Текст книги "Книга Асты"

Автор книги: Барбара Вайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Но не он один играл на струнах сердца Лиззи. Другой «смычок» – Перси Мидлмас, бизнесмен, постоянный клиент «Плюмажа из перьев», пожилой и состоятельный. Он также заезжал на Наварино-роуд и по нескольку часов оставался наедине с Лиззи. Айронсмит, коммивояжер, который до отъезда в Америку жил в пансионе, по утверждению миссис Грин, появился снова и также навещал Лиззи. Однажды, в конце лета 1903 года, миссис Грин встретила его на улице. Он шел со стороны виллы «Девон», и она сразу его узнала. Но мистер Айронсмит сделал вид, будто не заметил ее.

Сам Альфред, конечно же, отсутствовал по двенадцать часов ежедневно, давая жене полную свободу наслаждаться жизнью. Догадывался ли он о ее приключениях в то время, мы не знаем, но его несчастный вид и ухудшение здоровья заметили многие, и среди прочих – Джон Смарт, молодой человек, который ранее предлагал ему поселиться в Фулхэме. Он говорил, что Альфред очень похудел и начал сутулиться, что бывает свойственно высоким людям. Иногда жаловался на плохое пищеварение и бессонницу.

В мае 1904 года Лиззи Ропер родила девочку. Через два месяца ее окрестили Эдит Элизабет в церкви Святого Джона. Заметим, что к дочери Лиззи относилась совершенно иначе, чем к сыну. Она нянчилась с ней сама. Уложив Эдит в коляску, выходила с ней на улицу и с гордостью показывала соседям. Визиты Кобба, Мидлмаса и всех остальных прекратились, по крайней мере тогда.

По словам Смарта, Альфред повеселел, предвкушал, как в августе со всей семьей поедет на отдых в Маргейт. Он гордился дочерью, но больше внимания уделял все-таки сыну Эдварду. С самого рождения, когда мальчику так не хватало материнской любви, Альфред заботился о нем больше, чем принято у отцов в нашем обществе. Возможно, поэтому он так сильно полюбил сына. В письмах к своей сестре Мод, имеющихся в данный момент у вашего покорного слуги, Альфред только и говорил об Эдварде, восхищался его красотой, покладистостью, способностями, цитировал высказывания мальчика. Лишь в нескольких письмах содержится что-то еще. О Лиззи и малышке Эдит он упоминал только в конце – что те передают привет вместе с Эдвардом, хотя это пустые слова, если принять во внимание, что они никогда не встречались с Мод.

Альфред поделился с Джоном Смартом надеждой, что его семья больше не увеличится, поскольку он хочет все заработанное потратить на образование Эдварда. Он отправит его не в начальную или классическую школу. Мальчик не должен упустить возможности учиться в университете только потому, что его отец плохо обеспечил семью, как произошло с ним самим. Альфред считал, что Эдвард – исключительный ребенок, и писал Мод, что сын в четыре с половиной года уже читает и складывает цифры. Проявление будущего таланта Альфред видел также в том, что ребенок пошел в десять месяцев, а в полтора года уже хорошо говорил.

Состоялся ли долгожданный отдых в августе, нам не известно. Но именно в августе произошли два других важных события. Первое – мисс Коттрел покинула виллу «Девон» после ужасной сцены с миссис Гайд, когда она обвинила хозяйку, будто та держит пансион в качестве дома свиданий для своей дочери. Второе – Альфред Ропер потерял работу.

Именно «журналистика» Коры Грин пролила свет на отношения мисс Коттрел и миссис Гайд. Мисс Коттрел неоднократно намекала на аморальное поведение Лиззи Ропер, несмотря на то, что визиты «сердечных дружков» прекратились. Теперь она не только обвиняла Мэри Гайд в сводничестве, но также утверждала, что Альфред не был отцом Эдит.

Как-то раз, по словам Коры Грин, мисс Коттрел устроила скандал и высказалась, что дом зарос грязью, по стенам ползают клопы, а Лиззи не лучше уличной девки, пора бы уж Альфреду Роперу узнать правду. Она возьмет и расскажет ему все. На что Мэри предложила ей убираться из дома. Чуть позже Дзержинский помог мисс Коттрел вынести имущество на улицу. И миссис Гайд перестала быть хозяйкой пансиона. Из всех квартирантов остался один Дзержинский, но он, конечно же, не платил.

Однажды утром в начале августа фармацевтическая компания неожиданно прекратила свою деятельность. Выяснилось, что она задолжала значительные суммы, и кредиторы осадили здание снаружи, требуя немедленно вернуть долги. Полагали, что Роберт Мэддокс сбежал на континент, прихватив с собой деньги компании. Однако денежных фондов у компании не было, по крайней мере их не нашли. Мэддокс не сбежал во Францию, он доехал не далее, чем до Дувра, снял номер в отеле и застрелился. Девять служащих компании, включая управляющего, остались без работы.

Без сомнения, для Артура Ропера это оказалось ужасным ударом. Надо было содержать огромный дом, пятерых взрослых и двоих детей. Других источников дохода не было, если не принимать во внимание – что мы, вероятно, и сделаем – гнусные утверждения мисс Коттрел. Альфред незамедлительно занялся поисками работы и в конце концов нашел место клерка в компании по производству оптического стекла «Империал Оптикс Лимитед». Жалованье платили в два раза меньше, чем прежде, и единственным преимуществом «Империал Оптикс» перед фармацевтической компанией – если это можно считать преимуществом – было то, что она располагалась недалеко от дома. Теперь Альфред мог ходить на работу пешком, так как новая работа находилась на Кембридж-Хит-роуд.

Вскоре Кора Грин тоже покинула этот район. Она уехала недалеко, на Стоук-Ньювингтон, и иногда навещала свою приятельницу Мэри Гайд, но уже не была соседкой, которая следила, кто входил в дом или выходил. Весь следующий год на вилле «Девон» окутан тайной. Правда, там находилась Флоренс Фишер, и ее показания на суде стали бы основными. Но девушка не была наблюдательной и все свободное время проводила на кухне, в буфетной или в своей каморке. Что происходило наверху, ее не интересовало. Мать Флоренс умерла, и ей больше не нужно было бегать домой. К тому же появился молодой человек, с которым она начала встречаться и которого представила своим женихом. Эрнст Генри Герцог, внук иммигрантов, служил в хорошей семье в Айлингтоне. Он был на год младше своей возлюбленной и выше ее по социальному положению. Так или иначе, они не поженились, и интересоваться его дальнейшей судьбой нет необходимости. Но в тот период у Флоренс наконец появилась собственная личная жизнь. Если наверху и случались скандалы с обвинениями и упреками, она не обращала на это внимания.

Весной 1905 года начались перемены. Джон Смарт, который оставался другом Альфреда Ропера – по сути, единственным другом, – встретился с ним в апреле в кафе «Эй-би-си». Вместе с Альфредом пришел и его сын Эдвард. Именно там Альфред поделился со Смартом двумя важными известиями. Первое – теперь он убежден, что не приходится Эдит отцом. Во время очередной ссоры жена со злостью бросила это ему в лицо, хотя потом все отрицала, клялась, что «была только с ним». Тем не менее Альфред сказал, что давно сомневался в своем отцовстве и сомневается, что он отец ребенка, которого ждет сейчас Лиззи.

Это глубоко потрясло Смарт, но все-таки он попытался убедить Альфреда, что девочка очень на него похожа. Но Альфред был непоколебим и заявил, что не намерен крутиться как белка в колесе, чтобы содержать людей, которые для него ничего не значат, и незаконного ребенка. И вообще поступил очень глупо, что женился. Теперь он это понял. Хотя иначе не родился бы Эдвард.

Другая новость – Альфред узнал, что вскоре освобождается место фармацевта в большой и процветающей кембриджской компании. Он узнал об этом не из объявлений по найму в газете. Просто один клерк в «Империал Оптикс» оказался кузеном человека, который занимал эту должность, но подал в отставку. Клерк – его зовут Ходжес – предположил, что место достанется Роперу, если тот подаст заявление не позже следующего месяца. Кроме того, Мод, сестра Альфреда, с которой он был ближе остальных братьев и сестер, жила с мужем за городом в деревне Фэн-Диттон.

Смарт нашел эту идею превосходной и посоветовал Роперу действовать незамедлительно. Так он освободит жену и детей от пагубного влияния ее матери, и они начнут новую жизнь. Нет, возразил Альфред, он совсем другое имел в виду. Он намерен бросить Лиззи и ее дочь. В Кембридже он станет выдавать себя за вдовца с сыном. Он думает, что сможет сохранить все в тайне. Эдварда, конечно, заберет с собой.

Смарт начал отговаривать Ропера. Не только в тот раз, но и в дальнейшем. Вроде бы Ропер несколько смягчился и сказал, что Лиззи должна исправиться, если хочет жить с ним. Он по секрету сообщил Смарту, что «лечит Лиззи от болезни» и как фармацевт точно знает, что делать. Во время следующей встречи Джон поинтересовался, что это за «болезнь», и Ропер назвал ее «нимфоманией». Он сказал, что дает Лиззи гиосцина гидробромид – сексуальный депрессант, чтобы подавить ее необузданное влечение к мужчинам. Он пожаловался, что жизнь на вилле «Девон» крайне его утомила и он полон решимости отказать в финансовой поддержке Мэри Гайд и Джозефу Дзержинскому.

Но одному из них вскоре уже не требовалась поддержка – ни его, ни кого-либо другого. Джозеф Дзержинский наносил визит сестре в Хайбери. По дороге домой ему стало плохо. Его обнаружили в тяжелом состоянии, лежащим на тротуаре, и повезли в Немецкий госпиталь неподалеку. Однако по пути он умер. Это случилось в начале июля 1905 года. Останься он в живых, в конце месяца ему исполнилось бы семьдесят восемь. После осмотра пришли к заключению, что он умер в результате несчастного случая. Но вскрытие показало серьезное заболевание сердца и цирроз печени. Видимо, ожидалось, что похороны оплатит Альфред. Так он и поступил.

Лето 1905 года выдалось очень жарким. Температура поднимала до 130 градусов по Фаренгейту. Газеты то и дело сообщали о людях, сошедших с ума от жары. Заметно выросло число убийств, особенно новорожденных детей. Все двери и окна на вилле «Девон», даже черный вход, постоянно были распахнуты настежь, но и это не спасало от невыносимой жары.

Никаких сведений о беременности Лиззи, кроме замечания Смарта, так и не всплыло, если не считать постоянных жалоб на усталость, слабость до «полуобморочного состояния», утреннюю тошноту и сонливость. Но эти симптомы могли быть результатом продолжительного приема гидробромида. Не заметила беременности Флоренс Фишер, ни словом не обмолвилась и Мэри Гайд в письме к сестре Джозефа Дзержинского Марте Болл. Кора Грин также ничего об этом не знала. Беременность не обнаружили и при вскрытии, о чем сообщили на суде по делу Альфреда Ропера. Можно допустить, что по каким-либо физиологическим причинам или вследствие жары Лиззи потеряла ребенка. Мог случиться выкидыш. Но возможен и другой вариант – ребенка никогда и не было, а Лиззи все придумала, чтобы удержать мужа.

Возможно, Ропер давно хотел уйти от нее. В письме от 15 июля, отправленном миссис Мод Лемминг в Фэн-Диттон, он не сообщает ни о жене, ни о дочери, а лишь передает (снова) привет от них. Он пишет, что с августа начинает работать в Кембридже и просит сестру приютить их с сыном с 27 июля, пока он не подыщет жилье. Но, с другой стороны, он писал сестре, что хочет «создать дом» и «вернуться к семейной жизни».

В начале второй недели июля он предупредил Флоренс Фишер, что увольняет ее. Пояснил, что с 31 июля ее услуги больше не потребуются, так как он, миссис Ропер и дети переедут в Кембридж. Миссис Гайд останется здесь одна, но вряд ли ей нужна служанка. Как свидетельствовала Флоренс, именно так он и объяснил.

Флоренс обратилась к Мэри Гайд, которая, как выяснилось, ничего не знала о предстоящем отъезде. Мэри поспешила расспросить дочь, но та тоже пребывала в неведении. Почему Флоренс так хотела остаться там, где ее перегружали работой и платили гроши, – не ясно. Жила она в крошечной грязной каморке. Сильная и работящая женщина двадцати двух лет, без сомнения, могла бы найти другое место и жилье. Альфред дал бы ей хорошую рекомендацию. Возможно, дело в том, что Флоренс собиралась замуж и до следующей весны, когда намечалась свадьба, рассчитывала доработать на старом месте.

Так или иначе, настроена Флоренс была решительно, и тут Альфред сообщает об увольнении. Днем 27 июля миссис Гайд сказала Флоренс, что плохо себя чувствует, у нее болит под левой лопаткой и в груди. Это «шалит сердце», и ей надо прилечь. Затем появился Альфред и сообщил, что они с Эдвардом вскоре уезжают в Кембридж, а миссис Ропер и Эдит присоединятся к ним чуть позже. Флоренс не видела, чтобы он покидал дом, но предположила это. И действительно, через сорок пять минут Альфред вернулся. Он позвонил в дверь, объяснив, что где-то оставил серебряную коробочку для монет, которая досталась ему от отца. Девушка предложила помочь поискать монетницу, но Альфред отказался, велев ей заниматься своей работой, и открыл дверь в столовую, где Флоренс должна была собрать скатерти и салфетки для стирки. Она слышала, как он поднимался наверх, где находились его жена, Эдит и Мэри Гайд.

За полчаса до прихода Ропера Мэри Гайд спустилась в кухню. Сказала, что ей уже лучше, и попросила Флоренс приготовить чай и легкий ужин, чтобы забрать наверх. Дочери нездоровится, и она прилегла, добавила Мэри. Флоренс выполнила ее просьбу, и Мэри взяла поднос, чтобы отнести ужин. Кроме консервированного лосося, хлеба и масла, Флоренс поставила на поднос чайник, сахарницу и молоко для Эдит. Именно этой сахарнице и ее содержимому через три месяца суждено будет стать важным вещественным доказательством на судебном процессе Альфреда Ропера. Сам Ропер никогда не пил сладкий чай, не клал сахар и в другие напитки. Так же, как его теща и Флоренс Фишер.

Ропер находился наверху долго – без сомнения, искал монетницу. Но обнаружил он ее в столовой на каминной доске. Об этом мы узнаем из его показаний на процессе. Положив коробочку в карман, он вновь покинул дом и направился к стоянке кэбов на Кингсленд-Хай-стрит. Расстояние довольно большое. Перешагивая через бордюр, он споткнулся и упал, оцарапав правую руку. Один свидетель подтвердил, что видел кровь на руке Ропера и на рукаве его пальто, но позже не смог опознать его.

В конце концов Ропер добрался до железнодорожной станции на Ливерпуль-стрит, где под присмотром носильщика оставлял сына и багаж. Он планировал уехать в Кембридж на вечернем пятичасовом поезде, и успел бы, если бы не пришлось возвращаться на Наварино-роуд. Было почти половина седьмого. Следующий поезд отправлялся в семь часов тридцать две минуты, но следовал только до Бишопс-Стортфорда, и до восьми часов двадцати минут ни одного поезда до Кембриджа больше не было. Роперу и Эдварду предстояло ждать почти два часа.

Почему Ропер выбрал для отъезда довольно позднее время – одна из загадок. Он уже уволился, ему не нужно было идти на работу, никаких дел по дому. В соответствии с расписанием Большой Восточной железной дороги на июль 1905 года в течение дня до Кембриджа отправлялось много поездов. И Ропер мог бы сесть на двенадцатичасовой поезд, а если бы захотел ехать без остановок, то в двадцать минут первого шел поезд до Сент-Панкраса, который прибывал в Кембридж в половине второго. Он также мог выбрать поезд в половине третьего, который делает всего две остановки по пути в Кембридж, и уже без десяти четыре был бы на месте.

Не следует забывать, что с ним ехал маленький ребенок, которому надо ложиться спать в половине седьмого вечера. Однако Ропер выбрал поезд, который прибывает на место назначения в шесть часов тридцать четыре минуты, а с учетом, что придется ждать еще два часа, в Кембридж они прибудут только без двадцати десять. Без сомнения, у него были на то причины.

Часов в восемь утра малышка Эдит спустилась на кухню, где Флоренс накормила ее завтраком. Это было обычным делом, что совсем не радовало девушку, которой предстояли работа по дому и поход за покупками. То, что миссис Ропер и миссис Гайд не появились вместе с Эдит, нисколько не удивило Флоренс – они частенько спали до полудня. После завтрака она умыла, переодела девочку и отослала ее наверх. Это был последний раз, когда Флоренс Фишер видела маленькую белокурую Эдит, карабкающуюся по крутой лестнице виллы «Девон» на Наварино-роуд в Хэкни. После этого ее никто и никогда больше не видел. По крайней мере, насколько нам известно.

Флоренс отправилась за покупками около десяти. Было еще не так жарко, как днем, но очень душно. Когда через два часа она вернулась, нагруженная покупками, ей стало плохо, вероятно от духоты.

В доме царила тишина. С трудом Флоренс поднялась на второй этаж в детскую, где стояла кроватка Эдит. Комнату она обнаружила в ужасном беспорядке, что, впрочем, тоже было не в диковинку. Обессиленная девушка сняла с кроватки мокрые от мочи простыни и одеяло. Естественно, она предположила, что за время ее отсутствия миссис Ропер и Эдит уехали в Кембридж. Конечно, если бы Флоренс не чувствовала себя так плохо, то наверняка задумалась бы, где Мэри Гайд. Вероятно, ей показалось бы подозрительным, что Лиззи Ропер и ее дочь уехали – не на воскресенье, а навсегда! – и не взяли ничего из одежды Эдит. Но девушка, возможно, получила тепловой удар. Ей пришлось лечь в постель, и два дня она не вставала.

Прошло больше недели. Все это время Флоренс Фишер продолжала считать, что мистер и миссис Ропер с детьми находятся в Кембридже. Впрочем, беспокоили ее вовсе не они, а собственное будущее. Хозяева уехали, не выплатив ей жалованье. Собирается ли кто-то из них вернуться? Или она никогда не дождется своих денег? Затем возник вопрос, где миссис Гайд. За десять лет, что Флоренс работала здесь, хозяйка ни разу не ночевала вне дома. Но, с другой стороны, мать и дочь никогда не разлучались, и самое подходящее объяснение – она тоже уехала в Кембридж.

Флоренс поправилась и вернулась к своим обязанностям. Она разговаривала по телефону с лавочником. Приходил точильщик ножей. Булочник ежедневно поставлял выпечку. 28 июля была пятница, и известно, что в следующий четверг, третьего августа, она звонила в агентство мисс Элизабет Ньюман на Мар-стрит, которое занималось наймом прислуги. Флоренс интересовалась, есть ли работа. Вероятно, даже встречалась с человеком, к которому ее направили.

После того как миссис Гайд заперла верхний этаж виллы «Девон», Флоренс не поднималась туда больше месяца, но привыкла каждую неделю убирать комнаты этажом ниже. Однако из-за болезни заходила туда в последний раз за два дня до отъезда Ропера. В пятницу, четвертого августа, когда Флоренс, прихватив швабру и тряпку, поднималась по лестнице, она почувствовала резкий неприятный запах. Она поспешила на третий этаж и остановилась на лестничной площадке. Здесь пахло раз в десять сильнее. Зажав чистой тряпкой рот и нос, Флоренс открыла дверь первой спальни.

Это была спальня Лиззи Ропер, которую она делила с мужем. Однако между дверью и кроватью лицом вниз лежала миссис Гайд. Одетая, волосы накручены на бумажные папильотки. Лиззи Ропер в белой хлопковой ночной сорочке лежала на кровати, накрытой светлым стеганым покрывалом. Оба тела, кровать, постельное и женское белье, стены и ковер были забрызганы кровью. У Лиззи перерезано горло от уха до уха.

На столе стоял поднос с двумя чашками чая, полупустая сахарница, бутылка с остатками джина и два стакана. Недоеденный неделю назад лосось заплесневел. Занавески задернуты, воздух спертый и зловонный. Тучи мух жужжат над телами и протухшим лососем.

Флоренс, не тронув ничего, захлопнула дверь, сбежала вниз, надела шляпку и отправилась в полицейский участок на Кингсленд-роуд. Там она обо всем рассказала инспектору Сэмюэлю Парлетту. Двое полицейских сопроводили ее обратно на Наварино-роуд.

Отчеты о судебном процессе Альфреда Ропера появятся в следующей статье. Здесь же достаточно сказать, что следствие вынесло вердикт о преднамеренном, особо жестоком убийстве, и на следующий день Альфреда Ропера арестовали в Фэн-Диттоне, графство Кембридж, и обвинили в убийстве жены. Следующим утром он появился в городском суде Северного Лондона перед мировым судьей Эдвардом Сноу Фордхэмом, а затем дело передали в Центральный уголовный суд.

Удивительно, что Мэри Гайд умерла своей смертью, от остановки сердца. Много лет она жаловалась на боли в сердце, которое, по ее словам, «может в любой момент не выдержать». И оказалась права. Сделали предположение – с которым трудно не согласиться, – что она либо стала свидетелем убийства дочери, либо обнаружила тело, и в результате сердце остановилось.

Но не была ли Мэри Гайд свидетельницей убийства еще и четырнадцатимесячной Эдит? Малышка исчезла. Ее искали, опросили всех жителей на Грэхэм-роуд, Квинсбридж-роуд, Ричмонд-роуд и Map-стрит. Обшарили дно озера в парке Виктория и частично канал Гранд-Юнион. Хотя никаких признаков захоронения в саду виллы «Девон» не обнаружили, перекопали землю на глубину четырех футов. На помощь пришли местные жители, и район поисков расширился до болот Хэкни.

Но все напрасно. Эдит Ропер исчезла, ее не нашли ни живой, ни мертвой.