355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Барбара Вуд » Ночной поезд » Текст книги (страница 1)
Ночной поезд
  • Текст добавлен: 14 октября 2016, 23:37

Текст книги "Ночной поезд"


Автор книги: Барбара Вуд



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Барбара Вуд, Гарет Вуттон
Ночной поезд

Посвящается

Альфонсу Левандовскому, который участвовал в описанных событиях и чей опыт позволил нам узнать то, чего не найти ни в одной книге по истории; Папе Иоанну Павлу II; тысячам людей – борцам Движения Сопротивления, имена которых не сохранились.

Пусть эта книга станет им памятником.


Пролог

Адриан Гартман открыл боковую дверь своего роскошного дома на Авенида дель Либертадор 3600 и вдохнул бодрящий утренний воздух. Он очень любил бегать, поддерживал себя в хорошей форме и соблюдал жесткий график, по которому начинал разминаться в одно и то же время, проверяя себя по секундомеру. Ему не терпелось поскорее начать пробежку.

– Боже мой, Ортега! – крикнул он своему телохранителю и слуге. – Куда ты запропастился?

Он встал на носки и поднял руки над головой, глубоко дыша. Какое чудесное утро! Где же Ортега? Он снова позвал телохранителя:

– Парень, нельзя ли поторопиться?

«Какое безобразие», – подумал Гартман. Десять лет назад Ортега был одним из лучших футболистов Аргентины. А теперь его приходилось буквально вытаскивать из постели, чтобы тот не опоздал на утренние пробежки своего работодателя, которому стукнуло шестьдесят четыре года.

Адриан Гартман продолжал разминаться. Он уже собирался приступить к пробежке, не дожидаясь телохранителя, однако террористы недавно похитили в Буэнос-Айресе несколько человек, а он был одним из самых богатых в Южной Америке производителей ювелирных изделий. Мысль о том, что его могут похитить, пришлась Гартману не по вкусу.

Наконец в дверях появился Ортега с кроссовками в руках. Он уселся на пороге, чтобы надеть их. Видя, что его телохранитель набрал лишний вес и с трудом справляется с кроссовками, Гартман потерял терпение. Он наклонился, застегнул молнии внизу тренировочных брюк и обратился к Ортеге.

– Я побежал обычным маршрутом через парк и вокруг озера. Пять километров.

Он взглянул на часы. Пять часов сорок пять минут утра. Нажав на кнопку секундомера, он побежал по извилистой подъездной дорожке в сторону Авенида дель Либертадор и свернул направо. Когда Ортега оказался у ворот подъезда к дому, Гартман уже оторвался от него метров на триста. Ортега прикрепил кобуру к плечу и втиснул в нее скорострельный пистолет девятого калибра, чтобы тот не болтался во время бега.

– Старый дурак, – пробормотал Ортега, понимая, что догонит Гартмана лишь в том случае, если побежит кратчайшим путем через парк. Однако он не решился на это, поскольку тогда потерял бы своего подопечного из виду.

В беге Гартмана чувствовалось определенное напряжение, свойственное нетерпеливым и лишенным эмоций людям.

Солнце озарило небо с востока, но все еще не выглядывало из-за горизонта. Гартман заметил, что на эвкалиптовых деревьях пробиваются новые листья. За все время проживания в Буэнос-Айресе он никак не мог свыкнуться с мыслью, что в октябре здесь стоит весна.

Свернув налево у Авенида Сармиенто, Гартман оказался в красивом зеленом парке 3 de Febrero.[1]1
  3 de Febrero (испанск.) – 3 февраля. – Здесь и далее прим. перев.


[Закрыть]
В парке он чуть прибавил шаг и вдали, на берегу озера, увидел здание клуба, который недавно открылся снова после прихода военной хунты к власти. Его закрыли при режиме Перона вскоре после того, как сожгли жокей-клуб. Гартман с негодованием подумал: «Эти коммунисты, грязные ублюдки, чуть все не испортили».

Не прекращая бег, Гартман положил руку на шею и посмотрел на секундомер, проверяя пульс. Он считал в течение десяти секунд.

– Двадцать два, – пробормотал он и выдохнул. «Неплохо. Если умножить на шесть, то получится сто тридцать два удара в минуту» – подумал он, не останавливаясь. С таким отличным сердцем можно дожить и до ста лет. Вероятно, даже до ста пятидесяти, как некоторые русские крестьяне, о которых он слышал. Чепуха, секрет долголетия этих крестьян заключается в том, что они считают один прожитый год за два!

Добежав до Авенида Инфанта Исабель, Гартман свернул налево, на грунтовую дорожку, которая вела вглубь парка. Он оглянулся на Авенида Сармиенто и заметил Ортегу, отстававшего от него на добрых триста метров. Тот бежал, пыхтя и размахивая руками, и напоминал пузатый паровоз, с трудом взбирающийся на подъем.

Солнце выглянуло из-за горизонта и зажгло небо, обещая жаркий не по сезону день. Приближаясь к озеру, Гартман оглядел парк и остался доволен – в нем почти никого не было. Он заметил только еще одного человека, мужчину, бегавшего вместе с собакой, да и то по другому берегу озера и в противоположном направлении. На дороге не было машин, если не считать одной, стоявшей на той стороне Авенида дель Либертадор, то есть за пределами парка, да и в той, видно, никого не было. Добежав до озера, он повернул направо, быстро взглянул на дорожный знак и продолжил бег по Авенида Инфанта Исабель в том же темпе вдоль берега озера.

Человек с собакой обогнул озеро и выбежал на Авенида Инфанта Исабель, от Ортеги его отделяли примерно триста метров.

Собака, крупный доберман-пинчер, бежала рядом с хозяином, натягивая поводок, и время от времени тащила мужчину вперед.

– Спокойно, Драм, – тихо скомандовал мужчина, натягивая поводок. – Не нервничай, мальчик.

Теперь начинался участок дороги, густо обрамленный эвкалиптовыми деревьями и на другом конце озера уходящий в сторону. Когда Гартман достиг поворота, мужчина с собакой отставал от него метров на пятьдесят. Направо от Гартмана был Hipodromo del Palermo.[2]2
  Hipodromo del Palermo (испанск.) – ипподром в Палермо.


[Закрыть]
Он видел, что коней уже вывели на утреннюю разминку. Стояла такая тишина, что слышен был цокот копыт коней, совершавших первый круг.

На повороте мужчина с собакой оглянулся. Ортеги не было видно. Подняв руку над головой, словно подавая кому-то сигнал, но не сбиваясь с ритма, он отстегнул поводок.

– Драм, взять его!

Доберман отпрыгнул от хозяина и пустился вдогонку за Гартманом. Как только хозяин отпустил собаку, машина, стоявшая на Авенида дель Либертадор тронулась с. места и направилась к входу в парк. Скрипнув колесами, она резко свернула направо.

Гартман услышал топот пса на тротуаре, но в то мгновение не отличил его от приглушенного цокота конских копыт.

Однако когда он сообразил, в чем дело, было поздно. Собака уже набрала предельную скорость и, оторвавшись от земли, налетела на Гартмана точно на уровне плеч и в то же мгновение защелкнула массивные челюсти на его шее.

От ужасного наскока собаки и поступательного движения Гартман полетел вперед и распластался на земле, причем одна сторона его лица врезалась в покрытую тонким слоем гравия дорогу.

Мужчина уже подбежал к лежавшему на земле Гартману. В правой руке он держал «магнум» 0,357 калибра и резко приказал собаке:

– Держи его, Драм, держи.

Лежа под доберманом, Адриан Гартман скорее испытывал злость, нежели страх, и гневно сказал:

– Уберите этого пса, пока он меня не загрыз!

Но в следующую долю секунды до него дошло, что все это произошло не случайно, ведь незнакомый мужчина отдал собаке приказ.

К этому моменту машина находилась у поворота, метрах в семидесяти пяти от того места, где лежал Гартман.

Ортега, продолжавший бежать, оказался застигнутым врасплох, застыл и быстрым отработанным движением достал оружие. Тяжело дыша, Ортега точно прицелился и нажал курок, но тут мужчина, находящийся в машине, два раза выстрелил из винтовки ему прямо в грудь и сразил наповал.

Когда раздался выстрел из винтовки, собака отпустила Гартмана и в это мгновение он выхватил короткоствольный револьвер 0,38 калибра, покоившийся в его кобуре на поясе. Он отчаянно стрелял по двум мужчинам, бежавшим к нему, и в колено хозяину собаки. Мужчина с винтовкой тут же бросился к Гартману и выстрелил ему прямо в голову. Земля окрасилась в красно-серый цвет.

Быстро оглядев парк, трое мужчин бросились к машине, раненый держался за колено, остальные помогали ему передвигаться. Они сели в машину, доберман забрался последним. Не успела дверца закрыться, как машина рванула с места и начала удаляться от парка.

– Вот, возьми! – Мужчина с винтовкой достал из-под сиденья тряпку и протянул ее раненому. – Перевяжи вот этим. До врача мы не скоро доберемся.

– Парень, ты все испортил! – сказал другой мужчина, хватая тряпку. – Зачем ты убил его? Ведь можно было просто ранить!

Мужчина с винтовкой вытер рукой пот со лба. Мимо мелькал утренний Буэнос-Айрес, все еще спавший, мирный.

– Не мог же я просто стоять. Выстрели он еще раз, и один из нас был бы мертвым. Взглянем на это следующим образом. Мы всех избавили от судебного процесса. Черт, ведь через шесть месяцев его все равно казнили бы.

– Да, – проворчал другой, старательно перевязывая ногу свого друга. – Только теперь нам нечего показать миру. А мы должны были показать, какой свиньей был этот тип. Нам нужна широкая гласность.

– По крайней мере, – хрипло заговорил мужчина за рулем, – полиция, вероятнее всего, заподозрит, что левые совершили теракт. Гартман был консерватором. Так что мы вне подозрений.

– И какой с этого толк?

Вопрос остался без ответа. Машина приближалась к цели и, скрипнув тормозами, остановилась у бетонированной площадки Aeroparque Ciudad de Buenos Aires.[3]3
  Aeroparque Ciudad de Buenos Aires (испанск.) – аэродром города Буэнос-Айрес.


[Закрыть]
Трое мужчин вышли из машины и устремились к ожидавшему их грузовому самолету DC-3. Пропустив собаку вперед, они поднялись по трапу. Когда дверь закрылась, самолет вырулил с бетонированной площадки и побежал по взлетной полосе.

Прежде чем войти в свой кабинет и осмотреть последнего пациента, доктор Джон Сухов задержался у окна своей маленькой лаборатории и взглянул на улицу. Близился вечер, стояла такая отличная погода, что было грешно торчать в здании, когда светит солнце и в Центральном парке играют дети. Слишком хорошо для октября: деревья все еще были зелеными, день теплым. Похоже, Нью-Йорк наслаждался затянувшимся летом.

В дверь робко постучали. Вошла седовласая женщина в белой форменной одежде и, улыбнувшись, сказала:

– Доктор Сухов, вы не забыли, что в кабинете вас ждет посетительница?

Он обернулся и улыбнулся ей.

– Нет. Спасибо, Наташа. Я не забыл. Но сегодня такой чудесный день. Подойди и посмотри на парк. Все так рады этому дню.

Он вышел в коридор и взглянул на часы. Почти четыре. Может быть, этот пациент не займет слишком много времени и тогда удастся прогуляться по парку. Когда еще подвернется такой счастливый случай? Прихрамывая, доктор Сухов поправил лацканы халата и направился к своему кабинету. Прежде чем войти, он остановился, чтобы бросить взгляд на медицинскую карту, которую Наташа опустила в ящик.

В ней значилась лишь скупая информация, строчки, где надлежало вписать причину обращения к врачу, остались незаполненными. Мэри Данн, семейное положение не указано, дата рождения – 22 февраля 1916 года, адрес – отель «Американа», род занятий – административный работник в больнице, место рождения – Польша.

Джон Сухов некоторое время смотрел на название страны, в его памяти мелькнули воспоминания. Он закрыл медицинскую карту и вошел в кабинет.

– Здравствуйте, мисс Данн, – сказал он, протягивая руку.

Хорошо одетая женщина, которой перевалило за шестьдесят, крепко пожала его руку.

– Здравствуйте, доктор.

– Присаживайтесь, пожалуйста. – Сухов сел напротив женщины на стул, стоявший за его письменным столом, и сложил руки на коленях. – Чем могу вам помочь?

– Доктор, я немного нервничаю. Извините меня. – Она говорила с едва заметным акцентом. – Можно мне положить эти вещи сюда?

В руке она держала маленькую сумочку и свернутую газету.

– Конечно.

Положив сумочку и газету на край стола, мисс Данн отняла руку и газета случайно раскрылась на первой полосе.

– Не знаю, доктор Сухов, сможете ли вы мне вообще помочь, – спокойно заговорила она, не сводя глаз с его лица. – У меня необычный случай, и я уже побывала у стольких врачей.

Джон Сухов кивнул. Он и раньше от других пациентов не раз слышал подобные вступления.

– Мне придется выяснить, чем я могу помочь. Продолжайте, пожалуйста.

Когда он сказал это, его взгляд задержался на газете. От увиденного он чуть приподнялся.

– Доктор Сухов, я пришла к вам по рекомендации, – продолжала она тем же тоном.

– Да… – Он не мог оторвать глаз от фотографии на первой полосе газеты.

– Откровенно говоря, я не знаю, с чего начать. Джон Сухов снова посмотрел на женщину и невольно нахмурился.

– Извините, можно мне взглянуть вот на это?

– Разумеется.

Он взял газету и, прищурив глаза, взглянул на фотографию. Затем прочитал подпись: «Адриан Гартман, хорошо известный в Буэнос-Айресе производитель ювелирных изделий, застрелен сегодня рано утром неизвестными».

– Извините, – сказал доктор Сухов. – Мне на мгновение показалось, что я…

Его взгляд снова вернулся к газете, к тексту под фотографией.

В довольно пространном тексте описывались сделки и связи Гартмана в Южной Америке, все, что относилось к его затянувшемуся на двадцать два года проживанию в Буэнос-Айресе. В конце сообщалось, что его смерть стала следствием недавней волны терроризма в Аргентине и что Гартман был хорошо известным архиконсерватором.

– Интересно… – пробормотал Джон Сухов, не отрывая взгляда от напечатанной в газете фотографии.

– Как вы сказали?

Он вспомнил о мисс Данн.

– Да, простите меня. В Нью-Йорке не так часто доводится видеть газету «Буэнос-Айрес Гералд». Вы оттуда приехали?

– Как сказать, – женщина думала, как продолжить разговор. – Это связано с моим случаем. Видите ли… Я ищу того, кто…

Джон Сухов откинулся на спинку стула и внимательно изучал лицо сидевшей перед ним женщины. Как странно. И в помещенном в газете портрете, и в ней сквозило нечто едва уловимое, но до боли знакомое. Знакомое, но все же… Он снова взглянул на портрет. Внимательно рассмотрев лицо Гартмана, Сухов невольно вздрогнул. «Не может быть! – подумал он. – Этого не может быть! Ведь прошло уже столько лет!»

Наконец он положил газету, наклонился через стол и сплел пальцы рук.

– Мисс Данн, – начал он бесстрастным голосом. – Я вас знаю?

Глава 1

Польша, декабрь 1941 года

Роттенфюрер СС Ганс Кеплер ожидал поезда на платформе железнодорожной станции Освенцима. Было шесть часов утра, молодому капралу, наблюдавшему, как падавшие на влажное дерево платформы снежинки тут же тают, казалось, что ожиданию не будет конца. Он уже три часа всматривался сквозь мягко падавший снег, не появятся ли на железной дороге огни локомотива, напрягал слух, надеясь услышать дальний гудок.

Завтра Рождество, но душой молодой солдат не чувствовал близость праздника; в ней царило такое же уныние, что и на этой полумертвой станции. О приближении Рождества свидетельствовал лишь букет из сосновых веток, прикрепленный к нацистским флагам. Другие мрачные пассажиры, молча слонявшиеся по станции, уже освоились с нерегулярным графиком движения поездов и с угрюмой отрешенностью вглядывались в бледное утро.

Нос и щеки Ганса Кеплера покраснели, он топал ногами, пытаясь согреться. Такой холодной зимы он не помнил, не спасала даже теплая шинель. Вполне возможно, думал Кеплер, снова наклонив голову в сторону рельсов, что дело не столько во влажном утреннем воздухе, пронимавшем его до костей, сколько в холодных ветрах, пронизывавших его душу. Польша знавала зимы похуже этой. Для роттенфюрера СС Ганса Кеплера этот день был самым скверным.

Вдали прозвучал гудок, и вскоре послышалось пыхтение локомотива, приближавшегося к станции. Когда сквозь кружевную пелену валившего снега сверкнули головные прожекторы локомотива, Кеплер строил предположения о причине опоздания поезда: поезд перевели на запасный путь, чтобы пропустить другие составы, идущие с севера. Ожидая на станции, он видел, как мимо пронеслись три таких спецсостава. Наглухо запечатанные товарные вагоны со стороны Кракова не остановились на этой станции, а прогрохотали мимо, только одинокие гудки отдавались эхом, в котором сквозило отчаяние. О том, что эти поезда здесь проезжали, свидетельствовали холмы рассыпчатого снега, которые смели со своего пути мощные колеса.

Из горстки молчаливых пассажиров, мерзших на платформе, только Кеплер знал, какой груз везут эти поезда.

Когда его поезд прибыл на станцию, роттенфюрер СС Кеплер подобрал свой вещевой мешок и быстро направился к открытой двери одного из пассажирских вагонов, предъявил документы кондуктору, который внимательно изучил их и жестом предложил ему подняться в вагон. Он с трудом нес по узкому проходу свой непослушный вещмешок, заглядывал в каждое купе, моля судьбу, чтобы оно оказалось пустым, хотя и не был уверен, что чужая компания будет хуже одиночества и собственных мыслей. Кеплер остановился у второго от конца купе и опустил вещмешок, чтобы взять его другой рукой. В купе находились четыре солдата вермахта. Они удобно расселись на стоявших друг против друга скамейках, переговаривались шепотом и распивали бутылку шнапса. Заметив Кеплера, нерешительно стоявшего у входа, один солдат выбросил руку и сказал:

– Хайль Гитлер.

Кеплер поймал взгляд этого солдата, взглянул на его гладкое лицо и, отдав честь, пробормотал:

– Гитлер.

– Поедемте с нами, герр роттенфюрер!

Кеплер отрицательно покачал головой.

– Нет, спасибо. Меня ждут друзья…

– Вы едете на фронт вместе с нами?

Подняв тяжелый вещевой мешок и отступив назад, он едва слышно промолвил:

– Нет, я в увольнении. В Кракове у меня пересадка на поезд, идущий в Зофию.

Он не мог оторвать глаз от лица молодого солдата. Тот говорил с такой гордостью: «На фронт». Его глаза горели от предвкушения ожидающей его там славы. Ганс Кеплер увидел в них свое отражение, таким он был полтора года назад. Какая преданность идее. Какая показная храбрость.

Он поплелся к следующему купе и страшно обрадовался, найдя его пустым. Бросив вещевой мешок на соседнюю скамью, он сел и прижался лбом к окну. Зашипели пневматические тормоза, и поезд рывком тронулся с места. Стоянка оказалась на удивление короткой. Но ведь в поезд село совсем мало пассажиров. В эти дни отпала потребность путешествовать, да и куда ехать?

Пока поезд набирал скорость, Кеплер не отрывал лица от холодного стекла и вглядывался в предрассветное утро. Он пытался сосредоточить свои мысли на Зофии. В этом городе он родился, провел детство – самые приятные годы своей жизни. Кеплер пытался воскресить в памяти Вислу летом, когда он плавал в ней вместе с другими мальчишками, и весной, когда паводок на реке становился волнующим для всех событием, и зимой, как сейчас, когда Висла, должно быть, покрылась таким слоем льда, что можно кататься на коньках. Затем он вспомнил свою бабушку, добрую польскую хозяйку, которая владела небольшой булочной. Какого бы цвета ни была на нем униформа, единственный внук в ее сердце занимал особое место.

Ганс тяжело вздохнул. «Как нелепо, – подумал он, – что почти два года назад я считал, будто эта униформа станет кульминационным моментом в моей жизни». Теперь он знал, что, заметив знак различия в виде мертвой головы, люди смотрят на него с опаской и смеются за его спиной. Перед ним выросла непреодолимая стена, исключавшая всякую возможность завести с кем-либо дружбу.

Прищурив глаза, он вспоминал, что происходило во время службы, и понимал: ничто не остановит их. Тяжкие мысли, словно привязанные животные, ходят по кругу, все время возвращаясь к событиям последних жестоких месяцев его службы. Причем не было видно никакого выхода, постоянно возникал неизбежный вопрос: как же можно было дойти до такого? Он все время возвращался к исходной точке, шаг за шагом снова перебирал события последних двух лет, пытаясь обнаружить тот момент, когда все пошло не так.

Ганс родился двадцать два года назад в городе Зофия, находившемся точно на полпути между Варшавой и границей с Чехословакией. Его отец был немец, мать полька. Первый год своей жизни он провел в сельском районе у реки Висла. Затем отец, инженер-металлург, переехал с семьей в немецкий город Эссен, где занимал высокое положение на заводах Круппа, и смог вырастить единственного сына в тепличных условиях. Ганс вступил в гитлерюгенд и выразил желание служить в вермахте. Он мечтал о железном кресте и других высоких почестях, жажду к которым в нем разожгли патриотические идеалы. Однако отец, желая для сына большего, настоял на том, чтобы молодой человек продолжил образование и поднялся выше.

Некоторое время спустя это «выше» обернулось призывом в ваффен-СС.

Не в элитную Schutzstaffeln[4]4
  Schutzstaffeln (нем.) – «охранные отряды», или сокращенно СС.


[Закрыть]
с красивой черной униформой, при виде которой люди то вздрагивали, то приходили в восторг, а в недавно сформированные Verfugungstruppen,[5]5
  Verfugungstruppen (нем.) – войска второго эшелона.


[Закрыть]
войсковое соединение СС. Известное в наше время под названием ваффен, это ответвление СС в последнее время пополнялось призывом, чтобы обеспечить растущую потребность в личном составе для нового фронта Гитлера – России. Ганс Кеплер не получил желанной черной униформы, но удостоился чести носить различительный знак в виде черепа и двух скрещенных под ним костей. Ему было далеко до высшего звания, но тем не менее он служил под командованием рейхсфюрера Гиммлера.

Как он гордился, когда получил приказ явиться на военную подготовку! Ганс был самоуверенным молодым человеком, им двигали идеалы и чрезмерное рвение служить фюреру. Он видел улыбавшиеся лица родителей, которые полтора года назад провожали его на железнодорожной станции, обнимали и одобряли его. В тот солнечный день Ганс заверил мать и отца, что вернется с Железным крестом, который будет хранить на почетном месте на каминной полке, чтобы этой наградой восхищались его друзья и будущие поколения.

Мягко покачиваясь под стук колес поезда, Ганс отсутствующим взглядом смотрел на снег, опускавшийся на окно, словно кружевная занавеска, и почувствовал, как душа полнится печалью и угрызениями совести. Он закрыл глаза. Нет… не Железный крест… Из Освенцима ему в «награду» достались золотые часы, снятые с мертвого еврея.

– О боже! – прошептал он и отстранился от окна. Он провел рукой по лбу и обнаружил, что страшно потеет. Воспоминания возвращались, они стали ему невыносимы. Если бы только можно было с кем-нибудь поговорить! Но с кем? Кто во всем рейхе спокойно и с пониманием выслушает ужасный секрет, который он хранил? И даже если бы такой человек нашелся, как мог бы он, роттенфюрер СС Ганс Кеплер, раскрыть то, что знал, не став предателем рейха?

– О боже… – простонал он.

Поезд мчался навстречу снежному утру, и Кеплер, сидя один в купе, потел и дрожал под складками серой униформы. «Две недели, – грустно подумал он. – На две недели избавиться от того места… Придется все обдумать, снова обрести себя».

Поезд издал неприятный визг и напомнил молодому роттенфюреру другой визг, который он услышал еще там. Там в Освенциме, Аушвице…

В Зофии снег падал так же густо, покрывая тихие улицы убаюкивающим белым одеялом. Однако спокойный пейзаж обманывал – не все в это священное утро зажигали свечи на рождественских елках или жарили гуся. Фермер по фамилии Милевский, занимавшийся выращиванием пшеницы, нетерпеливо подгонял лошадь по скользкой мостовой. В этот внешне мирный рассвет не было никакой необходимости торопиться, однако Милевского подгоняло то обстоятельство, что в глубине его повозки без сознания лежал человек, из ран которого сочилась кровь. Он остановился у боковой двери массивного здания из серого камня, больницы города Зофии, спрыгнул на снег и попытался успокоить лошадь. Животное, почувствовав в телеге свежую кровь, металось в упряжке.

Спустя мгновение из двери вышли два пожилых санитара в белых халатах и, не говоря ни слова, начали перекладывать жертву на носилки. С побелевшим лицом Милевский искал сигарету и молча наблюдал, как обнаженного мужчину, завернутого в перепачканный кровью брезент, вытащили из глубины его телеги и переложили на носилки. Санитары, скрипя ботинками на снегу, торопливо понесли свою ношу к ярко освещенной двери и скрылись внутри. Он продолжал курить сигарету и с философским спокойствием смотрел на то место, где лежал раненый человек. Фермер думал, что какую-то часть этих пятен крови так и не удастся смыть.

Он поднял голову и обнаружил, что рядом с ним стоит другой мужчина в белом лабораторном халате. Тот первым нарушил молчание.

– Мальчик, которого вы выслали вперед, чтобы предупредить нас, – поинтересовался он бесстрастным голосом профессионала, – был вашим сыном?

– Да, доктор.

– Хорошо, что вы его прислали. Мы уже подготовились к операции. Вы поступили разумно.

– Да, доктор.

Оба уставились на пропитанную кровью повозку. После недолгого молчания врач сказал:

– Ваш сын рассказал интересную историю, весьма необычную, об этом человеке.

Милевский впервые взглянул старческими глазами на высокого и стройного врача. Затем покачал своей угловатой головой и проговорил:

– Доктор, все это необычно, но, правда, это еще не все. Бесстрастное лицо врача чуть дернулось.

– Расскажите мне, что случилось.

Поезд прибыл в Краков через два часа. Ганс Кеплер обрадовался, узнав, что скоро подойдет поезд на Зофию. Все еще шел снег, и серый, металлический утренний свет не обещал ничего, кроме снега до конца дня. Молодой эсэсовец, в канун Рождества стоявший вместе с кучкой других пассажиров, не скрывал, что ему не терпится ехать дальше. В нескольких метрах от Кеплера стояла молодая девушка и украдкой за ним наблюдала. Что-то во внешности молодого эсэсовца привлекло ее внимание. Его глаза все время неспокойно бегали, от волнения он не находил места своим рукам. Девушка заметила еще более необычную вещь – его плечи чуть подались вперед, будто от сильной усталости, и это обстоятельство поразило ее, ведь спине этого человека положено быть прямой, как аршин. В этой части Польши ей доводилось часто видеть их, этих самоуверенных, расхаживавших с важным видом членов черного ордена. Они ходили парами или группами и всегда напоминали ей надменных догов, даже в одиночку эсэсовцы вели себя заносчиво. Но этот не был похож на них. Казалось, что все его тело съежилось.

Дальний гудок предупредил ожидавших, что поезд приближается. Девушка собрала свои многочисленные свертки, стараясь удержать их в руках, а Ганс быстро поднял свой вещевой мешок. Когда локомотив, грохоча, въехал на станцию и с шипением остановился, Кеплер с досадой заметил, что поезд битком набит в основном солдатами вермахта, отправлявшимися на русский фронт. Неожиданно несколько немецких солдат бросились с платформы в вагон к своим товарищам и оттолкнули польскую девушку, ее свертки разлетелись в разные стороны. Девушка вскрикнула, Кеплер обернулся. Увидев, что девушка опустилась на колени и собирает свертки, он поспешил ей на помощь.

– Скоты! – пробормотала она на польском языке, пытаясь собрать разлетевшиеся свертки.

– Они просто не заметили вас, – по-польски заговорил Кеплер, поднимая сверток с бетонированного перрона. Он обратил внимание на то, что по оберточной бумаге расползается пятно.

– Они меня видели! – возразила она. – Собаки! Они все одинаковые!

Ганс держал влажный сверток в вытянутой руке и сморщился от идущего из него запаха.

– Боюсь, что в этом свертке что-то разбилось. Она взглянула на сверток и снова вскрикнула.

– Не может быть! Целых пол-литра! Каких трудов мне стоило достать это! Оставьте его, тут уже ничем не поможешь.

Оба встали одновременно, она отряхивала колени и убирала закрывавшие лицо волосы, а Кеплер молча держал ее остальные свертки.

– Спасибо, – задыхаясь, поблагодарила она, отбрасывая с глаз пряди волос. – Я бы опоздала на поезд…

Она вдруг осеклась и уставилась на его униформу. Кеплер быстро отвернулся и пошел за своим вещевым мешком. Взяв его свободной рукой, он направился к поезду. Прежде чем подняться в поезд, он остановился и оглянулся. Девушка все еще стояла на том же месте.

– Побыстрее! – крикнул он. – Идите сюда! Раздался гудок, и поезд рванул с места. Девушка вдруг бросилась к Кеплеру и, хотя у нее обе руки были заняты, не без труда сумела подняться в вагон.

Чтобы отдышаться и найти точку опоры, Ганс прислонился к стене и, не спуская глаз с растерянной девушки, подумал: «Я тебя раньше видел». Девушка тоже прислонилась к стене. Ей удалось отвести от него глаза и заставить себя смотреть на мелькавшие за окном виды.

Кеплер продолжал смотреть на нее. Он видел, как холодный ветер треплет ниспадавшие на ее плечи черные густые волосы «под пажа» с пробором посередине. Он рассматривал ее большие карие глаза, тонкие изогнутые дугой брови, маленький округлый нос и полные губы. Да, он видел ее раньше не одну сотню раз. Она происходила из польских крестьян, была той же крови, что и те, кто остались в Освенциме. Единственная разница заключалась в том, что томившиеся там девушки были бледной тенью этой, их глаза ввалились, губы стали тонкими и безжизненными. Наверно, когда-то и они походили на эту девушку. Те, кто остался там… Он резко отвернулся.

Когда она пробормотала: «Спасибо, что помогли мне», – Кеплер взглянул на нее и попытался выдавить из себя улыбку.

– Давайте найдем место, где можно посидеть.

С трудом удерживая равновесие в движущемся поезде, он шел первым через вагон второго класса. Большинство купе были заняты немецкими солдатами, певшими, читавшими журналы и заполнявшие воздух сигаретным дымом. Кеплер остановился в конце вагона и заглянул в последнее купе. В нем сидела пожилая пара поляков – высохший старик и его тучная жена. Увидев в дверях солдата, оба нервно заулыбались и быстро убрали свои веши со скамьи.

Кеплер вошел, опустился на сиденье около окна и положил свертки рядом с собой. Он жестом пригласил девушку войти. Та села напротив него и все еще прижимала свертки к груди.

– Положите их туда, – посоветовал Кеплер, кивнув в сторону верхней полки.

Девушка покачала головой. Он пожал плечами и поудобнее уселся на жесткой скамейке.

Супружеская пара с подозрением уставилась на него.

– Что разбилось в том свертке? – вдруг обратился он к девушке. – Я никогда раньше не слышал такого запаха.

Девушка ответила неуверенно:

– Там был эфир.

– Эфир!

– Он предназначался для больницы в Зофии.

– А что в остальных свертках?

– Все они для больницы. В основном сульфамидные препараты, несколько пол-литровых сосудов с эфиром, перевязочные материалы. Все это нелегко достать.

Он кивнул, наблюдая за ее лицом. В нем читалось опасение, некоторый испуг и любопытство. Но крестьянские черты этого лица выражали также нечто другое, нечто тайное, будто она старалась скрыть это. Непокорность? Ненависть?

– Вы очень хорошо говорите по-польски, – отважилась сказать девушка.

– Я родился в Зофии и вырос там. Меня зовут Кеплер. Ганс Кеплер.

– Рада познакомиться. Меня зовут Анна Крашиньская. Значит, вы едете в Зофию?

Он кивнул.

– А я подумала, что вы, должно быть, едете на фронт со всеми остальными в этом поезде.

Кеплер мрачно улыбнулся.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю