Текст книги "Истории, рассказанные в темноте (ЛП)"

Автор книги: Барри Пейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

   – Он все еще спит, – сказал Джексон.

   – А ты уверен, что это сон? – мрачно осведомилась экономка.

   – Я уйду завтра, во всяком случае, он приказал именно так, – пробормотал Джексон. – Терпеть не могу брать на себя ответственность, но я крайне обеспокоен. Пойдем, глянем, как он там.

   Они приоткрыли дверь библиотеки и осторожно заглянули.

   – Воротник шевелится, – вполголоса отметила миссис Пелфрей. – Он спит.

   – Как он выглядит? Мне бы не хотелось будить его. Клянусь, мне этого совсем не хочется.

   – Лучше не надо. Поставь свечу на стол, в лампу; кашляни, как бы ненароком, как будто ты уходишь. Если он проснется, тем лучше. Если же нет, мы отправимся спать, а ты погасишь свет, как в старые добрые времена.

   Джексон содрогнулся, однако в точности исполнил все, что ему было сказано. Кашлянул (будто случайно) убедился, что это бесполезно, и потушил свет. Только в библиотеке свет лампы падал на воротник рубашки, все еще подрагивавший. И только высокое зеркало на площадке дремало, полузакрыв глаза, готовое проснуться и отразить темную фигуру хозяина дома, когда он с зажженной свечой медленно проследует мимо него в спальню.

* * *

   Он проснулся. Свеча в лампе догорела и погасла; рассвет, ранний рассвет середины лета, уже вступал в свои права, властно вторгаясь чрез задернутые уродливые жалюзи. Из сада и близлежащих окрестных рощ доносился ранний звонкий щебет бесчисленных птиц. Где-то на дальней дороге тяжело прогрохотала повозка с ранними рабочими. Нет, свечи больше не нужны; он будет спать днем, с тем приятным чувством успокоения, дающего твердую уверенность в том, что все будет хорошо, или, если не твердую уверенность, то хотя бы надежду.

   Ах! как часто в этот самый час он поднимался по лестнице, с любопытством рассматривая свое отражение в зеркале. Как раз сейчас его голова должна была появиться на фоне закрытых дверей японской комнаты. В зеркале отражались позолоченное обрамление дверей, сине-белые восточные вазы, здесь было все, кроме... кроме темной фигуры. Александр Вайатт видел все, кроме самого себя. Зеркало, его зеркало, отражало все, кроме него самого! Назад! скорее назад, в библиотеку! Что-то случилось!

   Здесь, в кресле, дух Александра Вайатта, который не могло показать зеркало, увидел неподвижное бездыханное тело, застывшее в кресле.

   – Я умер, – прошептал Александр Вайатт, – и это... это... это все.

ПОКОРНАЯ ЛУНЕ

   Даже в детстве, принцесса Виола не могла спокойно слышать танцевальную музыку; ритм движения ее крови сейчас же настраивался на ритм музыкальный, заставляя ее раскачиваться, подобно деревцу при порывах ветра, в высшей степени плавно и грациозно.

   Она не считалась красавицей, но очень милой, с длинными, до колен, волосами, и если не танцевала – тогда она была самим воплощением изящества и огня – казалась вялой и апатичной. Сейчас ей было шестнадцать, и она была обручена с принцем Хьюго. Эта помолвка отвечала интересам государства. Для нее это событие было сопряжено с династическими вопросами; она подчинилась неизбежному; все решилось; Хьюго же в ее глазах был так себе – во всяком случае, не бог; впрочем, никакого значения это не имело. Что же касается самого Хьюго, его отношение к предстоявшему событию было иным – он любил принцессу.

   В честь обручения был задан пир, а затем и танцы в большом зале дворца. Отсюда принцесса вскоре сбежала, недовольная и разочарованная, и направилась в дальнюю часть сада, раскинутого вокруг замка, где она уже не могла слышать музыку, призывавшую ее.

   – Они умеют двигаться, – сказала она сама себе, когда убедилась, что ее никто не может услышать, – но танцевать они не умеют. Их движения правильны, они не допускают ошибок, но они – машины, повторяющие бесконечные раз-два-три. То, что они называют танцем, полностью лишено вдохновения. Разве так танцую я, когда остаюсь одна?

   Так брела она, пока не оказалась перед входом в старый заброшенный лабиринт. Он был построен при ком-то из ее предков. Окружали его полуразрушенные высокие стены, густо поросшие наперстянкой. Сам лабиринт представлял собой хитросплетение высоких живых изгородей; в самом его центре имелось открытое пространство, окруженное могучими соснами. Много лет назад ключ от лабиринта был утерян, и теперь находилось мало желающих проникнуть в него. Дорожки, некогда посыпанные гравием, скрылись обилием трав, в некоторых местах живые изгороди, распространившись за отведенное им пространство, почти полностью блокировали проходы.

   Минуту или две Виола неподвижно стояла перед воротами, глядя сквозь кованые решетки ворот с геральдическими фигурами. Затем, охваченная внезапным приступом любопытства, вдруг решилась войти в лабиринт и прогуляться до самого его центра. Она толкнула двери и вошла.

   Снаружи, в свете полной луны, все казалось необычным, здесь, в темноте аллей, безраздельно царила ночь. Вскоре она позабыла о своем намерении и бродила бесцельно, иногда сворачивая, когда ежевика причудливыми переплетениями преграждала ей путь, или вздрагивая, когда из массы вьюнков на ее щеку вдруг проливалась прохладная влага. Внезапно она остановилась, обнаружив, что перед ней открытое пространство, окруженное высокими соснами; она достигла своей цели – центра лабиринта. Она была здесь, и она радовалась этому. Земля здесь оказалась усыпана белым песком, мелким, и, казалось, плотно утрамбованным. С ночного неба щедро лился лунный свет, превращая площадку в некое подобие сцены.

   Виола подумала о танцах. И не успела подумать, как ее атласные туфельки заскользили над сухим мягким песком, и она, легко переступая, скользя, кружась и поводя руками, напевая мелодию, проследовала в центр площадки. Здесь она остановилась и обвела взором окружающие ее темные деревья, залитый серебром песок и луну в небесах.

   – Мой прекрасный, лунный, уединенный танцевальный зал, почему я не нашла тебя прежде? – воскликнула она, и тут же добавила: – Но, мне ведь нужна музыка.. Здесь обязательно должна звучать музыка!..

   Она сложила руки и молитвенным жестом протянула их к луне.

   – Милая луна, – взмолилась она, – пусть твои серебряные лучи принесут мне музыку, сюда, в этот дивный зал, чтобы я могла танцевать, танцевать для тебя одной.

   Она откинула голову назад, руки ее опустились. Она закрыла глаза и послала в небо воздушный поцелуй.

   – Луна, милая луна! – прошептала она. – Сделай это для меня, и я стану твоей рабыней; я буду делать все, что ты захочешь!

   Неожиданно воздух наполнился чарующими звуками невидимого оркестра. Виола не удивилась, и не замерла. Под медленную музыку сарабанды, она принялась покачивалась и перемещаться. Ритм музыке задавали маленькие барабаны и протяжные звуки волынки. Воздух наполнился пряными, дурманящими ароматами. Виоле казалось, что она видит отблески пастушеских костров и слышит отдаленный рев диких зверей, обитателей пустыни. Она повела руками по волосам и позволила им рассыпаться по плечам, двигаясь в такт музыке. Ее тело медленно плавно покачивалось из стороны в сторону, ее атласные туфельки скользили над серебристым песком...

   Зазвенели тарелки, и музыка внезапно прервалась. Виола широко открыла глаза. Грациозным жестом она поправила волосы, и властным движением вскинула голову.

   – Музыку! Еще музыку! – повелительным тоном произнесла она.

   Вновь зазвучала музыка. На этот раз это был танец-каприз, с ведущей партией скрипок, веселый, легкомысленный, живой. И опять ее глазам предстало видение. Старый король пристально смотрел на нее, король, на чьем сморщенном лице были заметны следы распутно проведенной жизни. Придворный, с большим носом, суетился вокруг него и бормотал: «О великий! Если бы вам вернулась ваша молодость!» Это было странное видение. Музыкальный темп все ускорялся и ускорялся; она кружилась, передвигалась, совершая различные па; и танец ее был легок, как свет, обжигающим, как огонь, плавным, как речной поток.

   Еще мгновение – и музыка смолкла. Виолу охватил ужас. Она бросилась бежать с освещенной лунным светом площадки, сквозь деревья, по темным проходам лабиринта, не понимая, куда бежит, и неожиданно для самой себя оказалась перед железными воротами. Она снова побежала, через сад, почти не останавливаясь, чтобы перевести дыхание, пока, наконец, не достигла дворца. Восточная сторона неба уже начинала светлеть; празднество во дворце заканчивалось. Как только она вошла в залу, к ней направился принц Хьюго.

   – Где ты была, Виола? – строго спросил он. – Что заставило тебя покинуть праздник?

   Она топнула изящной ножкой.

   – Я не собираюсь отвечать на подобные вопросы, – заявила она.

   – Мне кажется, у меня есть право услышать ответ, – сказал принц.

   Она рассмеялась.

   – Впервые в жизни... – и ответила: – Я танцевала.

   Принц отвернулся и безнадежно вздохнул.

* * *

   Шли месяцы. Постепенно Виолу охватывал все больший и больший страх, что случившееся не отпустит ее. Каждый месяц, как только наступало полнолуние, хотела принцесса того или нет, она находила себя в лабиринте, окруженная его таинственными стенами, на странной танцевальной площадке. И когда она оказывалась там, снова звучала музыка, и она снова танцевала, глядя на луну. Когда это случилось во второй раз, она подумала, что поступила так по своей собственной прихоти, а музыка всего лишь плод ее воображения. В третий раз она испугалась, она поняла, что сила, приходящая к луне по мере ее роста, имеет над ней неодолимую власть. Страх за год, возрастая с каждым месяцем, превратился в ужас, каждый раз музыка играла все дольше и дольше – и с каждым разом все меньшее и меньшее удовольствие получала принцесса от танцев. Холодной зимней ночью луна позвала ее, и она пришла, несмотря на пар ее дыхания, замерзавший в воздухе, несмотря на то, что окружавшие ее танцевальную площадку деревья выглядели черными голыми скелетами. Она никому не смела ничего рассказать, хотя скрывать отлучки становилось все труднее. Но, казалось, что-то оберегает ее, и она всегда возвращалась в свою комнату после полуночных танцев не будучи никем замеченной. С каждым месяцем зов становился все более властным. Однажды, когда она стояла, коленопреклоненная, перед алтарем в своей маленькой часовне во дворце, то вдруг осознала, что слова молитвы, знакомые с детства, уходят из ее памяти. Он поднялась и зарыдала, но ее звали, и она не могла противиться этому зову. Принцесса вышла из часовни и пошла вниз по дворцовому саду. Как безумная, танцевала она в эту ночь!

   Свадьба должна была состояться весной. Но уже сейчас она становилась все нежней и нежней с Хьюго. У нее возникла ничем не обоснованная надежда, что, как только они поженятся, она все ему расскажет, и он сможет защитить ее, потому что – она всегда это знала, – он был бесстрашен. Она так и не смогла полюбить его, но старалась скрывать это, уверяя себя, что в будущем все изменится. Однажды он признался ей, что как-то раз попытался найти путь к центру лабиринта, но потерпел неудачу. Она ответила слабой улыбкой. Если бы только она смогла не подчиниться зову! Но ей никогда не удавалось этого сделать.

   В ночь перед бракосочетанием она отправилась спать и спокойно уснула, подумав, что это ее последняя ночь без Хьюго. На небо взошла полная луна и Виола вдруг проснулась, с неодолимым желанием сию же секунду бежать, лететь на танцевальную площадку. Казалось, кто-то нашептывает ей: «Быстрее, быстрее!» Она накинула плащ, сунула ноги в атласные туфельки и поспешила на зов. Никто не видел и не слышал ее ни на мраморной лестнице дворца, ни на террасе, ни в саду; она бежала так быстро, как только могла. Колючки впивались в ее плащ, но она резкими движениями высвобождалась, разрывая материю; острый камень порвал туфельку, нога ее окрасилась кровью, но она не останавливалась. Как камень, сорвавшись с утеса, все падает и падает вниз, пока не достигнет прибоя, как мотылек, покидающий свое пристанище в уютной прохладной темноте ночи летит, чтобы найти свою смерть в огне лампы, при свете которой вы читаете поздним вечером, – так и у Виолы не было выбора. Луна требовала ее. Луна безжалостно влекла ее в жестокий круг блестящего песка и неумолимой музыки.

   Музыка звучала в ночи, легкая, искристая. Виола сбросила плащ и стала танцевать. И как только она сделала это, то заметила тень, появившуюся на краю Луны. Эта ночь была ночью затмения. Она не знала этого. Танец пьянил ее. Она все была в белом, и лицо ее также казалось белым в лунном свете. Каждое мгновение было наполнено поэзией и грацией.

   Музыка звучала, не прекращаясь ни на мгновение. Она устала, смертельно устала. Ей казалось, что прошли часы; тень почти совсем скрыла лик Луны, стало темно. Она едва различала окружающие площадку деревья. Но она все танцевала, кружилась, подпрыгивала, переступала, увлекаемая беспощадной музыкой.

   Наконец, она остановилась, остановилась тогда, когда Луна совершенно скрылась в тени, и вокруг стало совершенно темно. Но остановилась всего лишь на мгновение, а потом началось все сначала. На этот раз зазвучала медленная, напоенная страстью мелодия вальса. Она не могла сопротивляться, и вновь принялась танцевать. Но стоило ей сделать движение, как крик ужаса вырвался из уст ее, потому что в беспросветной мгле, окутавшей принцессу, ее подхватили и закружили горячие руки невидимого партнера...

* * *

   Поиски пропавшей принцессы продолжались весь следующий день. Лишь вечером принц Хьюго, с лица которого не сходила мрачная тень беспокойства, в своих поисках достиг железных ворот лабиринта и приметил на камне рядом с ними капли крови. На воротах также было кровавое пятно. Так, следуя этим указаниям, оставленным пораненной ногой Виолы, он оказался в центре лабиринта на площадке, служившей ей ареной. Здесь было пусто. Однако песок по краям площадки был взрыхлен, словно кто-то перемещался по нему длительное время. Но ему долго не удавалось найти отдельного следа. Наконец, ему это удалось – два четко отпечатавшихся следа – крошечной атласной туфельки и большого раздвоенного копыта.

ЗЕЛЕНЫЙ СВЕТ

   Мужчина взглянул на женскую фигуру, лежащую на диване. Маленькие серебряные часы на камине принялись отбивать время; он терпеть не мог этого звука. Он подскочил, как сумасшедший, схватил часы, бросил их на пол и растоптал. Затем опустил шторы, открыл дверь и прислушался; на лестнице никого не было. Тишина казалась ему невыносимой, столь же невыносимой как и звук мгновениями раньше. Он попробовал свистнуть, но во рту пересохло, и все, что ему удалось – издать смешной шипящий звук. Закрыв за собой дверь, он сбежал по лестнице и вышел на улицу. Женщина на диване не двигалась и не издавала ни звука. День клонился к вечеру; лучи заходящего солнца проникли сквозь зеленые шторы и окрасились ужасным цветом, который, казалось, имело лицо женщины на диване. Из темных уголков помещения выбрались мухи и принялись суетиться, ползать и жужжать. Одна, очень маленькая, подлетела к обнаженной полоске женской руки; теперь казалось, что по руке ее движется маленькое черное пятнышко.

   На улице, мужчина шагнул с тротуара на проезжую часть; послышался крик и проклятия кебмена, кто-то подхватил мужчину под руки и втащил обратно на тротуар, не очень любезно посоветовав быть внимательнее. Мужчина постоял с минуту, отер рукой лоб. Нет, этого он делать не будет. Настал критический момент, момент, когда, в первую очередь, ему необходимо абсолютное спокойствие и ясность мысли; но сейчас, едва он пытался прийти в себя, перед его мысленным взором вставала картина – белое лицо и отблески зеленого света на нем. Его сердце рвалось из груди, ему казалось, что биение его разносится далеко по улице. Он чувствовал биение пульса, он считал вслух его удары, стоя на тротуаре, и лишь спустя время осознал, что несколько зевак, среди них двое-трое мальчишек, смотрят на него с ухмылкой. Кто-то подал ему шляпу, она свалилась в тот момент, когда его втащили обратно на тротуар; он этого не заметил. Он взял шляпу и нащупал несколько монет, чтобы дать их своему благодетелю. Он нашел полкроны и полпенни, он держал их в руке и смотрел на них, не понимая, зачем их достал. Потом вдруг вспомнил, и протянул мальчишке. Тот расхохотался, затем бросился бежать; его товарищи помчались за ним, и он слышал, как они кричали на бегу:

   «Как бы этот тип не разорался из-за пары монет!» – кричал один, – «Еще бы! Он пьян – а это все, что у него осталось!» – отозвался другой.

   И опять он говорил себе, что не будет этого делать. Он не будет думать о прошлом, ужасном прошлом. Он не должен думать о будущем – о плане спасения. Он должен сосредоточиться на настоящем, пока не найдет такого места, где сможет побыть один. Да, Риджент-Парк вполне подходящее место, тем более, что он рядом. Он стряхнул со шляпы грязь, надел ее и пошел. Он думал о том, как движутся его ноги, и выбирал лучший способ, как пересечь дорогу, и как ему не столкнуться с другими людьми, и как вести себя так, чтобы от них не отличаться. Все эти обычные вещи, обычно бессознательные и автоматические, сейчас требовали от него значительных умственных усилий.

   Пока он шел, мысли его, казалось, обрели некоторую ясность. Он нашел место в Риджент-Парке, где мог бы лечь на траву, и никого не было рядом, и никто не мог видеть его. «Теперь, сказал он сам себе, мне нужно немного сосредоточиться – и я могу это сделать». Мысли его потекли в прошлое, все быстрее и быстрее, к ревности, что сжигала его сердце, к тому способу, который он избрал для ее успокоения, и его реализации; и здесь течение их замедлилось. Он снова вернулся в тот вечер, когда потерял контроль над собой и...

   Сквозь редкую листву пробился зеленоватый солнечный луч. Он вздрогнул и отвернулся, чтобы не видеть этого.

   Да, он должен уйти – все необходимые приготовления сделаны. Он вытащил из внутреннего кармана пачку банкнот и пересчитал их, затем сложил в бумажник. Деньги по чеку, пятьдесят фунтов, он получил в банке утром. Полиция узнает об этом, она попытается проследить путь его передвижения, зная номера полученных им банкнот. Что ж, это один из способов запутать следы. Он постарается сделать так, чтобы ему самому не пришлось расплачиваться этими банкнотами. В конце концов, он готов был даже пожертвовать ими, чтобы навести полицию на ложный след. У него много наличных денег в золоте – а золото просто так не отследить – для повседневных нужд. Он усмехнулся. Великолепно, эта схема должна сработать и направить по ложному следу самых опытных и проницательных детективов, стать камнем преткновения на их пути; ведь это так легко – просто разменять банкноты, прекрасный способ для человека достичь своей цели.

   Его настроение заметно улучшилось. Снова и снова он повторял сам себе, что прав. Закон осуждает его, но мораль на его стороне, он наказал женщину таким наказанием, какого она заслуживала. А теперь он должен скрыться. И – да – он не должен ничего забывать.

   Он огляделся. Поблизости никого не было, и все же место не вполне удовлетворило его. Никто не должен видеть, что произойдет далее. Он прошел еще дальше и оказался возле канала, где никто не мог его видеть и помешать задуманному. Затем вынул из кармана маленькое зеркало и ножницы. Очень осторожно срезал бороду и усы, скрывавшие тонкие губы, широкий рот и небольшой подбородок. Он старался, как только мог, и, когда закончил, стал похож на человека, не брившегося день-два. Теперь он не вызовет подозрений у парикмахера. Он остался доволен. Зеркало отразило изменившееся лицо; он был настолько поражен, что быстро спрятал его. Он взглянул на часы; пора было отправляться на станцию, где его еще со вчерашнего дня ждал багаж, а по пути еще нужно зайти в парикмахерскую.

   Он прошел несколько шагов и снова присел. «Как замечательно все получилось!» сказал он себе. Просто прекрасно. С новым именем, в новой стране, без этой пьяной, вероломной, но прекрасной женщины, он обретет новую жизнь и будет счастлив. Он собирался посидеть минуту или две, но мысли его расстроились, в голову полезла ерунда, и он вдруг погрузился в глубокий сон. Тревоги давали себя знать.

   Прошел час. Поезд, на который он собирался успеть, стоял под парами на станции, а он все спал. Сгустились сумерки, а он продолжал спать. И лишь когда парковый сторож тронул его за плечо, наполовину проснулся и что-то пробормотал. Способность мыслить понемногу возвратилась, и он внезапно осознал, что произошло.

   Он медленно шел по дорожке из парка, его мозг, обновленный сном, снова заработал в полную силу, и теперь до него дошло, что случилось нечто страшное. В тот ужасный момент, когда он покидал эту ужасную женщину в этой ужасной комнате, ничего не имело значения и он забыл обо всем. Мешок с золотом остался лежать на столе, освещенный зелеными лучами. Ему необходимо вернуться и забрать его. Это невыносимо, вернуться опять в эту комнату, но иного пути нет. Ему не следует самому расплачиваться имеющимися банкнотами, а кроме того, этой суммы все равно недостаточно. Он должен вернуть золото.

   Конечно, сказал он сам себе, существует определенный риск быть узнанным, но этот риск невелик. Слуг он отпустил, и они не вернутся до половины десятого. Никто кроме в дом попасть не мог. Он найдет все так, как оставил: золото на столе и женщину на диване. Он откроет дверь своим ключом. Никто не обратит на это внимания – что может быть в этом необычного? Он не стал спешить и заглянул в первую же парикмахерскую, встретившуюся ему на пути. Его ум работал четко, как тогда, когда он создавал свой план.

   – Дайте мне самую лучшую вашу бритву, – сказал он, – у меня очень чувствительная кожа, а за последний два-три дня у меня не было возможности хорошенько побриться.

   Он поболтал с парикмахером о скачках, сказал, что у него самого имеется пара лошадей, которую сейчас обучают. Затем спросил дорогу на Пикадилли, сообщив, что недавно в Лондоне, плохо ориентируется; внимательно выслушал объяснения и поблагодарил.

   Быстрым шагом направился к своему дому. Хорошо одетая, красивая женщина шла ему на встречу. Отраженный от аптечной витрины зеленый свет упал на ее лицо, когда она проходила мимо, и его вновь охватил ужас. Он едва сдержался, чтобы не закричать. Он еще ускорил шаги, но отвратительный свет виднелся всюду, словно преследовал его.

   «Молчи», – бормотал он себе под нос. – «Успокойся, не будь идиотом!»

   Рядом оказался итальянский ресторан, он вошел и выпил пару рюмок коньяка. Только тогда он смог продолжить свой путь. Завернув за угол, он оказался рядом со своим домом и внимательно посмотрел вверх. Все окна были темными, за исключением одного, смотревшего на него зеленым глазом. То самое окно! Он прислонился к фонарному столбу, чтобы не упасть. Он пробормотал:

   – Зеленый... зеленый... там кто-то есть!

   Какой-то рабочий проходил мимо; он услышал его бормотание, взглянул на него с любопытством и последовал дальше.

   Зеленый свет преследовал и манил его. Потом появились другие огни, красный, белый. Должно быть, кто-то поднимался и спускался по лестнице. Могла ли она подняться с дивана? Разве может ходить мертвая женщина? Его голова разрывалась! Две жилки, поочередно, как две ноты на фортепиано, бились в мозгу, все сильнее и сильнее! Что за шум? Они слились в одну, снова зазвучали вразнобой, и бились! бились! Что это за шум? Этот шум раздавался отовсюду, и это был звук шагов сбегающихся людей. Спешили мальчишки с возбужденными глазами на бледных лицах, неряшливо одетая, смеющаяся женщина и маленький сморщенный человечек с лицом хорька, который кашлял на бегу. Раздался полицейский свисток.

   Перед дверью дома образовалась черная масса, все увеличивавшаяся и увеличивавшаяся. Толпа людей, за спинами полиции, волнами подавалась то вправо, то влево.

   Полиция! Сейчас его обнаружат. Ему надо уходить, а не ждать, пока это случится. Но зеленый свет не отпускал его.

   – Погасите свет! – закричал он.

   Его никто не услышал. Зеленый свет замерцал и приблизился. Он должен туда попасть. Но он находился на самом краю толпы.

   Почему бы им не дать ему дорогу? Разве они не слышат, что его зовут? Он стал с трудом протискиваться, раздвигая толпу. Послышались сердитые голоса, шум вокруг становился все громче и громче. Он схватил за шею какую-то женщину и отшвырнул ее в сторону. Она закричала. Кто-то ударил его по лицу, он попытался ответить. Земля бросилась ему в лицо – он упал. Воздух вокруг стал зловонным и удушливым. Он попытался встать, но это ему не удалось. Еще попытка, еще и еще – и вот он встал, в разорванном пальто, грязный, в крови и плевках, и взвыл, как сумасшедший.

   – Дорогу, черт вас всех побери! В стороны!

   Толпа ревела и бушевала вокруг него. Он наносил удары, получал удары, снова наносил. Глаза его застилала струившаяся кровь, но даже сквозь нее он видел зовущий его зеленый свет.

   А затем наступила тишина. Вокруг него оказалось несколько полицейских, и один из них, сжав его руку, спросил, что он тут делает. Он расплакался, всхлипывая, как ребенок.

   – Возьмите меня, – прошептал он, всхлипывая, – этот зеленый свет... это мертвая... она зовет меня...

   Полисмен на мгновение опешил. Вся толпа, в молчании, застыла на мгновение. Внезапно один из мальчишек с бледным лицом прошептал:

   – Да ведь это тот самый пьяница...

ПРИТЯЖЕНИЕ

   (После дознания о смерти преподобного Ингрэма Шеллоу, застрелившегося на кладбище Сент-Джонс, Илворт, Бердфордшир, вечером 14 октября, в его деревенском доме был найден документ, который и публикуется ниже. Следует добавить, что причиной самоубийства следствие считает внезапное помутнение рассудка).

   Четверг, 6 октября. – Мир потрясен новостями об ужасной аварии экспресса, случившейся прошлой ночью. «Таймс» посвятила этому событию полторы колонки. В деревне только об этом и говорят. Вчера днем я отправился на велосипеде к месту происшествия. Конечно, частично здесь уже успели навести порядок, мне было бы нестерпимо видеть изуродованные тела (как об этом пишут в газетах), слышать крики раненых и стоны умирающих. Верхняя часть путей была уже расчищена, ожидалось, что нижняя будет расчищена в течение нескольких часов. Здесь суетилась целая армия мужчин, со всевозможными инструментами для восстановления повреждений. Однако, тут и там, на насыпи все еще были разбросан мусор, оставшийся после крушения. Приблизительно в сорока ярдах от места крушения, в мокрой траве и зарослях папоротника, я нашел фрагмент таблички, которые в вагонах отмечают номерами места для пассажиров... Часто, стоя на перроне, я любовался локомотивом и вагонами, чувствуя в них какую-то необыкновенную силу, присущую скоростным составам. Здесь же можно было видеть то, что осталось от той, прежней, мощи. Локомотив и вагоны разлетелись на части, словно игрушечные. Искренне верю и надеюсь, что никто в Илворте не несет ответственности за происшедшее. Кто бы он ни был, я буду молиться за него, ибо если он будет обнаружен, то может заплатить жизнью за жизни тех людей, которые, в результате его, внушенных, вне всякого сомнения, дьяволом, действий, не будучи подготовленными, канули в вечность.

   Пятница, 7 октября. Сегодня утром, после ранней службы, викарий завтракал вместе со мною. После разговора об аварии, я спросил его, намеревается ли он затронуть эту тему в своей воскресной проповеди. Он, в ответ, спросил мое мнение о необходимости такого включения, поскольку проповедь его уже была составлена некоторое время тому назад и затрагивала одну из обычных тем, положенных к этому дню. Я ответил, что, вне всякого сомнения, авария стала ужасным событием, глубоко затронувшим умы всех обитателей Илворта. Это событие могло бы преподать определенный урок, поскольку христианство есть религия практическая, и священник должен, с моей точки зрения, связывать свои наставления с текущим моментом. Впрочем, я не настаиваю на своем мнении и уж во всяком случае вовсе не собираюсь его поучать. Он понимающе улыбнулся и сказал, что, поскольку я, как кажется, не могу думать ни о чем другом, кроме аварии, то, может быть, мне самому лучше включить ее в текст своей воскресной вечерней проповеди. Я поблагодарил и ответил, что и сам собирался так поступить. Весь день я провел над составлением проповеди. Я не читал свои проповеди, подобно викарию, я записал составленный текст и постарался запечатлеть его в памяти. Я привел, как кажется, несколько ярких впечатляющих картин стремительно несущегося к своей гибели экспресса, машиниста, за мгновение до того, как обломки двигателя врезались в его тело, внезапно наступившей темноты, крики о помощи и разбросанные по насыпи мертвые тела... Я так усердно работал над текстом проповеди, что, стоило закрыть глаза, как все эти картины словно бы оживали передо мной. Кажется, я стоял где-то рядом с путями, и видел, как поезд рушится на меня всей своей массой, и ничего не мог поделать. Надеюсь, я не слишком перевозбудился. Уже поздно, мне следует принять чашечку горячего какао и лечь в постель. Одна из статей в газете снабжена большой великолепной иллюстрацией на всю страницу с места аварии. Иногда мне кажется, что это именно я ее написал. Полагаю, у меня есть определенный вкус и способности к подобной работе. Возможно даже, что она могла бы стать неплохим подспорьем к моим скромным доходам.

   Воскресенье, 9 октября. Только что вернулся из церкви, совершенно опустошенный. Я читал свою проповедь более сорока минут, но никто не выказал ни малейшего признака нетерпения, абсолютно никто. Ни покашливанием, ни пошаркиванием, ни чем-либо подобным. После окончания, в ризнице ко мне подошел мистер Джонсон, наш старший церковный староста, и сказал, что это была одна из самых ярких и впечатляющих проповедей, произнесенных с кафедры, которые он когда-либо слышал. Надеюсь, мои мысли не отразились на моем лице; когда случается подобное событие, о себе следует думает в последнюю очередь, я знаю это, и стремлюсь к этому. Я был немного удивлен тем, что после затраченных мною усилий, мой викарий ничего не сказал мне. Он достойный человек, и я не могу поверить, чтобы в нем взыграла ревность. Он еще раз упомянул об аварии, и сказал, как мне показалось, несколько покровительственным тоном, что опасается моего излишнего рвения. Я старался держаться спокойно, мне кажется, я могу сносить упреки, если они действительно заслужены. Впрочем, это не имеет никакого значения. Я время от времени продолжаю ощущать себя человеком, который стоит и смотрит на стремительно приближающийся экспресс. Злодеяние ужасно, но каково величие момента! Что он должен был чувствовать, он, слабый человек, повергающий в прах несущуюся махину, видя, как ее крутит и рвет на части, словно она не из железа, а из картона, как гибнут люди, как вся полиция страны бросается по его следу, но все их усилия остаются тщетными. Сильно утомленный, боюсь, я не засну сегодня ночью, ведь я совершенно не был на свежем воздухе. Церковь была переполнена, в ней было очень жарко. Деревня спит, так что никто ничего не заметит. Думаю, мне нужно взять велосипед и съездить к месту случившейся трагедии. До полуночи осталось четверть часа – и воскресенье кончится. Кроме того, далеко не все люди считают прогулки на велосипеде по воскресеньям предосудительными.