Текст книги "Истории, рассказанные в темноте (ЛП)"

Автор книги: Барри Пейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

ИСТОРИИ, РАССКАЗАННЫЕ В ТЕМНОТЕ

Барри Пейном

   Contents

   The Diary of a God

This Is All

The Moon-Slave

The Green Light

The Magnet

The Case of Vincent Pyrwhit

The Bottom of the Gulf

The End of a Show

The Undying Thing

The Gray Cat

ДНЕВНИК БОГА

   В ту неделю грозы случались несколько раз. Когда отшумела последняя, прохладным субботним вечером, он был найден пастухом на вершине холма. Речь его была невнятна и прерывиста; имя свое он назвал, но не мог (или не хотел) припомнить о себе что-либо. Он сидел, промокший до нитки, и теребил веточку вереска. Пастух позже припомнил, что ему с трудом удалось уговорить его пойти с ним, и что по дороге он болтал много всякой ерунды. По пути, у подножия холма, им встретилось несколько человек, которые жили с ним в одном доме, и он был отведен туда. Там и в самом деле его опознали. Впоследствии его отправили в психиатрическую лечебницу, где он и скончался, будучи безумен, спустя несколько месяцев.

* * *

   Спустя пару лет, когда обстановка его квартиры пошла с молотка, в маленьком шкафу, стоявшем в спальне, были найдены блокноты, ценою в пенни. Частично они оказались исписаны, красивым и очень четким почерком, заметками, нечто вроде дневника, выдержки из которых приводятся ниже.

   1 июня. – Спокойствие прежде всего. Я начинаю новую жизнь, в совершенно другом качестве, с иной шкалой ценностей, но не могу разом порвать с прошлым. Мне понадобится пара недель, недель, наполненных болью, чтобы измениться. Объявление о сдаче квартиры в этом доме я увидел в вечерней газете, которую кто-то оставил в ресторане. Это случилось, когда я решился все изменить, а также хорошенько осознать все произошедшее.

   После похорон (с моей стороны это было актом лицемерия, поскольку я совершенно не знал этого человека, но чего еще от меня было ожидать?), я вернулся к себе на Шарлотта Стрит и выпил чаю. Ночью спал спокойно. На следующее утро в обычный час я прибыл в офис, в лучшем своем одеянии и с темной лентой на шляпе.

   Я направился к кабинету мистера Толлера и постучал.

   – Войдите, – сказал он изнутри и, после того, как я вошел: – Что вам угодно? Чем я могу вам помочь?

   Тогда я сказал ему, что хочу уйти. Насовсем. Он спросил:

   – Вот так, внезапно, после тридцати лет службы?..

   – Да, – ответил я. – Я служил вам верой и правдой тридцать лет, но многое изменилось, и оставшееся время я хочу посвятить себе самому. Я постараюсь возместить те убытки, которые может нанести мой уход, если вы пожелаете, но долее работать у вас клерком я не могу. Я надеюсь, мистер Толлер, вы не подумаете, что я говорю так из желания превознести самого себя или чего-либо подобного, просто я действительно решил покинуть государственную службу.

   Он взглянул на меня с любопытством, но ничего не сказал, и я повторил:

   – Я действительно решил оставить государственную службу.

   В конце концов он отпустил меня, сказав, очень вежливо, что ему жалко меня отпускать. Я попрощался с другими служащими, даже с теми кто надо мною подсмеивался и отпускал по моему поводу шуточки. Я даже дал двум мальчикам-посыльным несколько монет.

   Затем я вернулся к себе на Шарлотта Стрит, но здесь было совершенно нечем заняться. В голове моей бродили смутные идеи, а пальцы суетливо дергались вверх-вниз. Мне в голову пришла глупая мысль, в каком бы я оказался затруднении, если бы сейчас в комнату вошел мистер Толлер и увидел меня в таком состоянии. Я покинул свои апартаменты, плотно позавтракал и отправился в театр. Кресло я взял в первом ряду. Затем отправился в ресторан. Время обеда еще не наступило, поэтому я заказал виски с содовой и выкурил несколько сигарет. Человек за соседним столиком оставил вечернюю газету, в которой я и заметил объявление о сдаче в аренду фермерского домика.

   Я прочитал газету от первой до последней страницы, но все, что я запомнил, было это объявление, которое мог бы сказать наизусть – бодрящий воздух, манящая тишина и все прочее в таком же духе. К ужину я заказал шампанское. Официант, подав мне меню, спросил, чего я желаю еще. Я оттолкнул меню в сторону и заявил: «Дайте мне все самое лучшее, что у вас есть».

   Официант улыбнулся. Он продолжал улыбаться в течение всего обеда, затем стал серьезным. Точнее, становился все более и более серьезным. Затем привел еще двоих, чтобы они посмотрели на меня. Они что-то говорили мне, но что именно, об этом я не хочу вспоминать. Потом, думаю, я уснул. Я очнулся на следующее утро у себя в комнате на Шарлотта Стрит, и хозяйка сделала мне замечание, поскольку, по ее словам, я вернулся домой совершенно пьяным. В голове у меня всплыли строки вчерашнего объявления относительно свежего воздуха. И я сказал: «В таком случае, на ваше замечание я могу сказать только одна: ваша квартира не вполне подходящее место для джентльмена».

   3 июня. – Ужасно сожалею о написанном выше. Это кажется унизительным. С другой стороны, это всего лишь небрежность и легкомыслие с моей стороны, кроме того, я пишу исключительно для себя. То есть, самому себе я могу совершенно спокойно признаться, что совершил ошибку, что мне не следовало пить так много вина, не подумав о возможных последствиях. Случай отвратительный, но он в прошлом, и мне следует как можно скорее позабыть о нем. Здесь с меня берут два фунта десять шиллингов в неделю за стол и две комнаты. Обедаю я, разумеется, в своей гостиной. Было бы дешевле, если бы я обедал в общей столовой, но мне на это наплевать. В конце концов, что такое два фунта десять шиллингов в неделю? Какие-то жалкие сто тридцать фунтов в год.

   17 июня. – Несколько дней я не прикасался к дневнику. Все это время у меня душа не лежала к нему, как, впрочем, и ко всему остальному. Я сказал местным жителям, что покинул государственную службу (что верно), и что я занимаюсь литературной деятельностью. Под последним, собственно, я имел в виду только любовь к чтению и записи, время от времени, событий и ощущений от нового образа жизни, который намерен вести. Вместе с тем, я впал в депрессию. Почему, не могу объяснить. Я злился на самого себя. Сидя в собственной гостиной, с сигаретой с золотым ободком между пальцами, я был одержим чувством (хотя и сознавал всю его абсурдность), что если вдруг откроется дверь и в нее войдет мистер Толлер, то я должен буду встать и извиниться. Но что меня еще больше вгоняло в депрессию, это широта окружающего пейзажа.

   Я читал, конечно, дешевые издания, в которых рассказывалось о бедных маленьких оборвышах, которые никогда в жизни не видели зеленого листа, и всегда считал их преувеличенными. Иначе и быть не могло: вот вам сад на набережной, вот парк, вот воскресная школа. Все эти маленькие оборвыши не могли не видеть зеленой листвы, а потому все эти россказни есть обычное преувеличение, я даже уверен в том, что это – умышленное преувеличение. Но вид открытой местности – совсем другое.

   Вчерашний день был прекрасен; я провел его в местности, носящей название Уинсли Дейл. С того места, где я стоял, было видно на много миль вокруг. Ни одного дома, ни одного дерева, ни одного человека я не увидел. Передо мной раскинулось обширное болото, пугающее своими размерами. Думаю, мне не хватало стен: я привык ощущать, что если пойду прямо вперед, не останавливаясь, то во что-нибудь упрусь. Это значило, что я в безопасности. Но вблизи этого огромного болота – ощущение было такое, словно я остался единственным живым человеком во всем мире – я себя в безопасности не чувствовал. Я повернулся и по собственным следам направился обратно домой, дрожа, как мокрый котенок, страстно желая увидеть стену или хоть кого-нибудь, с угрюмым лицом, кто проворчит нечто неприветливое в ответ на мое приветствие. Все это, без сомнения, пройдет, и я смогу пойти дальше по жизненной стезе не испытывая никакого дискомфорта. Все же я был совершенно прав, покинув государственную службу за несколько месяцев до пенсии. Надо ко всему привыкать постепенно. В том числе и к шампанскому, – чего, впрочем, надеюсь избежать в будущем.

   20 июня. – Интересно, что эти огромные болота становятся для меня чем-то необходимым. Я больше не испытываю страха – нет, совсем даже наоборот. Я не хочу никуда уходить отсюда. Вместо того, чтобы сократить паузу между двумя существованиями, я постараюсь продлить ее. Мой разум совершенно с этим смирился. Когда я стою здесь, на этом месте, с которого не видно ни деревьев, ни домов, ни людей, я – последний человек, оставшийся в живых в этом мире. В некотором роде, я – бог. Здесь нет никого, кто мог бы подумать обо мне что-либо, и это не беда, если одежда моя имеет недостойный вид, или я говорю невнятно, – что случается редко, в тех случаях, когда я начинаю сыпать словами. Никогда прежде я не знал, что такое подлинная свобода. Слишком много домов было вокруг меня, слишком много людей меня окружало.

   Теперь мне кажется такой обычной и такой заслуживающей презрения привычкой, обитая среди людей, подстраивать свой характер и свое поведение под их мнение. Я знаю теперь, что, когда потребовал бутылку шампанского, то сделал это, скорее, чтобы доставить приятное официанту и заставить его думать обо мне хорошо, нежели для самого себя. Мне жаль то существо, которым я был тогда, но ведь в то время я и понятия не имел об этой чудесной открытой стране. Это великое откровение. Если бы передо мной сейчас появился Толлер, я бы сказал ему: « Уходи. Возвращайся в кирпич и строительный раствор, к бухгалтерским книгам, светской компании, белым фракам и прочему мусору в том же роде. Вы не сможете меня понять, и ваше присутствие меня раздражает. А если вы не поторопитесь уйти, я спущу на вас мою собаку».

   Кстати, на днях случилось любопытное происшествие. Я довольно регулярно подкармливаю собаку, мастиффа, и он ходит гулять вместе со мной. В тот день он, как обычно, сопровождал меня до того места, где человек становится Последним Человеком, Живущим на Земле. Вдруг собака взвыла, поджала хвост и бросилась обратно, словно бы ее что-то напугало. Что это могло быть, что видела собака и не видел я? Призрак? Средь бела дня? Впрочем, если мертвецы возвращаются, то трудно найти место лучше. Несколько овец, кустики вереска, серое небо, и ничего, что было бы посажено или построено человеком. Где им и быть, как не здесь? Если бы мой поступок не выглядел чем-то вроде кощунства, мне хотелось бы приобрести участок земли в самом центре пустынного болота и выстроить себе на этом участке дом.

   23 июня. – Сегодня я получил известие от Юлии. Конечно же, она не понимает тех изменений, которые произошли во мне. Она пишет в своем обычном стиле (я нахожу его очень сложным для понимания и запоминания, нечто подобное я уже испытывал однажды), но был рад полученному письму. Это случилось до того, как у меня вошло в привычку приходить в одиночку на то пустынное место. Старый клерк, всю жизнь которого составляли бухгалтерские книги, слишком мало интересовался прочим. Жизнь джентльмена, ушедшего на покой с государственной службы, ожидающая меня впереди, также ничего не предполагает. Что касается Юлии, мне не следует жениться на ней; я слишком стар, чтобы целовать ее. Она пишет, что у нее есть ко мне какое-то важное дело; именно так она и пишет. Но я не хочу ее. Я ничего не хочу. Я последний человек в этом мире. И я покину этот дом очень и очень скоро. У людей все в порядке, но они люди, и, следовательно, невыносимы. Я больше не могу жить и дышать там, где вижу людей, или деревья, посаженные людьми, или дома, построенные людьми. Как это мерзко звучит – люди.

   7 июля. – Я был неправ, утверждая, что я последний живой человек не земле. Думаю, я мертв. Я знаю теперь, почему мастифф завыл и убежал. Болото наполнено ими; они показываются всякий раз, когда кто-то открывает дверь в их мир – или потому что кто-то умирает. Теперь я вижу их при лунном и дневном свете, но не испытываю чувства страха. Думаю, я должен быть мертв, поскольку то, что происходит по эту сторону моей жизни – реально, а то, что происходило по ту сторону – мираж. Я просматриваю дневник и вижу какие-то записи о мистере Толлере, шампанском и бухгалтерских книгах. В моей нынешней жизни я не могу понять, о чем идет речь. Полагаю, что все, записанное мною, когда-то и в самом деле происходило, если только я не был сумасшедшим, когда писал. И все-таки, я не совсем мертв, потому что могу писать и принимать пищу, ходить, засыпать и снова просыпаться. Но поскольку теперь я вижу те существа, которые населяют те уединенные места, я должен значительно отличаться от того, что мы называем обычным человеком. А если я не мертв, то кто я и что я? Сегодня я наткнулся на старое письмо, подписанное Юлия Джарвис; надпись на конверте свидетельствует, что письмо предназначалось мне. Интересно, кем она была в той жизни?

   9 июля. – Ко мне пришел человек, одетый в сюртук, мы говорили обо мне. Он предлагал, насколько я мог его понять, чтобы я с ним куда-то сходил. Еще он сказал, что со мной все в полном порядке, или, во всяком случае, почти все в порядке, но мне нужно некоторое внимание. Он не хотел уходить, пока я не пригрозил, что убью его. Затем пришла женщина с фермы, с белым лицом; я ей пригрозил, что убью и ее. Положительно, я не могу выносить людей. Я нечто иное от них, нечто отличное. Я не жив, но и не мертв. Сложно представить себе, что я такое.

   16 июля. – Наконец-то все разрешилось к моему полному удовлетворению. Вне всякого сомнения, я могу полностью доверять своим чувствам. Я вижу и я слышу. Я уверен, что я бог. Я как-то не думал об этом раньше. Дело в том, что я был слишком неуверен в себе: я себе не доверял; я никогда не слышал прежде, чтобы человек, пусть даже клерк в основанной в незапамятные времена фирме, стал богом. Поэтому я и не рассматривал такой возможности, пока не оказался перед фактом.

   Мне часто приходило в голову прогуляться на те холмы, что лежат к северу. Они фиолетовые, если смотреть на них издалека. Вблизи они серые, или зеленые, когда серебряная сеть развеивается над зеленью. Эта серебряная сеть создается восходящим потоком воздуха в солнечных лучах. Я медленно поднимался на один из холмов, воздух был неподвижен, дышалось тяжело. Даже вода в ручье, из которого я пил, казалась теплой и безжизненной. Когда я поднялся на вершину, разразилась буря. Я не испугался; мертвые, которых я встретил на болоте, сказали, что молнии не посмеют коснуться меня. Я стоял и смотрел, как ветер бушует у моих ног. Большая удача, что я пришел сюда именно сегодня, потому что именно сегодня здесь собрались боги, и молнии сверкали между ними и землей, и черные грозовые тучи, окутавшие холмы, скрывали их от взоров смертных. Некоторые из богов похожи на те изображения, которые я видел на театральных афишах, на щитах, рекламирующих пищу, исполненные силы, с буграми мышц. Их лица были прекрасны, но ничего не выражали. Казалось, они никогда не испытывали ни боли, ни гнева, ни радости. Они сидели на длинной скамье между небом и свирепствующей у их ног бурей. Среди них была одна женщина. Я заговорил с ней, и она сказала, что возраст ее превышает возраст земли, но лицо у нее было лицом молодой девушки, а ее глаза... я где-то прежде видел эти глаза. Не могу припомнить, где я видел глаза богини, возможно, в той части моей прежней жизни, которая еще не забыта и которая лишь усиливает то величайшее ощущение быть сопричастным богам, стоять рядом с ними, зная, что ты один из них, что молнии тебе не страшны и что впереди тебя ожидает вечная жизнь.

   18 июля. – Сегодня, во второй половине дня, вновь разразилась буря, и я поспешил к месту встречи, на далекие холмы, но, поднявшись так быстро, как только смог, обнаружил, что все стихло, и боги ушли.

   1 августа. – Мне было видение во сне, что завтра я снова должен придти на холм, что боги вновь соберутся, что вновь будет буря, чтобы скрыть нас от непосвященных, а яркие молнии будут слепить глаза всем, кто попытается нас разглядеть. По этой причине я не принимал пищи и воды, ведь я бог, а боги не нуждаются в подобных вещах. Необычно, что теперь, когда реальные предметы видятся мне так ясно и просто – духи мертвых, которые бродят по болоту даже при солнечном свете и собрание богов на вершине холма, над бурей – мужчины и женщины, с которыми я общался прежде чем стал богом предстают предо мной множеством черных теней. Я почти не отличаю их друг от друга, но одно лишь присутствие черной тени рядом со мною вызывает во мне гнев и желание убить. Это пройдет; вероятно, это некие остатки моей прежней жизни, той, которая скоро останется за чертой. Ведь для бога, каковым я являюсь, не естественно испытывать ни гнева, ни радости. Лишь одно чувство наполняет меня, радостное чувство, ибо завтра, как было явлено мне в видении, я обручусь с прекрасной богиней, которая старше этого мира, но выглядит подобно юной деве, и она даст мне веточку вереска в знак того....

* * *

   Он был найден вечером, 1 августа.

ВОТ И ВСЕ

   Был очень жаркий летний день. Карета доктора ожидала в тени большого белого дома. Подошел слуга.

   – Доброе утро, Джеймсон, – он, по всей видимости, был знаком с кучером. – Вы остаетесь здесь до обеда. Так что отправляйся на конюшню.

   – Я уже понял. Что – сегодня ему хуже чем прежде?

   – Нет, не совсем так. – И официальным тоном: – Говоря между нами, ни мне, ни тебе до мистера Вайатта не должно быть никакого дела.

   – Я полагаю точно так же. – Если вы способны удивиться такому обороту разговора, вам никогда не стать хорошим кучером. – Ладно, увидимся позже. – И колеса медленно захрустели по гравию.

   В это же самое время, мистер Александр Вайатт расхаживал из конца в конец своей большой библиотеки. Он был высок, худ, сутуловат, с седыми, довольно длинными, волосами; с чисто выбритым лицом пепельного цвета. Он выглядел обеспокоенным – едва ли не загнанным.

   Доктор Холлинг украдкой наблюдал за ним. Вряд ли доктор был моложе летами, но в его черных волосах не замечалось даже малейшего признака седины. Внушительный вид, широкая мускулистая грудь, ростом приблизительно шесть футов. Его лицо выглядело несколько одутловатым, а фигура, несмотря на внушительность, выказывала некоторую тенденцию к полноте. Он, вне всякого сомнения, любил жизнь – но не в смысле погони за удовольствиями. Под густыми бровями поблескивали глаза, – человека умного, знающего, умеющего добиваться своего. В общем, выглядел он уверенно и внушительно.

   – Мой дорогой друг, – сказал доктор, – буду краток: вам уже давно следовало заглянуть ко мне. Я имею в виду не на Харли-стрит, а ко мне домой. Конечно, вы не увидите там никаких пациентов, – я не принимаю на дому, – но вы мой старый друг, и могли бы прийти запросто.

   – Я мог бы прийти и на Харли-стрит. Это всего лишь в часе езды отсюда. В конце концов, почему бы и нет? Вы ведь проделываете этот путь регулярно изо дня в день, из года в год, почему бы мне хоть раз не повторить ваш маршрут? Не знаю, почему мне пришло в голову раньше обратиться к вам, наверное, потому, что вы всегда заняты.

   – Я? Занят? Конечно, занят. Но не настолько, чтобы не найти времени для больного друга.

   Вайатт тяжело вздохнул.

   – Один из редких свободных дней, и тот оказался испорчен – и все из-за меня. Мне кажется, старина, я должен вам возместить эту потерю – определенно потерю – чем-то соответствующим.

   – Не говорите так; мне ничего от вас не нужно; давайте думать, что я просто шел мимо, и заглянул к вам, проведать, почему бы нет? Кроме того, я не отдал бы свой свободный день ни за какие вознаграждения. Почему? Я заработал больше денег, чем могу потратить. Но я вправе отказаться от отдыха ради своего пациента. Тем более, если этот пациент мой старинный друг.

   – Вы... вы очень добры... вы необыкновенно добры...

   – Вернемся, однако, к вашей проблеме. Почему вы не послали за мной прежде – разве вам не было известно, что вы больны?

   – Я меня были смутные подозрения. Но я... я не хотел думать об этом.

   – Следовательно, вы дождались того момента, когда все стало очевидным, и мне хватило одного поверхностного взгляда, чтобы понять это. Мне кажется, вы вели себя не лучшим образом. Скажите: чего вы боялись? Что я могу вам навредить?

   – Нет, нет, – пробормотал Вайатт. – Конечно же, нет. Но я не знал, что могу умереть. – Последовала длительная пауза, глаза Вайатта расширились. – О, Боже! Боже!.. – Он осекся.

   – Что с вами? – спросил доктор Холлинг.

   – Я не могу умереть! – прошептал Вайатт. – Это... это... этого не может случиться!

   – В конечном итоге вы согласитесь с тем, что можете умереть, – сказал доктор Холлинг. – Более того, все мы умрем. Однако, если вы и дальше будете терзать себя мыслями о смерти и доводить себя до ужасного состояния, то умрете раньше, чем могли бы. Если же вы будете избегать всякого рода стрессов, то проживете еще лет десять или двенадцать. Вы богаты, не честолюбивы, не заняты тяжелым трудом, ни к кому не привязаны страстью. Крайне маловероятно, чтобы стресс пришел к вам извне, а потому позаботьтесь, чтобы он не возник внутри вас.

   – Да-да, конечно, вы абсолютно правы. Я обязательно возьму себя в руки, – произнес Вайатт, однако все еще взволнованным тоном. – Это всего лишь минутная слабость. Десять-двенадцать лет по меньшей мере, при абсолютной умеренности, спокойной жизни, без всплеска эмоций и так далее, кто знает, может быть, этот срок не предел?

   Врач взглянул на него с любопытством, однако ничего не сказал.

   – Вот видите – я в полном порядке. Я снова владею собой. А теперь скажите мне, что со мною?

   – Сердце, – коротко произнес доктор.

   – Мне это известно, – сказал Вайатт, снова начиная раздражаться. – Я хочу знать, как называется мое заболевание и какими осложнениями оно грозит.

   – И не подумаю. Если бы я это сделал, вы бы непременно принялись искать вашу болезнь в древнем издании «Теории и практики медицины» Робертса и нашли бы нечто более или менее похожее, что никак не принесло бы вам пользы.

   – Другой врач на вашем месте рассказал бы мне все.

   – Черт возьми! Ну так подите и спросите его, – тихим голосом произнес доктор Холлинг. – Но кого бы я меньше всего ожидал встретить в кабинете другого врача, так это своего старого пациента.

   – Конечно же нет. Это я так, к слову. Я не настолько глуп, чтобы искать другого врача, скажу более, я никогда не помышлял об этом. И конечно, мне известно, что вы лучший из всех, кто занимается сердечными болезнями. Как видите, я не настолько невежествен в медицине, как это можно подумать.

   – В таком случае, – рассмеялся доктор, – могу пожелать вам быть в два раза невежественнее, или в тысячу раз ученее, как вам будет угодно.

   Позвали к столу. Доктор поднялся, все еще улыбаясь. Несчастный Вайатт на протяжении обеда делал все, лишь бы избавиться от депрессии, тяжелым грузом навалившейся на него, но не преуспел в этом. Он все время говорил о своей болезни, постоянно возвращаясь к рассуждениям о смерти. Доктор Холлинг старался избегать этой темы, заговаривая о растущей стоимости окрестных земель; Вайатт был землевладельцем. Но тот слушал его вполуха, его глаза на желтого цвета лице были печальны. Что проку, даже если бы ему предложили все земли в мире?

   В лучшие времена Вайатт был прекрасным собеседником и душой компании; но когда болезнь поразила его сердце, осенние мотивы овладели его душой. И доктор знал это.

   И еще он знал, что его старый друг теперь стал его пациентом; а потому, когда карета его удалялась от белого дома, в глазах его также застыла грусть.

* * *

   Вечером того же дня Вайатт сидел, глубоко погрузившись в большое кресло, в своей библиотеке, один. Несмотря на то, что день был жаркий, он обернул вокруг ног плед: с недавнего времени его ногам всегда было холодно, словно они уже чувствовали мокрый холод земли. Рядом с ним, на столе, лежала стопка книг, еще одна лежала на полу. Он поочередно обращался то к одной, то к другой. Здесь были книги религиозного содержания, не пугающие, но дающие надежду; здесь не было метафизики; не было кощунственно отрицающих; были научные труды, признававшие свою недостаточность в познании тайн природы. Теперь он смог бы, пожалуй, понять компанию пьяных насмешников, издевающихся над понятием после, отталкивающую своим дремучим невежеством, но привлекательную полнейшей самоуверенностью. Теперь он вслушивался в спокойный голос науки, вещавшей: «Есть красивые истории, но никто не сможет подтвердить их правдивость. Там, где это возможно было проверить, я проверила и обнаружила, что они не соответствуют действительности. Что же касается остальных, то красоты в них больше, чем истины. Я жду результатов проверки – подтверждения или опровержения – но жду, не сложа руки; другие проблемы также ждут моего разрешения».

   Он всегда боялся смерти, а теперь, все эти долгие дни и ночи, проводил время в бесполезных поисках чего-либо определенного. Он слышал тысячи голосов, все они тянули свое, и он не знал, к какому из них следует прислушиваться.

   Время от времени он предпринимал попытки взять себя в руки; такую попытку он сделал и сейчас.

   – Разве у меня есть повод для беспокойства? – произнес он вслух. – В ближайшее время я не умру. Это сказал Холлинг. Он дает мне еще лет двадцать, по крайней мере, а он знает, что говорит. – Он оттолкнул книги с брезгливым выражением. – Вздор! – Затем взял каталог, присланный ему виноторговцем. Здесь было несколько сортов, которые он хотел бы приобрести. – Вот эти, – сказал он, сделав пометки в каталоге, – скажем, десятков пять. – Он зябко потер руками и принялся насвистывать какую-то мелодию.

   В пять слуга по имени Джексон подал виски с содовой, смешанный в особых пропорциях. У Вайатта вошло в привычку выпивать в день много крепкого чая, в особенности, когда он просматривал свои коллекции – он собирал марки и автографы восемнадцатого столетия. Врач запретил чай, и Вайатт, скрепя сердце, последовал совету врача. Холлинг настоятельно рекомендовал ложиться пораньше. Вайатт имел наклонность – да-да, именно наклонность – к бессоннице. До вмешательства врача, он никогда не ложился спать ранее двух-трех часов ночи. После ужина, даже если он ужинал вне дома, он все равно бодрствовал. Он считал, что эти часы прекрасны – и что он не сможет жить в обществе без этих прекрасных часов одиночества. Время шло; огни в доме гасли, за исключением библиотеки, все ложились спать. Вайатт курил, читал, думал о многом и не о чем. Время от времени он выпивал чашку крепкого кофе. И только тогда, когда чувствовал, что больше просто не в состоянии бодрствовать, брал свечу и направлялся к себе наверх. Каждую ночь, или ранним утром, когда он проходил со свечой мимо большого зеркала, рассматривал свое отражение, и каждый раз оно вызывало удивление. Он никогда не мог себе представить, что выглядит так, как это преподносило его отражение: каждый раз оно казалось ему невозможным.

   – Я не могу уснуть раньше трех утра, – пожаловался как-то раз Вайатт доктору.

   – Тогда принимайте морфий, – спокойно отвечал Холлинг.

   Он сказал, что сделает ему укол, что ночью Вайатт отправится спать в десять и спокойно уснет.

   – Но морфий вызывает привыкание, – сказал Вайатт со знанием дела.

   – Вам нечего беспокоиться, – отвечал доктор. – Видите ли, трех уколов будет достаточно, чтобы вы расстались с вашими вредными привычками. А затем вы будете отправляться спать как все нормальные люди.

   Врач произносил эту чудовищную глупость с умным видом, покачивая головой в знак осуждения. Он знал своего пациента. Он никогда не вводил ему никакого морфия – просто прокалывал кожу, ничего не впрыскивая. Бессонница Вайатта являлась следствием его образа жизни, и должна была уйти вместе с ним, этим образом жизни, включая бесчисленные чашки крепкого кофе.

   Крепкий чай и поздние часы остались в прошлом. Вайатт сознательно отказался от них; страх смерти преследовал его, как жуткий монстр преследует свою жертву. В нем крепло убеждение – все более и более укореняясь – что чем большего он будет избегать, тем дольше проживет, и был почти разочарован тем, что врач не запретил ему возбуждающие средства.

* * *

   Джексон, слуга Вайатта, работал у него в течение двадцати лет. Когда Вайатт был один, только Джексону разрешалось делать ему кофе – но обычно в этом вопросе Вайатт доверялся женщинам. Джексон был, что называется, человеком привычки. Всю неделю он неустанно напоминал себе, что кофе запрещен. Сегодня вечером он позабыл об этом, привычка напомнила о себе, и через двадцать минут после того, как хозяин покинул столовую и уединился в библиотеке, слуга вошел туда с чашкой кофе в руке. Реакция Вайатта поразила его.

   Глубокая депрессия иногда чередуется с приступами крайнего раздражения. Вайатт пришел в неописуемый гнев. Он обвинил Джексона в покушении на его, Вайатта, жизнь, приказал ему убираться, и дал волю громкой злобной истерике. «Прочь, прочь!» – завопил он напоследок.

   Джексон рассказал на кухне, как было дело, и все решили, что хозяину было неплохо «прочистить мозги»; на этом все и закончилось.

   Как только Джексон вышел из библиотеки, Вайатт опустился на стул, лицо его исказилось, обильно выступил пот; он наклонился вперед и прижал руки к груди. Какая ужасная боль в сердце! Никогда прежде не было подобной. Должно быть, это смерть. Ах, если бы ему только удалось позвонить! Он потянулся к телефону. Слова «Доктор Холлинг... скорее», произнес он шепотом.

   Боль прекратилась так же внезапно, как подступила. Странное спокойствие охватило его, и он в первый раз за много дней подумал о других людях. Доктор Холлинг? Конечно, он не пошлет за ним. Это будет плохо, а ночью – плохо вдвойне. Кроме того, он сам виноват. Он дал волю чувствам, и был за это наказан. А ведь он мог умереть. Более того, было бы в какой-то мере справедливо, если бы он умер. Бедный Джексон! Первый раз за все время он так говорил с ним. Ну хорошо, когда придет время умирать, он обязательно упомянет Джексона в своем завещании, и тот простит его. Да и конце концов, стоит ли жить долго, если жить таким образом, всего опасаясь? Природу не обманешь – что ж, примем уготованное ею с улыбкой. Спокойствие перешло в дремоту, еще быстрее дремота перешла в сон. Это был прекрасный сон, пронизанный ощущениями сбывающихся надежд.

   Джексон заглянул в десять, затем спустя четверть часа, через двадцать пять минут, через полчаса. Затем отправился на поиски миссис Пелфрей, экономки.