно такие, какие видел во сне. Мне стыдно, но у меня не хватило силы духа увидеть все до конца. Я пытался себя заставить – но не смог. Я перебежал насыпь, потом несколько участков. Увидел каких-то прохожих и спрятался за изгородь. Я знал, что они ищут меня. Я лежал, стараясь сдерживать тяжелое дыхание, и боялся, что они меня услышат, но они не услышали. Я вернулся домой еще затемно, и никто не слышал ни как я выходил, ни как я возвращался. Все в порядке.

   После описанного выше, в среду я присутствовал на вечерней службе. Викарий собирается выступить с обращением. В последний момент я почувствовал, что я должен выступить с проповедью и поведать собравшимся о том уроке, который преподала нам эта страшная авария. Я подошел к викарию и попросил у него разрешения выступить. Он отказал мне. Тогда я заявил, что все равно выступлю с проповедью, и что если он попытается мне помешать, то действовать будет на свой страх и риск. Но потом все предстало передо мной в ином свете, и я попросил у него извинения. И все-таки, я собираюсь поведать всем людям свое мнение по этому вопросу, но так как лишен возможности сделать это в церкви, то отправлюсь туда, где они собираются для отдыха. Кстати, не забыть бы договориться о публикации в завтрашних новостных колонках...

СЛУЧАЙ С ВИНСЕНТОМ ПИРУИТОМ

   Смерть Винсента Пируита, мирового судьи из Эллердон Хауса, графство Бэкингемшир, при определенных обстоятельствах вызвала бы не больше интереса, чем смерть обычного добропорядочного джентльмена. Обстоятельства его смерти были, однако, таковы, что, хотя в настоящее время они давно уже позабыты, вызвали поначалу множество толков, и на некоторый срок привлекли к ней внимание. Это был один из тех случаев, которые будоражат воображение в течение года, а затем забываются и помнятся только в том месте, где они происходят. Самые сенсационные обстоятельства этого дела вообще не стали достоянием общественности. Я изложу их здесь без всякого преувеличения.

   Мистер Пируит был обычным представителем своего времени, ничем особо не выделяющимся, добрым малым, не хватающим, что называется, звезд с неба. Он был весьма предан своей жене, замечательно красивой женщине, бывшей на пятнадцать лет моложе его, и, не смотря на многие положительные черты, не лишенной некоторых недостатков, к которым относилась, прежде всего, питаемая слабость к восхищенным взглядам мужчин, что приводило, как следствие, к довольно откровенному флирту. Она весьма искусно водила за нос мужчин, но искренне возмущалась, когда они, наконец, становились жертвами собственного заблуждения. Мужа ее никогда особо не тревожила эта ее легкомысленность, он был совершенно уверен в ее благоразумии. Но если он не выказывал никаких признаков ревности, то она, – о, она ревновала бы его до безумия! И это, вне всякого сомнения, могло бы стать причиной многих неприятностей, если бы у нее были хоть малейшие основания для подозрений, но он никогда не давал повода усомниться в себе. Можно сказать, что, помимо жены, женщины его не интересовали. Подозреваю, что раз или два она все же пыталась выяснить отношения по поводу какой-нибудь нелепости, но ничем серьезным это не закончилось, и между ними никогда не происходило серьезных размолвок.

   Когда она, после продолжительной болезни, скончалась, Пируит написал мне и попросил приехать к нему в Эллердон на похороны и остаться с ним, по крайней мере, на несколько дней. Он остался совсем один, а я был его старым другом. Ненавижу бывать на похоронах, но я был его лучшим другом, а кроме того, дальним родственником его жены. У меня не было выбора, и я поехал.

   На похороны в дом собралось много людей, но, после церемонии прощания с усопшей на местном кладбище, все они разъехались. Тяжелая атмосфера, царившая в доме, казалось, немного развеялась. Слуги (как известно, слуги всегда более эмоциональны) время от времени впадали в мрачное состояние, в особенности Уильямс, прислуживавший мистеру Пируиту, но сам мистер Пируит держался превосходно. Он говорил о жене с большой любовью и искренним сожалением, и все же позволял себе отвлекаться на посторонние темы. За обедом он несколько раз заговаривал о политике и о своих обязанностях мирового судьи, и, конечно же, поблагодарил меня за то, что я откликнулся на его просьбу приехать в Эллердон. После ужина мы расположились в библиотеке, обставленной хорошей дорогой мебелью, впрочем, без малейшей претензии на вкус. На стенах висело несколько более-менее сносных пейзажей и его собственный портрет в судейской мантии, насколько мне помнится. Он почти ничего не ел за обедом, однако выпил много вина, не оказавшего, впрочем, на него почти никакого воздействия. Темой нашего разговора, естественно, была его жена, и тут я допустил оплошность. Заметив на его письменном столе телефонный аппарат Эриксона, я сказал:

   – Я и подумать не мог, что телефонизация проникла и в ваше захолустье.

   – Да, – ответил он. – Сейчас они появляются повсеместно. Я установил один аппарат чтобы иметь возможность общаться с женой как только она заболела; ее комната находится в другой части дома выше этажом.

   В этот момент телефон резко зазвонил.

   Мы взглянули друг на друга. Я сказал с глупым видом, который иногда появляется у людей, застигнутых внезапным испугом:

   – Наверное, в комнате есть кто-то из слуг, и он хочет переговорить с вами.

   Он встал, подошел к аппарату и показал мне свободно болтавшийся конец шнура.

   – Я отключил его сегодня утром, – произнес он, – кроме того, дверь комнаты моей жены заперта, и никто не может в ней находиться.

   Цвет лица его напоминал цвет серой промокательной бумаги; я, вероятно, выглядел не лучше.

   Снова прозвенел звонок – длинный и резкий.

   – Вы не собираетесь на него ответить? – спросил я.

   – Ни за что, – твердо ответил он.

   – В таком случае, – сказал я, – я сам на него отвечу. Это какой-то глупый трюк, шутка самого низкого пошиба, и вам, вероятно, вскоре придется уволить одного или нескольких из ваших слуг.

   – Никто из моих слуг на такое не способен. Кроме того, разве вы не видите, что это просто невозможно? Аппарат отключен.

   – И тем не менее, он звонит. Я отвечу.

   Я поднял трубку и спросил:

   – Кто это?

   Голос, ответивший мне, высокий, отрывистый, не мог принадлежать никому, кроме миссис Пируит.

   – Прошу тебя, – произнес голос, – сообщи моему мужу, что я жду его завтра.

   Я продолжал слушать. Больше не было произнесено ни единого слова.

   Я спросил: – Ты здесь? – но не получил ответа.

   Я обратился к мистеру Пируиту.

   – Возможно, – сказал я, – виной всему атмосферное электричество, неким таинственным образом повлиявшее на телефонный аппарат. Должно быть, существует масса простых правдоподобных объяснений; думаю, к утру все прояснится.

   В ту ночь он рано лег спать. Весь следующий день я не отпускал его ни на шаг. Мы вместе гуляли, и каждую минуту я ожидал чего-то страшного, но ничего не случилось. Весь вечер я ожидал от него жалоб на слабость или боли, – ничего подобного также не случилось. Когда, около десяти часов, он извинился и, пожелав мне спокойной ночи, поднялся к себе, будто гора свалилась у меня с плеч. Он поднялся к себе и позвонил Уильямсу.

   Остальное вам хорошо известно. Причиной внезапного помешательства слуги, по всей видимости, явилась смерть миссис Пируит. Войдя в спальню своего хозяина с заряженным револьвером в руке, он выстрелил ему прямо в сердце. Насколько мне помнится, этот случай упоминается в некоторых учебниках по судебной психологии.

ДНО ПРОПАСТИ

   За триста шестьдесят два года до рождества Христова, на римском Форуме разверзлась пропасть, и прорицатель изрек, что она не закроется до тех пор, пока в нее не будет брошена самая большая драгоценность Рима. Едва он это произнес, как на Форуме перед собравшейся толпой появился юноша, именем Меттус (или Меттиус) Курций, на коне, в полном боевом доспехе, и воскликнув, что у Рима нет ничего дороже, чем его мужественные воины, ринулся в пропасть, которая немедленно сомкнулась. Это событие, подобно большинству легенд древнего Рима, подвергалось серьезной критике. Возможно, те, кто слишком доверчив, изменят свое мнение, ознакомившись с тем, что не было известно прежде – что случилось на дне пропасти.

   Курций и его лошадь не пострадали при падении, и достигли дна в том же положении, в каком были наверху, то есть лошадь внизу, всадник на ней. Но едва лошадь сделала несколько быстрых шагов, как ноги ее подогнулись, она упала и испустила дух. Курций, несколько потрясенный, но не получивший ни малейшего повреждения, присел на павшее животное и огляделся, нет ли каких признаков обратного пути. Взглянув наверх, он обнаружил, что края пропасти сомкнулись не полностью, и сквозь трещину проникает дневной свет. Пещера, в которой он оказался, светилась каким-то странным зеленоватым светом, и вдруг, из какого-то углубления, донесся голос, поразивший юношу. Голос спросил:

   – Ты не ушибся?

   – Нет, – отвечал Курций. – Я и не думал, что здесь внизу кто-то есть. Ты удивил меня. Выходи, и дай мне взглянуть на тебя.

   – Нет, спасибо, – сказал голос. – Скажи, ты и в самом деле верил что умрешь, когда прыгал в пропасть?

   – Конечно.

   Голос рассмеялся, мелким противным смехом.

   – Ты такой же как все. Ты будешь умирать медленно, от удушья, по мере того как в пещере кончится воздух.

   – В таком случае, ждать нечего, – произнес Курций. – У меня прекрасный меч и пара кинжалов. Я прихватил их с собой как раз для такого случая. Вопреки ожиданию, я не умер, и если мы приложим все усилия, то вскоре выберемся отсюда.

   – Благодарю, – отозвался голос, – но я ничего прилагать не собираюсь. Я вообще не из людского рода. Мне не нужен воздух, которым вы дышите. Я даже не думаю, что все прекрасное сосредоточено во внешнем мире. Поэтому я живу здесь. А ты – ты должен умереть. Извини, но помогать тебе я не стану. Ты угодил в расставленную мною ловушку, и если ты один из лучших представителей внешних жителей, то это только подтверждает мое невысокое мнение о них.

   – Что значит расставил ловушку? – спросил Курций.

   – Ну... это я разверз пропасть, заранее зная, что именно по этому поводу скажут ваши глупые прорицатели. Мне было интересно, кто именно послужит жертвой. Возможно, это были бы девы-весталки. Они бы воскликнули: «Чистота и преданность!», вместо «Оружие и мужество!», и, конечно же, заслужили бы громкие рукоплескания. Возможно, это была бы какая-нибудь пожилая римская матрона, которая заявила бы, что у Рима нет ничего более ценного чем нежная материнская любовь. Или мог бы быть сам прорицатель, или еще кто. Но появился ты, а я почти ничего о вас не знаю. Оружие? Что пользы в этих странных бронзовых штуковинах, которыми подобные тебе люди увешивают себя? Мужество? Но почему? Разве у всех людей есть мужество?

   – У меня есть, – спокойно сказал Курций, – я думал, что умру, и я готов умереть.

   – Минутная слабость, – возразил голос, – минутное опьянение, когда толпа воет от восторга и рукоплещет. Ты получил этот восторг сполна. Теперь ты снова трезв, и не хочешь умирать за всех. Человек, который способен умереть в одиночестве, медленно и страшно, безусловно смелый человек. Но в тебе смелости не больше, чем в куске потертого каната. Ты бел как мел.

   – Это от зеленого света, – возразил Курций.

   – Вздор! – отозвался голос. – Зеленый свет не заставляет человека трястись, не так ли?

   – Я еще не пришел в себя после падения, – сказал Курций. – Впрочем, я не хочу более оставаться здесь и спорить с тобой, я собираюсь осмотреть пещеру. Где-то ведь должен быть выход.

   – Нет, – произнес голос, – но ты можешь поискать.

   – Но я не могу умирать, как крыса в мышеловке, – нетвердым голосом сказал Курций.

   И он отправился на поиски. Он заглянул в углубление, откуда, как казалось, исходил голос, и ничего не нашел. Пещера была огромной. В течение многих часов он бродил по ней, заглядывая во все уголки, но ни через одну трещинку, ни через одно отверстие не пробивался ни малейший лучик света. В конце концов, измученный и голодный, он бросился на пол пещеры и почти сразу же голос, молчавший все это время, раздался снова.

   – Голоден?

   – Да, я измучен голодом, – дрожащим голосом произнес Курций. – Я хочу пить. У меня во рту так пересохло, что я едва могу говорить. И не похоже, чтобы в этой проклятой пещере нашлась хоть капля воды.

   – Ты прав, – подтвердил голос, – и ни единой крошки еды, за исключением лошади, но я не думаю, что ты снова сможешь ее найти. Можешь попробовать поискать, если угодно. Мое мнение изменилось, теперь я склонен полагать, что ты умрешь не от удушья, а от голода. Это быстрее, чем я рассчитывал, но мне придется с этим смириться.

   – Но я не могу умереть так, – рыдал Курций.

   – Оружие и мужество, – произнес голос, – те две вещи, которые в Риме ценятся превыше всего. Ступай, мой мальчик; это последнее, что у тебя осталось.

   Тогда Курций выхватил меч и отправился на поиски говорившего, желая убить его. Но не нашел. Он снова принялся осматривать пещеру. Прошло несколько часов, слабость стала такой, что он не мог двигаться дальше. Его охватило какое-то подобие сна, а когда он проснулся, то увидел, что его оружие исчезло.

   – Где мой меч? – воскликнул он.

   – Я взял его, – отозвался голос, – ты хочешь получить его обратно? Зачем?

   – Чтобы убить себя, – сказал Курций.

   – Если я верну тебе твой меч, ты признаешь, что вел себя как пьяный театральный актеришка?

   – Да.

   – И что ты трус и умираешь смертью труса?

   – Да.

   Меч сорвался откуда-то с потолка пещеры и с лязгом упал у ног героя.

   Он поднял его и стиснул зубы.

КОНЕЦ ЗРЕЛИЩА

   Это была небольшая деревня в крайней северной части Йоркшира, в трех милях от железнодорожной станции на короткой ветке. Про нее нельзя было сказать, чтобы в ней кипела жизнь; вполне самодостаточная, она спряталась среди холмов, окружавших ее со всех сторон и скрывавших от всего остального мира. И все же, подобно большим городам, люди здесь рождались, жили и умирали, и, опять же подобно жителям больших городов, время от времени нуждались в каких-нибудь развлечениях. Иногда в школе ставились представления, иногда мастера исполнения на ручных колокольчиках или фокусники навещали эти места, но им зачастую оказывали не самый лучший прием. «Что фокусники, что музыканты, – говорили с печалью в голосе самые благоразумные, – разве они понимают толк в настоящих развлечениях?» Но даже эти самые благоразумные несколько оживились, когда летней порой несколько фургонов расположились на пустыре, примыкающем к кладбищу. Открылись балаганы с увеселениями, на пару дней ставшие самым популярным местом в деревне. Понятно, это не были славные балаганы старых времен; вовсе нет. Увы, многое в деревнях утратило прелесть старых времен.

   Первый день увеселений подходил к концу. Было уже половина одиннадцатого ночи, а в одиннадцать балаганы закрывалась до утра. Эти последние полчаса были самыми удачными для организаторов. Карусель была переполнена, владелец кинетоскопа не успевал собирать полупенни, хотя и не так быстро, как владелец другого, несколько отталкивающего, зрелища. Этому немало способствовала надпись на холсте, которая гласила следующее: ПОПУЛЯРНАЯ НАУЧНАЯ ЛЕКЦИЯ, Вход свободный.

   В одном конце шатра расположился стол, накрытый красным сукном, на нем стояли бутылки, коробки, реторты, лежали пучки каких-то засушенных трав, большая книга и человеческий череп. За столом сидел лектор, старого возраста, с тонкими чертами лица серого цвета, одетый в пестрый халат. Он излагал свои мысли уверенно и многословно, казалось, его рвение и малый объем шатра раскалили атмосферу, и он часто вытирал капли пота, стекавшие по лбу.

   – Я собираюсь поведать вам секрет, – говорил он четко и со знанием дела, – известный немногим посвященным; полагают, что он достался нам от восточных мудрецов, о которых говорится в Священном Писании.

   Он наполнил водой две пробирки, бросил в одну сине-зеленые кристаллы, а в другую несколько желтых. Говорить он не переставал, цитируя обрывки латинских авторов, рассказывая разные истории, делая полупрозрачные намеки, наконец снова обратил внимание на пробирки, вода в которых к этому времени совершенно обесцветилась. Он поочередно вылил их в широкий плоский сосуд, и смесь сразу же приобрела темный, коричневато-фиолетовый цвет. Он бросил в сосуд что-то, что вспыхнуло, едва коснувшись поверхности.

   Такие трюки пользуются неизменным успехом; аудитория находилась под впечатлением и не сразу поняла, что старик тем временем сменил тему и заговорил о жизни. Казалось, он знал о жизни все, самое удивительное и неправдоподобное. Он изготовил таблетки, творящие чудеса, и может осчастливить ими желающих, продавая в коробках по шесть пенсов или один шиллинг, в зависимости от количества. Четыре коробки были куплены сразу, и он уже собирался вернуться к своей сколь классической, столь и анекдотичной постановке, когда вперед протиснулась женщина. Это была очень бедная женщина. Не может ли она купить коробку чудотворных таблеток за полцены? Ее сын плох, очень плох. Не будет ли он добр...

   Он прервал ее сухим, кашляющим голосом:

   – Женщина, я никогда не бываю добр, даже к самому себе.

   Тем не менее, приятельница сунула ей в руку несколько монет, и она взяла две коробки.

   Было уже за полночь. Яркие огни на пустыре погасли. Усталые владельцы увеселений уснули. Надгробия на кладбище отсвечивали белым в ярком лунном свете. У входа в свой маленький шатер, на ящике, сидел старик-шарлатан и курил глиняную трубку. Халат он снял и остался в рубашке, черной, поношенной. Что-то привлекло его внимание – ему показалось, что он услышал звуки рыданий.

   – Забытый Богом мир, – пробормотал он вслух. Помолчав немного, он снова заговорил: – Нет, я никогда не был добр даже к самому себе, хотя, думаю, что все-таки был, или что... нет, мне не следует туда идти, и я туда не пойду.

   Он вынул трубку изо рта и сплюнул. Странный звук повторился; затем еще раз; он встал и отправился в ту сторону, откуда он доносился.

   Да, это было здесь. Звук доносился из фургона, стоявшего поодаль других, в тени деревьев. Этот фургон был ярко окрашен, к двери шла цепочка следов. Он вспомнил, что днем один раз проходил мимо него. Было очевидно, что внутри фургона кто-то есть – и этот кто-то нуждается в помощи. Старик осторожно постучал в дверь.

   – Кто здесь? Что случилось?

   – Ничего, – прерывающимся голосом ответили изнутри.

   – Вы женщина?

   Послышался странный и страшный смех.

   – Я не мужчина и не женщина – я зрелище.

   – Что вы хотите этим сказать?

   – Взгляни на фургон с другой стороны, и ты все увидишь сам.

   Старик обошел фургон и при свете двух спичек рассмотрел часть рисунка на грубом холсте, служившем фургону одновременно и крышей, и стенами. Спички выпали из его рук. Он вернулся и тяжело присел на ступеньки фургона.

   – Вы не похожи на это, – сказал он.

   – Нет, я гораздо хуже. Я не одеваюсь в прекрасные одежды, и мое ложе – не диван, обитый малиновым бархатом. Я полураздета, у меня есть угол в этом проклятом фургоне, а мой хозяин избивает меня. А теперь уходи, или я открою дверь и ты увидишь, какова я на самом деле. Мой вид ужасен, и, увидев меня, ты вряд ли сможешь спокойно уснуть.

   – На свете нет ничего, что могло бы меня испугать. Я бывал дураком, но я никогда не боялся. Но какое право имеет ваш хозяин так обращаться с вами?

   – Он мой отец, – громко произнес голос; затем вновь послышались рыдания; затем слова: – Это ужасно; я могла бы терпеть дальше – сколько-нибудь – если бы у меня оставалась надежда, что что-то изменится к лучшему; но я больше ни на что не надеюсь. Мой разум говорит мне, что я женщина, мои чувства убеждают меня, что я женщина, но я не женщина. Я – зрелище. Меня окружают животные, они говорят со мной, они прикасаются ко мне!

   – Есть выход, – спокойно сказал старик, немного помолчав. Он что-то решил про себя.

   – Я знаю – но я не смею – у меня нет этого.

   – Вы могли бы выпить нечто – нечто, что не причинит вам боли?

   – Да.

   – Вы совершенно одна?

   – Да; мой хозяин в деревне, в гостинице.

   – Подождите минуту.

   Старик вернулся к себе в фургон и пошарил среди реактивов. При этом он бормотал что-то о добрых делах. Когда он вернулся к двери, в руках у него был бокал с бесцветной жидкостью.

   – Откройте и возьмите вот это, – сказал он.

   Дверь приоткрылась. Тонкая рука схватила бокал и тут же исчезла. Дверь закрылась, и голос произнес:

   – Это будет легко?

   – Да.

   – Тогда прощай. За твое здоровье...

   Старик слышал, как упал на деревянный пол и разбился бокал; затем вернулся на коробку к своему фургону и закурил.

   – Никуда больше не пойду, – вслух пробормотал он. – Я ничего не боюсь – даже результатов моего самого доброго дела.

   Он прислушался.

   Из фургона не доносилось ни звука. Вокруг стояла тишина. Далеко на востоке с новой зарей загорался новый прекрасный летний день.

БЕССМЕРТНОЕ СУЩЕСТВО

I

   Владелец Манстейта беспокойно прохаживался взад и вперед по украшенной дубовыми панелями столовой. По всей длине ее, с равномерными промежутками, размещались четыре серебряных подсвечника, однако их света не хватало, и в помещении царил полумрак. Едва виднелся портрет белокурого мальчика с печальным и задумчивым выражением лица, висевший на одной из стен, и высокая пивная кружка, от крышки которой свет отражался. Когда к портрету подошел сэр Эдрик, стало видно его лицо и фигура. Смелое и решительное лицо с выдающимся подбородком, взгляд, выражающий волю и страстность. В глазах ясно читалось бурное прошлое. Но даже теперь, сходство пожилого джентльмена с портретом белокурого мальчика было несомненно. Сэр Эдрик на мгновение остановился перед картиной и внимательно посмотрел на него; сильные загорелые руки он держал за спиной, его могучие плечи были чуть наклонены вперед.

   – Все, что я имел, – пробормотал он еле слышно, – все, что имел!

   И снова принялся ходить взад и вперед. Огонь свечей слабо отражался на полированном дереве стола. Уже около часа сэр Эдрик ждал, прислушиваясь, не раздастся ли какой-нибудь звук из комнаты наверху или с широкой входной лестницы. Прежде доносились женский плач, быстрые резкие голоса, топот шагов. Но за последний час до него не донеслось ни звука. Неожиданно он остановился и опустился на колени около стола.

   – Боже, я никогда не вспоминал о Тебе! Ты знаешь, почему – Ты знаешь, что своим ужасным поведением и жестоким обращением я поистине убил Элис, мою первую жену, хотя врачи и утверждали, что причиной тому – болезнь, истощившая ее силы. Тебе ведомо, что здесь, в Манстейте, все ненавидят меня – и это справедливо. Но они считают, что я просто сошел с ума, а это не так, ведь они не знают, каков я на самом деле. Я же всегда знал об этом, но мне было все равно, пока я не полюбил, – и, о Господи, призри на меня ныне!

   Он на мгновение приоткрыл глаза, окинул суровым взглядом комнату, снова закрыл. И продолжал:

   – Я ничего не прошу для себя, о Боже, я не предлагаю Тебе сделку. Все те наказания, что Ты уготовал мне, я буду сносить безропотно; что Ты ни повелишь мне сделать, я все исполню. Отнимешь ты жизнь у Евы, или сохранишь, – никого и никогда я не любил кроме нее – но пусть этой ночью у нее все будет хорошо. В знак своего раскаяния, я приму причастие Твоим телом и Твоей кровью. И моего сына, единственного нашего ребенка с Элис, я заберу из Челлонси, куда я отправил его, не будучи в состоянии видеть, и стану для него истинным отцом. И все, что в моих силах, я постараюсь восстановить по-прежнему и тем искупить свою вину. Слышишь Ты меня, или нет, но это должно быть сделано. И нет у меня иной молитвы, кроме этой: Боже милосердный, Боже прощающий, сделай Еву счастливой, дай ей мир после боли и опасности родов. По Твоей всеобъемлющей доброте, Твоему великому милосердию, Боже!..

   Возможно, эта жалкая молитва в неурочное время прозвучала более искренне, чем любая другая. Тем не менее, можно смело сказать, что она осталась без ответа.

   Сэр Эдрик поднялся на ноги. Еще раз прошелся по комнате. Он был опустошен, он впал в состояние, которое всегда презирал. Его губы и горло пересохли. Он взял серебряную кружку и поднял крышку; здесь оставался глинтвейн, с плававшим кусочком печенья, в форме сердечка.

   – За здоровье Евы и ее ребенка, – произнес он и выпил все до последней капли.

   Послышался шум. Он поставил кружку и отчетливо услышал, как наверху быстро открылись и захлопнулись две двери. Затем медленные, нерешительные шаги на лестнице. Сэр Эдрик больше не мог ждать. Он распахнул дверь в столовую, и тусклый свет проник в темноту за ее пределами.

   – Дэннисон, – произнес он прерывающимся шепотом, – это вы?

   – Да, да, это я, сэр Эдрик.

   Мгновение спустя доктор Дэннисон вошел в комнату. Он был очень бледен, пот ручьями лил с его лба, галстук сбит на бок. Это был старый худощавый человек, державшийся весьма достойно. Сэр Эдрик пристально смотрел на него.

   – Она умерла, – произнес он тихим спокойным голосом, чего доктор Дэннисон никак не мог ожидать.

   – Двадцать врачей, да что там, тысяча врачей не смогли бы ей помочь, сэр Эдрик. У нее... – И доктор разразился какими-то непонятными медицинскими терминами.

   – Дэннисон, – все так же спокойно и тихо произнес сэр Эдрик, – почему вы так взволнованы и обеспокоены? Вы же врач, неужели вам никогда не приходилось глядеть в глаза смерти? Душа моей жены теперь с Богом...

   – Да, – пробормотал Дэннисон. – Она была хорошей, прекрасной, святой женщиной.

   – Кроме того, – продолжал сэр Эдрик, подняв глаза к потолку, словно мог видеть сквозь перекрытия, – тело ее сейчас покоится на кровати, и лицо ее спокойно. Чего же боитесь вы?

   – Я... Я не боюсь вида смерти, сэр Эдрик.

   – Но ваши руки... ваши руки выдают вас. Вы очевидно стараетесь прийти в себя. Ребенок жив?

   – Да, он жив.

   – Это мальчик – брат юного Эдрика, которого родила мне Элис?

   – Это... это не совсем так. Я не знаю, как вам объяснить. Будет лучше, если вы все увидите сами. И должен вас предупредить, сэр Эдрик, что вам понадобится все ваше самообладание.

   – Кара Божия лежит на мне; но с этого самого дня и до моего последнего вздоха я не смею роптать, и могу лишь молить, чтобы день тот настал как можно скорее! Я последую за вами и постараюсь держать себя в руках.

   Он взял со стола один из высоких серебряных подсвечников и шагнул к двери. Затем стал быстро подниматься по лестнице; доктор Дэннисон следовал за ним чуть поодаль.

   Сэр Эдрик остановился на верху лестницы, дожидаясь доктора, и вдруг услышал из комнаты странный крик. Он поставил подсвечник на пол, прислонился спиной к стене и прислушался.

   Крик раздался снова, дребезжащий, монотонный, переходящий в рычание.

   – Дэннисон, Дэннисон!

   Он осекся, у него не было сил двигаться дальше.

   – Да, – сказал доктор, – это там. Там в комнате было две женщины, но я отослал их. Кроме меня, его никто не видел. Но вы... вам нужно его увидеть.

   Он поднял подсвечник, и двое мужчин вошли в комнату – одну из спален. На кровати что-то шевелилось, накрытое одеялом. Доктор Дэннисон улучил момент, приподнял на мгновение край одеяла и снова опустил.

   Они оставались в комнате лишь несколько секунд. Затем вышли, и доктор Дэннисон произнес:

   – Сэр Эдрик, я бы осмелился кое-что предложить вам. Это не то зло, как утверждает Софокл в своей «Антигоне», для которого человек не имеет иного средства кроме смерти, и здесь...

   Сэр Эдрик прервал его хриплым голосом:

   – Спустимся вниз, Дэннисон. Здесь... здесь слишком близко...

   Это выглядело странно. Когда новость была сообщена – и стало ясно, что что-то предстоит сделать, доктор Дэннисон перестал выглядеть испуганным. Он стал спокойным, академичным, даже в какой-то мере заинтересованным необычным случаем. Но сэр Эдрик, о котором говорили, что он ничего не страшится не только на небесах и на земле, но даже самого ада, сэр Эдрик совершенно переменился.

   Когда они вернулись в столовую, хозяин дома жестом указал врачу на кресло.

   – Теперь, – произнес он, – я готов выслушать вас. Что-то должно быть сделано – и притом нынешней ночью.

   – Экстраординарные случаи, – начал доктор Дэннисон, – требуют экстраординарных решений. То, что находится там, наверху, целиком зависит от нашего решения. Мы можем позволить ему жить, или же, зажав ладонью рот, а пальцами ноздри...

   – Остановитесь, – прервал его сэр Эдрик. – Происшедшее настолько лишило меня привычного самообладания, что я едва могу прийти в себя. Но я припоминаю, что в то время, пока ждал вас здесь, внизу, я упал на колени и молился, чтобы Бог сохранил жизнь Еве. И, как я сказал Ему, и как никогда не скажу не единому человеку, так вот, я сказал, что было бы неблагородно с моей стороны предложить цену за Его деяние. Я сказал еще, что все те кары, которые Он ниспошлет на меня, пусть посылает, и я вынесу их, и не произнесу ни слова укоризны.