Текст книги "Ковер царя Соломона"

Автор книги: Барбара Вайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 11

Во время Второй мировой войны Лондонское метро превратили в бомбоубежище.

7 сентября 1940 года начались масштабные воздушные налеты. Лондонцы покупали самые дешевые билеты и сидели в подземке до тех пор, пока сирены не объявляли об окончании воздушной тревоги. В октябре этого года на станциях метрополитена от бомбежек пряталось в общей сложности сто тридцать восемь тысяч человек. Тогда было принято официальное решение использовать в качестве бомбоубежищ все семьдесят девять станций метро.

Станция «Арквей» тогда называлась «Хайгейт». Новая глубокая станция, построенная в конце Арквей-роуд, была готова к открытию, но церемонию отложили до окончания войны. До этого она использовалась только как бомбоубежище. «Хайгейт» – одна из самых глубоких станций. Отрезок между Арквеем и Восточным Финчли на Северной линии поезда проезжали без остановки, и пассажиры могли видеть целые семьи, спавшие прямо на платформе.

Те, кто прятался на станции «Рассел-сквер», рассказывали: по ночам слышался приглушенный рокот, доносившийся из туннеля, – храп тех, кто спал на станции «Холборн», следующей по линии Пикадилли.

В туннелях между Холборном и Олдвичем хранил свои сокровища Британский музей.

Самая большая за всю войну трагедия в метро случилась на станции «Белхэм» 14 октября 1940 года: одна из бомб угодила в туннель и разрушила водопроводные и канализационные трубы. Вода и нечистоты быстро затопили погруженную в темноту станцию.

Выживших эвакуировали через запасные выходы, но шестьдесят восемь человек, из которых четверо были работниками метро, погибли. Позже, когда налет прекратился, через проделанную бомбой дыру было выкачано около семи миллионов галлонов воды.

Днем раньше девятнадцать человек погибли и пятьдесят два получили ранения при взрыве бомбы на «Баундс-Грин», линия Пикадилли. А за два дня перед этим бомба убила семь человек на «Трафальгарской площади», линия Бейкерлоо, еще один человек погиб на «Кэмден-таун», Северная линия.

На станции «Банк» вечером 11 января 1941 года бомба взорвалась в туннеле, проходившем прямо под мостовой. Были убиты пятьдесят шесть человек и шестьдесят девять получили ранения. Станция оказалась совершенно разрушена и три месяца не работала. Ходили слухи, что около ста человек остались тогда засыпанными землей и их тела так никогда и не были подняты на поверхность. Впрочем, почти наверняка это только домыслы.

Юридическая фирма занимала два последних этажа в здании на севере Линкольн-Инн-филдс. Медная табличка на фасаде извещала, что там располагалась адвокатско-нотариальная контора «Энджелл, Шеррер и Кристиансон». Стрелка на табличке указывала на узкий переулок, где находилась входная дверь.

Ближайшей от этого места станцией была «Холборн» – буквально в пяти минутах ходьбы. Алиса поехала сначала по Юбилейной линии до «Бонд-стрит», а потом пересела на Центральную до «Холборна». В тот день она должна была приступить к работе в качестве секретаря Джеймса Кристиансона, кабинет которого располагался на верхнем этаже здания.

Ее любимый очень разозлился, когда она объявила, что все-таки поступила на службу.

– Я надеялся, ты шутишь, – буркнул он.

– Какие еще шутки? – отозвалась скрипачка. – Мне нужны деньги, Том. Как и тебе, кстати. Мы ведь собирались помогать друг другу! Ты уже это делал, и я тебе очень благодарна за то, что ты тогда выручил меня и заплатил за мои уроки. Сейчас пришла моя очередь.

Они сидели в ее комнате, бывшем кабинете директора, и заканчивали ужин. Мюррей купил бутылку вина, что Алиса посчитала напрасной тратой денег. Ей было совершенно ясно, что они не могут позволить себе такого рода вещи. Тем не менее Том покупал вино каждый день. Он опустошил третий стакан и вдруг со злостью швырнул его в стену. Алисе стало очень не по себе. В первый раз она видела своего друга настолько взбешенным.

– Не нужна мне твоя гребаная благодарность! – заорал он.

– Извини, я всего лишь имела в виду, что мы договорились делиться и вообще все делать вместе.

– И поэтому ты тайком нашла себе работу? По-твоему, это называется «все делать вместе»?! Нет, «делать вместе» – означает вместе заниматься музыкой, делать то, чем мы всегда занимались с тех пор, как встретились. Ты вообще помнишь, как мы встретились?

То, как он это сказал, заставило Алису покраснеть.

– Конечно, я помню, Том, – ответила она тихо.

– Это случилось в Холборне. На станции. Я никогда не забуду того дня. Я буду помнить его всю мою жизнь. А теперь ты будешь проходить там по пути на работу и наверняка ни разу даже не вспомнишь обо всем этом.

Скрипачка собрала осколки разбитого стакана, а потом сходила в ванную и принесла воды, чтобы попытаться хоть как-то смыть потеки вина со старых обоев. Когда она зашла обратно в комнату, Мюррей, испуганный и растерянный, упал перед ней на колени и начал просить прощения:

– Я очень, очень тебя люблю!

– Знаю.

– Я хочу сделать все для тебя. Но я ничего не могу и от этого схожу с ума. Чувствую себя ненужным и беспомощным.

– Не выдумывай, – сказала Алиса и тут же пожалела, настолько это прозвучало фальшиво и похоже на обычные фразочки Майка.

Флейтист схватил ее за руки и стал настаивать немедленно заняться любовью. Живя с Майком, Алиса часто соглашалась на такое только для того, чтобы сохранить мир в семье, даже если ей самой не хотелось и она знала, что не получит никакого удовольствия. Когда она уходила из дома, то решила, что никогда больше не будет так поступать, но сейчас покорно снимала одежду, чтобы отправиться с Томом в постель, целовать его в ответ на его поцелуи, ласкать его тело, а потом делать вид, что получает наслаждение.

Если она откажется, то рискует остаться ночью в одиночестве, без него, держащего ее в объятиях. До сих пор молодая женщина часто в ужасе просыпалась среди ночи с мыслями о Кэтрин и о том, что она может потерпеть фиаско как музыкант. Алиса спрашивала себя, что с ней будет, если выяснится, что она годна лишь на то, чтобы давать частные уроки музыки детям, только начинающим играть на скрипке.

Ее собственные занятия с мадам Донской не приносили ей удовлетворения и не придавали решимости. Наоборот, они приводили Алису в расстройство. Скрипачка поймала себя на том, что постоянно ждет похвалы от своей русской учительницы. Она преданно смотрела в ее широкоскулое жесткое лицо, ища малейшие признаки если не удовольствия, то хотя бы приятия. Наверное, Елена Донская не испытывала особенного отвращения к ее игре. Очень может быть, что это время сделало ее лицо строгим, а щеки учительницы обвисли с возрастом, обрисовав суровые складки в уголках рта.

Однако с ее губ никогда не срывалось ни единого слова одобрения – лишь невнятное бурчанье. Она была чрезвычайно озабочена постановкой пальцев при игре. Иногда Алиса думала, что это просто глупо – уделять столько внимания тому, как именно она держит скрипку. Никто из ее преподавателей не заботился об этом с тех самых пор, как она в двенадцать лет впервые взяла в руки смычок.

Однажды мадам Донская произнесла фразу, которая заставила ее ученицу похолодеть:

– Просто смешно, что в этой стране взрослые люди испытывают проблемы, которые дети в остальной Европе решают уже к десяти годам.

– Вы говорите о скрипачах? – уточнила Алиса.

Она тут же пожалела о своем вопросе. Елена одарила ее жуткой улыбкой и отвернулась. Молодая женщина не могла избавиться от ощущения, что, по мнению преподавательницы, она и скрипачкой-то называться недостойна. Впрочем, как и любой другой ученик, приходивший в этот темный, мрачный и душный дом.

Иногда они пили чай. Готовили ли его в самоваре, Алиса не знала. Чай подавался уже налитым в фарфоровый чайник, был остывшим и мутным, и к нему не полагалось молоко. Они пили его в комнате, где кресла и столы были сплошь покрыты какими-то тяжелыми драпировками и яркими шалями и повсюду стояло красное и голубовато-зеленое венецианское стекло. Хозяйка рассказывала о немецкой скрипачке Анне-Софи Муттер, которую обожала, или об Йегуди Менухине, которого называла своим другом.

Том настоял, что будет встречать Алису после занятий. Поводом послужило то, что заканчивались они поздно, а идти по Фрогналу и Кэнфилд-Гарденс в темноте небезопасно. Скрипачка была вынуждена подчиниться. Уроки проходили раз в неделю, и она подумала, что если позволит это своему другу, то потом сможет отказаться от того, чтобы он ездил за ней в контору «Энджелл, Шеррер и Кристиансон».

Брайан Эльфик забирал детей каждое воскресенье, всегда при этом спрашивая, чем бы они хотели заняться.

– Пойдем в Ковент-Гарден? В Музей транспорта, – предложил Джаспер.

Брайан охотно согласился. Он-то ожидал, что его попросят отправиться в луна-парк. Ему подумалось, что Джаспер наконец-то перестает интересоваться одними лишь привидениями, комиксами и вредной едой. Сидя в поезде, идущем в сторону Бейкер-стрит, они решили, что вначале посетят музей, потом прокатятся по Темзе, перекусят в «Макдоналдсе» и напоследок сходят в кино, где можно было за один билет посмотреть сразу два любимых фильма Бьенвиды – «Дамбо» и «Белстоунский лис».

В музее Брайан заметил, что Джаспер, осматривая модели поездов, уделяет особое внимание крышам вагонов. Мальчик сейчас напоминал какого-то иностранного инженера на экскурсии по обмену опытом.

Бьенвида основной своей задачей считала изображать все в как можно более выгодном свете и создать впечатление, что наш мир – лучший из возможных миров. В полном соответствии с этими своими идеями она сказала:

– Знаешь, Дэниэл работает поваром в ресторане. Он нам готовит всякие вкусные штуки.

– Он женат? – спросил Эльфик.

– Не-а, – помотала головой девочка, хотя, честно говоря, не была в этом уверена. – Я просто жду не дождусь, что они с мамой поженятся и мы переедем в новый дом на Милл-Хилл.

Без Алисы игра в метро во многом утратила свое очарование. Да и заработки резко упали. Молодая скрипачка ненавидела такие намеки, но Том считал, что большинство людей, проходя мимо них к эскалатору, опускали монетки только потому, что с ними играла красивая девушка.

Питер по-прежнему ходил играть с Мюрреем, но уже далеко не каждый день. Если его дежурство в хосписе выпадало на ночь, то на следующее утро он был не в состоянии отправляться работать в метро. К тому же Блич-Палмер неважно себя чувствовал: он отощал, а его лицо и шея покрылись сыпью. Джей так и не смог преодолеть свою робость и стеснялся выступать с Томом без Питера. Терри же куда-то пропал, как, впрочем, один за другим постепенно пропадали все их друзья-музыканты.

Когда Мюррей в первый раз отправился со своей флейтой в подземку один, он немного испугался, почувствовав себя беззащитным. И каким-то неуклюжим, что ли? День близился к вечеру, совсем скоро должен был начаться час пик. Молодой человек остановился на углу в переходе, ведущем на «Оксфорд-стрит», бросив у ног куртку – ему всегда казалось, что так он словно заявляет о своих правах на этот пятачок метрополитена. Вместо шляпы или завязанного платка, которые зарекомендовали себя не с лучшей стороны, Том поставил перед собой открытый футляр флейты и приказал себе успокоиться. Разве он не играл здесь уже десятки раз? Сегодня все отличие состояло только в отсутствии компании. Приложив инструмент к губам, флейтист заиграл.

Сначала – арию из «Волшебной флейты», в которой Тамино призывает к себе лесных животных. Музыканту пришло в голову, что он тоже, подобно Тамино, пытается привлечь диких зверей, настолько нечеловеческими, свирепыми или, наоборот, затравленными выглядели лица людей в этом подземелье. Лишь немногие казались счастливыми и довольными собой. И он, Том, еще пытается убедить их поделиться с ним, пусть совсем чуть-чуть, заплатив за его музыку.

Кто-то кинул ему двухпенсовик, кто-то расщедрился на пять. Мюррей начал играть партию из концерта для флейты Моцарта, но обнаружил, что ему теперь приходится соперничать с целым трио, «вооруженным» электрическими инструментами, включая сиплый саксофон. Они встали не более чем в пятидесяти ярдах от Тома.

В нескольких шагах от него, там, где коридор сворачивал направо, в стене имелась двойная дверь. Ее тусклый серый металл контрастировал с яркими разноцветными плакатами, которыми были оклеены стены туннеля. Когда флейтист заиграл популярные народные английские песенки в аранжировке, сделанной для него Алисой, эта дверь открылась. Створки распахнулись внутрь, и Мюррей успел заметить темную пещеру, похожую на склеп, пол которой вроде бы уходил вниз. Но практически сразу оттуда появился тип в униформе и захлопнул дверь за собой.

До этого Тома никогда не посещала мысль, что подземка на самом деле куда больше, чем кажется непосвященным, что тут могут быть тайные комнаты и секретные коридоры. Эта идея взволновала музыканта: в нем проснулся маленький мальчик. Мужчина, вышедший из загадочной комнаты, внимательно посмотрел на него и быстро удалился.

Не прошло и пяти минут, во время которых флейтист снова сыграл арию Тамино и песенку птицелова Папагено, опять же аранжированную Алисой, когда прибыла железнодорожная полиция. Сначала они довольно доброжелательно поинтересовались, что он тут делает и известно ли ему, что играть на музыкальных инструментах в Лондонском метро запрещено? Том вдруг почувствовал, что внутри него поднимается опасная волна гнева. Полицейские распугали всю его публику, которая наконец начала собираться, привлеченная прекрасной музыкой, и кидать монетки в футляр. Но хуже всего было то, что рок-группа за углом продолжала свой долбеж.

Один из полицейских спросил имя и адрес Мюррея.

– А с чего это я должен вам докладывать? – огрызнулся тот.

– Уверен, что у вас нет особенных причин скрывать ваше имя, сэр.

Обращение «сэр» не производило на Тома такого же впечатления, как на Джарвиса.

– Вольфганг Амадей Моцарт из Зальцбурга, – буркнул он.

Стражи порядка приказали ему следовать за ними, обыскали и отпустили, заставив, впрочем, заплатить штраф. Музыкант их недооценил.

В итоге его сегодняшний заработок уменьшился на фунт. Проклиная полицию и строя планы жестокой мести, Том спрятал в карман оставшиеся деньги. Внезапно у него заболела голова. Полицейские вывели его за турникет и теперь, если он хотел вернуться назад, то должен был купить новый билет. Флейтист решил поехать домой на автобусе и начал подниматься наверх, к солнцу. Как и большинство людей, толпившихся в билетном зале на «Оксфордской площади», он не обратил внимания на комнату видеонаблюдения с шестью экранами внутри, хотя заглянуть туда сквозь стеклянные стены мог кто угодно.

Внутри сидел помощник начальника станции и смотрел на экраны. Два из них показывали Центральную линию: один – восточную платформу, второй – западную. Еще два – линию Бейкерлоо. Остальные – Викторию, где от северной платформы как раз отходил поезд. Все экраны, кроме одного, показывали пустые пути. Помощник начальника станции проводил глазами уходящий поезд и краем глаза заметил другой, как раз прибывающий на Центральную линию с «Тоттенхэм-Корт-роуд». Он переключил внимание на соответствующий экран и увидел человека с медведем, стоящих на платформе.

Работник метро уже видел их прежде на этих экранах. Однажды он наблюдал, как они попрошайничали на платформе линии Виктория: «медведь» плясал, а «вожатый» наигрывал на губной гармошке. Помощник начальника показал пальцем на экран коллеге, заглянувшему в комнату видеонаблюдения.

– Я был в отпуске в Греции и видел там танцующего медведя. Тот, правда, скорее, просто подпрыгивал, чем танцевал, – сказал этот служащий.

– Это же не настоящий медведь! – возразил помощник начальника станции.

– Знаешь, как они их дрессируют? Кладут под ноги медведю горячие листы железа. Тут поневоле запрыгаешь. Жуть, короче. У нас бы такого никогда не допустили.

– Говорю тебе, это – человек. Лучше пойди посмотри, как бы они чего не натворили.

Служащий вышел. Человек и «зверь», закончив свое представление, направились к переходу на северную платформу Бейкерлоо, возникнув на другом экране. Помощник начальника станции решил, что его коллега сделал им внушение. Он наблюдал за этой парочкой до тех пор, пока те не сели в поезд. Эти типы внушали ему подозрения с тех самых пор, когда он впервые заметил их, хотя были всего-навсего побирушками, бродягами, хиппи, как звали таких в дни его молодости.

Тремя днями позже, в период затишья, наступавший после обеда, Джаспер, Деймон и Кевин приехали по Юбилейной линии в Лондон. На «Бейкер-стрит» они пересели на Бейкерлоо, а потом на Кольцевой – в поезд, идущий по часовой стрелке до Набережной. На станции «Западный Хэмпстед» не было автоматических турникетов: там стоял только контролер, мимо которого можно было прошмыгнуть, если народу проходило достаточно много или если он куда-нибудь отлучался. Сегодня контролер был на месте. Он уставился на мальчиков орлиным взором, едва те появились на станции, и не сводил с них глаз. Пришлось купить самые дешевые билеты, опустив монетки в автомат. Джаспер был на мели, и чтобы набрать хотя бы пятьдесят пенсов, ему пришлось выудить из карманов всю имевшуюся у него в наличии мелочь. Деньги, полученные в субботу от Брайана, были давно потрачены, а от пяти фунтов, которые сунул ему в прошлый понедельник Дэниэл Корн в обмен на обещание держаться от них с Тиной подальше, тоже почти ничего не осталось, кроме этих последних монеток. Если вместо того, чтобы торчать в школе, ты целый день раскатываешь по Лондону, деньги в карманах не залеживаются.

Денег Джаспер никогда не крал – только вещи. Однако иногда он об этом подумывал. На Риджентс-парк в вагон вошла женщина, которая села напротив него и поставила сумку на соседнее сиденье. Мальчик с жадностью смотрел на эту сумку, причем заметил, что то же самое делал и Кевин. Но в вагоне, помимо них, находились еще двое мужчин. Если бы друзья попытались украсть сумку, один из пассажиров наверняка бы нажал на оранжевую кнопку тревоги.

В поезде на Кольцевой Джаспер забеспокоился. На днях он слышал, как бабушка говорила Тине что-то насчет сомнительных дел, которыми, по ее мнению (естественно, ошибочному), он мог заниматься.

– В этом возрасте они ничего не боятся, – сказала она.

Тогда ее внук не стал выступать, хотя и был не согласен. Он много чего боялся, причем не мог справится со своими страхами. Хотя он даже не представлял, сколько новых страхов появится у него к тому времени, когда он вырастет. Сейчас, например, он тоже боялся. Но не праздновать же труса? Раз решил, значит, нужно идти до конца!

Крис прокатился на крыше от «Глочестер-роуд» до «Кенсингтон-Хай-стрит», и Джаспер собирался отправиться наверх следующим. «Зацепиться» на «Кенсингтон-Хай-стрит» и проехаться не только до «Ноттинг-Хилла», а до самого «Бэйсуотера». Никто из них, исключая Дина Миллера, не решался пока оставаться на крыше так долго. Джаспер уже начал потихоньку приноравливаться цепляться за крышу, хотя это до сих пор оставалось для него самой насущной проблемой. Крыши вагонов были такими гладкими и покатыми, что казалось, это было сделано преднамеренно. «Точно, – думал мальчик, – наверняка они сделали их такими нарочно». Он с сожалением вспомнил о старых вагонах, виденных им в музее, сейчас, увы, не использующихся нигде, кроме острова Уайт. Вот где можно было цепляться в свое удовольствие – хоть руками, хоть ногами, столько там было всяких выступов, фланцев и перегородок!

Основная масса пассажиров вышла на «Южном Кенсингтоне». После этого поезд почему-то долго не трогался с места, хотя никто в него так и не зашел. Деймон нудил, что хочет выскочить на перрон и купить шоколадку «Дейри-Милк», но боится, что поезд тронется и уедет без него. За это время он бы уже давно успел смотаться и купить сто шоколадок, а может быть, даже сбегать наружу и вернуться.

Джаспер немного струхнул, когда через дверь в торце в вагон зашел то ли железнодорожник, то ли охранник. Он уже привык думать об этих дверях, как о принадлежащих только ему и его друзьям. Мужчина прошелся по вагону, испытующе посмотрев на мальчиков, и скрылся в дверях на противоположном его конце. Джаспер давно заметил, что все взрослые, особенно мужчины, всегда смотрят на детей его возраста подозрительно, сурово и угрожающе. «Когда же это закончится? – спрашивал он себя. – Похоже, только когда я сам стану взрослым, потому что к подросткам они относятся еще хуже».

Когда железнодорожник скрылся из глаз, Кевин сказал:

– Прикинь, что было бы, если бы он вошел в тот самый момент, когда ты полез на крышу?

– Но я же еще никуда не полез, так? – возразил его приятель. – Значит, нечего об этом и гадать.

– Почему это нечего?

– Потому.

– А может, я хочу?

– Заткнись, а? – буркнул Джаспер. – На следующей станции я все равно туда поднимусь. Кто со мной?

Деймон явно не хотел на крышу. Именно у него в последний раз сдали нервы, и он вынужден был спуститься. Их с Джаспером взгляды встретились. Тот увидел страх в глазах друга и подумал о том, как странно, что такой смелый парень, не побоявшийся подделать подпись своей тетки на чеке, боится залезть на крышу вагона. Но он не собирался ничего говорить, хотя Кевин не преминул бы обозвать Деймона трусливым зайцем.

Из вежливости Джаспер спросил еще раз. Вообще-то, на крыше в одиночку было куда удобнее, и он был только доволен, когда Кевин тоже отказался, объявив, что поднимется потом. Отлично, что они все оставили его в покое! В конце концов поезд подъехал к «Кенсингтон-Хай-стрит». Джаспер открыл дверку и поднялся на крышу.

Он видел головы людей, заходивших в вагон, но никто из них не посмотрел в его сторону. Ни один человек не поднял головы. Мальчик вытянулся, изо всех сил вжавшись в металл и уцепившись пальцами за едва видный выступ над двойными дверями. Станция находилась под открытым небом. Оно было облачным и каким-то выцветшим. Справа маячило приземистое здание из красного кирпича. Прямо перед собой Джаспер видел зев туннеля, вроде бы достаточно высокий. Все выглядело так, что между ним и крышей туннеля будет не меньше ярда или даже больше.

Он предвкушал момент, когда поезд наконец тронется. На платформу прибывали все новые и новые пассажиры – станция была крупной, – но в стоящие вагоны никто больше не заходил. Все они ожидали других поездов, идущих по линии Дистрикт на Уимблдон или по Кольцевой в восточном направлении. Джаспер чувствовал, как пересохло у него в горле. Кажется, страх начинал брать свое. Лучше бы он сейчас был уже в туннеле! Когда двери закрывались, он почувствовал легкую вибрацию, похожую на слабое покалывание. Поезд мягко тронулся с места и нырнул в зев туннеля.

Сразу же наступила темнота. Запах внутри был резкий, маслянистый, напоминающий бензиновую вонь. Юный зацепер повернул голову и посмотрел сначала вправо, затем влево, но ровным счетом ничего не увидел. Свет из окон не достигал верхней части туннеля, так что кирпичная кладка и кабели, хорошо видимые из вагонов, скрывались во мраке. Путь здесь был прямым, без поворотов, поэтому удерживаться на крыше оказалось легче, чем предполагал Джаспер.

А вот темнота была ужасна. Мальчик не подозревал, что она может быть такой глубокой, густой, какой-то мохнатой. Учитель в школе объяснял, что темнота – это всего лишь отсутствие света, но его определение оказалось неверным. Темнота была сплошной, будто сделанной не из воздуха, а из плотной ткани, накрывшей Джаспера с головой, словно вонючее толстое одеяло. Ему захотелось поднять голову и поискать хоть лучик света, но он хорошо помнил, что потолок туннеля мог быть ниже, чем ему казалось. А о всяких штуках, которые могли торчать из потолка, лучше было и вовсе не вспоминать. Хотя там могли быть какие-нибудь металлические прутья или балки, свисающие вниз, словно сталактиты в пещерах. Да уж, о таком лучше было вообще не думать!

Вдруг над головой мальчика промелькнул свет, настолько яркий, что в это почти невозможно было поверить: поезд прошел под одним из вентиляционных колодцев. Но светлый миг был слишком краток, и Джаспера снова поглотила тьма. Дин рассказывал ему, что тут должен быть другой колодец, куда больше первого. И действительно, далеко впереди уже показалось тусклое свечение. Поезд ворвался в яркую белизну неба, отороченную зеленью – похоже, наверху находился сад. Но тут туннель закончился, поезд начал тормозить, и ребенок вновь почувствовал снижение скорости как дрожь, пробегающую по его ногам.

«Ноттинг-Хилл-гейт».

Арки из желтого кирпича с обеих сторон напоминали пролеты моста. На платформы вели обыкновенные лестницы – станция была не настолько глубока, чтобы сооружать здесь эскалаторы. Когда вагон подъехал к платформе, Джаспер приподнял голову и оглянулся. Потолок в туннеле казался ему пугающе низким, но с того места, где он сейчас находился, кирпичная арка выглядела довольно высокой. Мальчик приободрился. Все оказалось легче легкого и просто замечательно. Он доедет до Бэйсуотера, а может быть, даже до Пэддингтона. Потом надо будет подумать о куда более длинном участке от «Бейкер-стрит» до «Финчли-роуд», где поезда линии Метрополитен на полной скорости проносятся мимо старых заброшенных призрачных станций.

Двери закрылись. Поезд вздрогнул и плавно тронулся с места. Джаспер вцепился пальцами во фланец над дверью. Он почувствовал, что поезд начал покачиваться, набирая скорость, приподнял голову и взглянул на зев туннеля впереди.

Здесь не было кирпичной арки, вроде той, которую он проехал: вместо нее имелось металлическое перекрытие. Свод туннеля не был выгнут, и казалось, что металл едва не задевал крышу первого вагона. Этот зеленый металлический занавес был похож на полуопущенную гильотину, смертельный барьер, готовый снести все, что окажется на его пути, например чью-нибудь голову. И это была только первая ловушка, изготовленная из окрашенного в зеленый цвет металла. Впереди ждали еще пять или шесть.

Мальчик зажмурился. Перегородка медленно, но верно приближалась по мере того, как поезд наращивал скорость. «Сейчас мне отрубит голову», – подумал ребенок и замер, словно парализованный. Он как будто приклеился к крыше и окаменел: спина выгнута, голова приподнята, руки онемели. Зеленый барьер поджидал его. Он не поднимется, не исчезнет с его пути, подобно двери в супермаркете. Это не была мягкая зеленая губка, вроде той, в которую его бабушка втыкала срезанные цветы, это был твердый металл, готовый смахнуть Джаспера с крыши, швырнуть его о кирпичную стену, размазать по рекламным плакатам, разбить вдребезги. Но первым делом будет удар по голове, словно огромным молотом.

От ужаса по телу ребенка прошла нервная судорога. Он напряг ноги, встал на четвереньки, словно бегун на старте, закричал и прыгнул. И приземлился прямо в мешанину поднятых лиц и раззявленных ртов, круглых, словно множество букв «О».

Но он не разбил голову, не переломал ноги, не свалился кому-нибудь на спину и не шлепнулся на платформу. Джаспер упал прямо в мохнатые объятия медведя. Вагон, на крыше которого он находился всего мгновение назад, скрылся под зеленым ножом гильотины.