Текст книги "Фасолевый лес"

Автор книги: Барбара Кингсолвер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

7. Что едят на Небесах

– Анемичный рыжий индеец фантастически медленно ест толстого и коварного аборигена.

Лу Энн закрыла глаза и ввела себя в транс, чтобы вытащить эту диковинку из воспоминаний времен четвертого класса школы – так свидетелей грабежа подвергают гипнозу, чтобы они вспомнили цвет машины, на которой сбежали преступники.

– Точно! Арифметика! – воскликнула она, едва не прыгая от восторга. После чего добавила:

– Никого не хотела обидеть. Я имею в виду, никого из присутствующих индейцев.

Но ни один индеец и не обиделся.

– Точно, и я такие штуки помню, – подхватила Мэтти. – У нас сочиняли свою для каждого предмета. В географии было так: «Генерал ест огромную грязную редьку, атакуя фазанов и…» Что там было на «я», кто помнит?

– Фу, – проговорила Лу Энн. – Ну и картинка.

Я никак не могла придумать хоть что-нибудь на «я», что мог бы атаковать генерал.

– Может быть, там все не так? – предположила я. – Может, он что-нибудь другое делает?

– Арканит ящериц? – сказала Лу Энн.

– Яков! – сказал молодой, очень красивый латиноамериканец, которого Мэтти, вместе с его такой же смуглокожей женой, позвала с нами на пикник. Имена этой парочки я усвоила не сразу – что-то там на «Эс…» и что-то там на «Эс…». Сам он раньше, до переезда, преподавал английский в Гватемале, и весь наш разговор начался с песенки, которую он использовал на занятиях, чтобы помочь ученикам овладеть английскими гласными звуками. Потом мы перешли на правописание.

– А кто это – як? – спросила его Лу Энн.

– Это такая волосатая корова, – ответил он. Казалось, он чувствует себя немного не в своей тарелке. Мы с Лу Энн уже раза три или четыре сказали ему, что по-английски он говорит лучше, чем мы с ней вместе взятые.

Распластавшись, мы лежали на камнях, подобно стайке ящериц, греющихся на солнце. Нам было так хорошо, что не хотелось и шевелиться. Лу Энн болтала ногой в воде. Она утверждала, что в шортах выглядит как танк «шерман», но, в конечном итоге, надела именно их, а также розовый топ-трубу, который, как она нас проинформировала, ее бывший муж называл не иначе, как сись-труба. Я была в джинсах, о чем пожалела – февраль после заморозков вновь стал теплым, а март оказался почти неприятно жарким. Лу Энн и Мэтти в один голос утверждали, что зима и весна нынче бьют все рекорды. Через много лет старожилы будут говорить, что и зимы-то в этом году толковой не было – за исключением мороза, из-за которого мы смогли на Валентинов день полакомиться пирогами с зелеными помидорами. А уж когда, не дожидаясь Пасхи, расцвели летние полевые цветы, Мэтти сказала, что сам Господь велит нам отправиться на пикник. С Мэтти никогда не знаешь, что ее Господь задумал сегодня. Господь у нее был чертовски многолик и многофункционален.

Местечко, куда мы приехали, совсем не походило на окружающую пустыню. Это был укромный уголок на берегу небольшой речушки, бежавшей со склона горы в каньон, с обрывистого края которого она спрыгивала, рассыпаясь внизу глубокими, чистыми озерцами. Белые камни торчали из воды, будто гигантская попа дружелюбного бегемота. Тополя, стоящие кольцом над водой, охлаждали пятки в мокрой земле, а кроны их, обдуваемые ветром, то сходились, то расходились, перешептываясь молодыми листьями. Шелест листвы заставил меня вспомнить, как детьми мы играли в испорченный телефон, где надо шепотом передавать по кругу какую-нибудь фразу. Начинали с «мама пошла в дорогой магазин», а заканчивали «папа в ушат наморозил корзин».

Идея приехать сюда принадлежала Лу Энн. Они часто бывали тут с Анхелем, когда только приехали в Тусон. Не знаю, хорошим или плохим это было знаком, но, похоже, она совсем не расстраивалась, что его с ней нет. Ее гораздо больше тревожило, чтобы это место понравилось всем нам.

– Ну что, хорошо здесь, верно? – вновь и вновь спрашивала она каждого из нас, пока мы в один голос не стали умолять ее поверить нам, что это лучшее место на земле из всех возможных мест, куда только можно приехать на пикник. И только тогда Лу Энн расслабилась.

– Мы с Анхелем даже думали тут обвенчаться, – сказала она, погружая в воду кончики пальцев ног. По поверхности бегали водомерки, но совсем не такие, каких я знавала дома – длинноногих и изящных. Местные видом своим напоминали мой автомобиль и двигались по воде, переваливаясь с боку на бок. Все вместе они напоминали толпу подвыпивших выпускников в стране под названием Фольксвагенландия.

– Черт знает что могло бы получиться, – покачала головой Мэтти. – Гости бы здесь и ноги пообломали, и шеи свернули.

– Да нет, мы собирались все быть верхом. Представляете, как было бы красиво?

Представить-то я могла, но только на какой-нибудь глянцевой странице в журнале «Пипл». От своей неприязни к лошадям я вечно забывала, что Анхель похитил сердце Лу Энн и увез ее из Кентукки в те времена, когда участвовал в родео.

– Но, так или иначе, – продолжала она, – ничего у нас не вышло из-за его матери. Она сказала: «Ладно, дети мои, делайте, что хотите. А когда лошадь сбросит меня, и мои мозги растекутся по тамошним скалам, просто переступите через мой труп и продолжайте веселиться».

Учитель английского тихо проговорил что-то жене по-испански, и она улыбнулась. Большая часть нашей беседы, должно быть, терялась при переводе, и получался какой-то международный испорченный телефон. Однако в этой истории звездой была мать Анхеля, которая по-английски знала исключительно названия болезней, а потому круг замкнулся – испанский, английский и снова испанский, и понять ее оказалось несложно. Бывают такие матери, которые одинаковы на всех языках.

Да, их звали Эсперанса и Эстеван, из чего можно было сделать неверный вывод, что они близнецы, а не муж и жена. И действительно, внешне они напоминали близнецов – оба небольшого роста, смуглые, с высокими скулами, внимательными глазами и четко очерченным абрисом лица – именно этими чертами я любовалась, разглядывая открытки, изображавшие индейцев чероки. Мэтти сообщила мне, что больше половины населения Гватемалы – это индейцы. Я об этом даже не догадывалась.

Но если Эстеван при своих небольших размерах казался плотным, как сжатая пружина, словно внутри у него – там, где у обычных людей жирок да опилки, – скрыт металлический каркас, Эсперанса была похожа на шерстяной свитер, севший при стирке в горячей воде. Невозможно иметь такие маленькие, как у нее, руки, невозможно, чтобы красно-синие ромбики и зеленые птицы, украшавшие грудь ее малюсенькой блузки, были вышиты иголкой обычных размеров. Я не могла отделаться от ощущения, что когда-то Эсперанса была крупнее, но кто-то расколол ее на две части, как матрешку, и достал изнутри женщину вдвое меньше. Она совсем не занимала пространства. Пока все мы болтали, смеялись и брызгались водой, Эсперанса сидела, не двигаясь, словно живописный нарост на камне. Она напоминала мне Черепашку.

С утра между Эсперансой и Черепашкой произошло что-то вроде сцены. На пикник мы отправились в двух машинах. Лу Энн, я и дети сидели в моем возрожденном для новой жизни «фольксвагене», а остальные – в пикапе Мэтти. Когда мы добрались до конца проезжей дороги, то припарковались в ажурной тени, похожей на серое кружево, которую отбрасывала рощица мескитовых деревьев, и стали вытаскивать из багажников кулеры, покрывала и припасы.

Последними из «фольксвагена» были извлечены Дуайн Рей с Черепашкой. Эсперанса только сделала шаг из машины, как увидела детей и тут же упала назад, на сиденье пикапа, словно ее ударили двадцать восемь фунтов сжатого воздуха. Следующие десять минут она выглядела бледной, как вываренный овощ, и не могла свести глаз с Черепашки.

Пока мы шли по тропинке к намеченному месту, я притормозила и разговорилась с Эстеваном. Лу Энн возглавляла процессию, неся в рюкзачке за спиной Дуайна Рея, а на голове – его автомобильное кресло, которое в этом положении напоминало футуристическую шляпу от загара. Следом за Лу Энн двигалась Эсперанса. Сзади ее можно было принять за школьницу: длинные косички, болтающиеся за спиной, несколько чопорная поступь маленьких сандалий, которые она аккуратно ставила на тропинку одна за другой. Оранжевая пластиковая походная фляга на ее плече казалась бременем, которое свалилось на нее из иной вселенной.

Наконец я спросила Эстевана, все ли в порядке с его женой, на что он ответил утвердительно. Он понимал, почему я спрашиваю, и объяснил: моя дочь очень похожа на ребенка, которого они знали в Гватемале.

– Не исключено, что это она и была, – смеясь, произнесла я и рассказала ему, что Черепашка, в сущности, мне не дочь.

Позже, когда мы сидели на камнях и поедали сэндвичи с болонской колбасой, Эсперанса продолжала неотрывно смотреть на Черепашку.

В конце концов мы с Эстеваном решили искупаться в холодной воде.

– Не смотрите! – предупредила я, стягивая джинсы.

– Тэйлор! – воскликнула Лу Энн. – Прошу тебя, не надо!

– Ради Бога, Лу Энн, – отозвалась я, – у меня приличное белье.

– Нет, я не о том, нельзя входить в воду раньше, чем через час после еды. Вы оба утонете. Еда в желудке просто утопит вас.

– Лу Энн, милая, – рассмеялась я, – я знаю, что на тебя можно положиться. Если мы утонем, ты нас вытащишь.

Я зажала нос пальцами и прыгнула.

Вода была такой холодной, что казалось странным – почему она стекла сюда, в каньон, а не осталась в замороженном состоянии на вершинах гор. Мы с Эстеваном отдышались и принялись вопить, брызгая водой в оставшихся на берегу, Пока Лу Энн не пригрозила нам расправой. Мэтти, склонная к более практическим действиям, бросала в нашу сторону камни размером с картофелины.

– Если вы думаете, что я полезу в воду вас вытаскивать, – заявила Мэтти, – то вы с катушек съехали.

– Если хотите подцепить пи-пи-намонию, то мы не возражаем! – вторила ей Лу Энн.

Эстеван от воплей и криков перешел к пению на испанском, в поразительно красивой, звучной манере, похожей на йодль. Подплыв по-собачьи к Эсперансе, сидевшей у кромки воды, он положил подбородок на камень у ее ног, так что его голова поднималась и опускалась в такт мелодии. Что за слова он произносил, нетрудно было догадаться. Моя милая птичка, моя роза, твои глаза похожи на звезды. Он был невероятно хорош собой, а его улыбка могла расколоть любое сердце надвое.

Эсперанса же мыслями, казалось, унеслась куда-то далеко. Время от времени она смотрела в сторону, где на синем покрывале спали дети. И кто бы стал ее за это упрекать? Зрелище было умильное. Укрытые дрожащей тенью тополей, они будто сошли с картинок из старинных детских книжек с подводными сценами, где малыши гоняются за рыбками и пускают веселые пузыри. Дуайн Рей, на голове которого красовалась огромная белая соломенная шляпа, прикорнул в своем кресле, а Черепашка лежала на спине, приоткрыв рот. Влажные волосы темными шнурами прилипли к вискам, открывая лоб больше, чем обычно. Даже издалека было видно, как под прикрытыми веками, тонкими, как кожурка белого винограда, танцуют ее глазные яблоки. Сны у Черепашки всегда были отчаянно активные. Во сне она, похоже, была вольна делать все, на что в обычной жизни могла лишь смотреть.

Возвращались мы ранним вечером, когда уже смеркается, но фары еще бесполезны. Мэтти сказала, что в сумерках она слепа как курица, поэтому ее пикап повел Эстеван.

– Только осторожно, – предупредила она его, когда вся их троица забиралась в кабину. – Меньше всего нам надо, чтобы нас остановили.

Мы с Лу Энн и дети поехали следом за ними. К счастью, от того места, где мы припарковались, шел спуск, а потому я быстро завела мотор, даже не успела почертыхаться как следует. Мы догнали пикап. Мэтти могла не беспокоиться – Эстеван вел машину аккуратно и уверенно. Пока мы ехали, Лу Энн несколько раз, перегнувшись назад, где вместо заднего сиденья у меня в машине была просторная ниша, помогала детям поудобнее устроиться. Пока мы шли обратно к машинам, оба они спали, но теперь проснулись и глазели по сторонам.

– Вот черт! – проговорила Лу Энн, хмуро покосившись себе под подбородок. – У меня верхняя половина груди обгорела. Прямо вместе с растяжками.

Вдруг пикап Мэтти остановился так резко, что я едва не врезалась ему в зад. Я ударила по тормозам, и нас всех бросило вперед. Сзади раздался стук, а потом – странный шум, что-то среднее между кашлем и писком.

– Боже, это Черепашка, – охнула я. – Лу Энн, это же она? Она что, сломала шею?

– С ней все в порядке, Тэйлор, – ответила Лу Энн. – Посмотри сама.

Вытащив Черепашку, она показала ее мне. С той действительно было все хорошо.

– Она сделала сальто! – сказала Лу Энн. – А тот звук, похоже, был смехом.

И вправду. Черепашка, крепко уцепившись за топ Лу Энн, улыбалась. Мы обе уставились на нее и несколько секунд молчали. Потом перевели взгляды на машину впереди. Пикап Мэтти стоял неподвижно посередине дороги.

– Что там за чертовщина? – спросила Лу Энн.

Сначала не было видно ничего. Но потом я сказала Лу Энн:

– Посмотри.

На дороге, перед самым носом пикапа, мы увидели крупную перепелку с хохолком, похожим на женскую шляпку модели сороковых годов. Перепелка суетилась, бегая взад и вперед, и через пару секунд мы заметили причину этой суетливости: вокруг нее сновала пара дюжин птенцов. Они смахивали на маленькие пушистые мячики, катающиеся по дну коробки.

Мы застыли, разинув рты. Вряд ли мы доставили бы несчастной мамаше больше беспокойства, если бы стали сигналить или махать руками – у нее и без нас был хлопот полон рот. Но мы сидели тихо – даже Черепашка. Наконец перепелка переправила свой детский сад через дорогу и скрылась в хилых придорожных кустах. Пикап подмигнул нам габаритными огнями, и Эстеван двинулся вперед.

От того, что мы сейчас увидели, мне на глаза настойчиво пытались навернуться слезы. Должно быть, месячные скоро.

– Знаешь, – сказала Лу Энн после долгого молчания. – Будь за рулем Анхель, он бы их всех передавил, да еще насчитал бы себе по два очка за каждого.

То, что первым звуком, который издала Черепашка, был смех, принесло мне бесконечное облегчение. Если бы я протащила ее через полстраны, игнорируя и тираня, разве бы она смеялась? Конечно, нет. Наверняка она бы выждала, поднакопила словарный запас, а потом заявила мне: «Ты что такое творишь, а?»

– Наверное, общение с Лу Энн для меня не прошло бесследно, поскольку в смехе Черепашки я увидела знак. Лу Энн относилась к тем людям, кто каждый день читает гороскопы. Она читала свой гороскоп, гороскоп Дуайна Рея, мой гороскоп, и сетовала на то, что не может прочитать Черепашкин, поскольку мы не знаем ее знака Зодиака. Меня это заботило в последнюю очередь, но так уж была скроена Лу Энн (дикая логика!), что могла объяснить уход мужа тем, что жена не обратила внимания на звездный дождь или купила не тот сорт печенья. Если почта пришла слишком поздно, это могло означать, что умерла бабушка Логан.

Но ни я, ни она не смогли понять, знаком чего было первое слово, которое произнесла Черепашка: «фасоль».

Мы в тот момент были на заднем дворике у Мэтти, помогали ей высаживать летние растения. Делать это было, по ее мнению, поздновато – лето, фактически, уже наступило. Лозунгом Мэтти были, похоже, слова: «Везде должно что-нибудь расти – только сама не порасти мхом».

– Смотри-ка, Черепашка! – сказала я. – Мы сажаем огород, прямо как в твоей книжке про Макдональда.

Мэтти закатила глаза. Пожалуй, главной причиной, почему она хотела присутствия тут Черепашки, было научить ребенка настоящей жизни. А то еще вырастет, думая, что морковка и вправду растет под ковром.

– Вот семена кабачков, – говорила я. – А это – перец. И баклажаны.

Черепашка вдумчиво смотрела на маленькие плоские диски семян.

– Ты так ее только запутаешь, – сказала Мэтти. – Эти семена ничуть не похожи на то, что из них вырастет. А когда дети такие маленькие, они ничего не принимают на веру.

– Ты думаешь? – спросила я.

Мне-то, наоборот, казалось, что Черепашка все принимает исключительно на веру.

– Покажи ей что-нибудь похожее на то, что мы едим.

Я вытащила из одной из банок Мэтти пригоршню крупных белых фасолин.

– Это фасоль, – сказала я, показывая их Черепашке. – Помнишь супчик с белой фасолью и кетчупом? Мммм… Тебе он нравится.

– Фасой, – вдруг сказала Черепашка. – Фасоинсво.

Я посмотрела на Мэтти.

– Ну что ты стоишь? – упрекнула меня Мэтти. – Ребенок с тобой разговаривает.

Я подхватила Черепашку и крепко обняла.

– Правильно, это фасоль, а ты – самый умный ребенок на свете.

Мэтти только улыбнулась.

Я сажала, а Черепашка шла за мною по грядке и, выкапывая то, что я только что посадила, клала обратно в банку.

– Молодец! – сказала я. Видно было, что в нашей с Черепашкой жизни начинается новая эра.

Мэтти предложила дать Черепашке несколько фасолин, чтобы та считала их своими собственными. Я так и поступила, несмотря на то, что предупреждение Лу Энн о мячах для гольфа и дыхательных путях все эти дни неумолчно звучало у меня в голове.

– Это для тебя, – сказала я Черепашке. Храни их. Не ешь. Это фасоль-для-игры. Дома у нас есть – фасоль-для-еды. А вот это остальное – фасоль-чтобы-сажать-в-землю.

Клянусь Богом, она все поняла, потому что следующие полчаса провела, сидя между двумя кабачковыми грядками и играя в свои фасолины. В конце концов там она их и закопала, и мы все про это забыли, пока с течением времени над тыквами не поднялись могучие фасолевые заросли.

По пути домой Черепашка показывала мне на все кусочки пустой земли рядом с тротуаром.

– Фасой, – говорила она при этом.

У Лу Энн начался период в жизни, когда она едва ли не каждый день сама себе делала новую стрижку. Всего за несколько недель волосы, опускавшиеся ей на плечи, превратились в то, что она называла «фокстрот», пройдя за это время несколько этапов, названных в честь знаменитых фигуристок.

– Не знаю насчет фокстрота, – сказала я, – но ты лучше притормози, не то закончишь как тот парень с ирокезом, который постоянно приезжает к Мэтти. У него на лысой части черепа наколото «Рожден, чтобы умереть».

– Так я могу вообще все сбрить, – отозвалась Лу Энн.

Кажется, она меня не слушала.

Лу Энн была обладательницей прямых светлых волос, которые на протяжении недолгого периода современной истории вызывали зависть всех девчонок-подростков в мире. Помню, когда училась в школе, девочки постарше так много болтали про обесцвечивание и утюжки, как будто не волосами своими занимались, а стиркой белья. В те времена Лу Энн, которая была на несколько лет старше меня, должно быть, училась уже в старших классах, но ей, наверное, удалось избежать этого общего безумия. Иначе жила бы в страхе купить не тот осветлитель. Она как-то призналась мне, что каждую ночь молила Бога, чтобы тот дал ей ноги, как у моделей из журнала – такие ноги, чтобы можно было вставить монетку между колен, между икр и между лодыжек, и монетки бы держались. У нее, говорила она, между икрами можно вставить мяч для софтбола. Уверена, Лу Энн даже не заметила, что на протяжении целого одного года ее волосы были писком моды.

– Такое ощущение, что они завяли на фиг, – говорила она, натягивая прямую прядь себе на лоб.

Мною овладел соблазн сообщить ей, что все, к чему станут так часто прикладываться ножницами, наверняка завянет, но я, конечно, не стала этого делать. Мне не хотелось портить ей настроение, хотя, как я успела убедиться, ее способны были расстроить даже самые позитивные комплименты, после которых она обычно начинала хмуриться и советовала мне обратиться к окулисту. Она терпеть не могла свою внешность, и умела говорить об этом так красноречиво, как никто.

– За такой вид меня бы надо расстрелять, – говорила она зеркалу перед тем, как выйти на улицу.

– Меня словно за ноги протащили по аду, – заявляла она в другой, совершенно обычный, день. – Я похожа на разогретую на сковороде смерть. Как будто кошку драную мной вырвало.

Как мне хотелось, чтобы зеркало цыкнуло на Лу Энн, сказало, как она неправа, но его гладкая поверхность возвращала ей лишь те слова, что та произносила, оставляя ее столь несчастной, что время от времени меня подмывало приклеить к зеркалу бумажку с ободряющей надписью. Я подумала о своей футболке с озера Кентукки, которая, правда, теперь принадлежала Черепашке. Лу Энн нужно было зеркало, которое говорит: «Ты супер!»

В этот вечер мы пригласили на ужин Эсперансу и Эстевана. Мэтти должны были показать в шестичасовых новостях, и Лу Энн решила позвать их, чтобы вместе посмотреть телевизор, которого у нас не было. Лу Энн постоянно забывала, что Анхель забрал из дома часть вещей, а потому со всей щедростью предлагала их во временное пользование разным людям. Тем не менее, проблему мы решили, пригласив на ужин еще и соседок, у которых, как Лу Энн знала, был портативный телеприемник. Тем более, Лу Энн давно хотела их пригласить – они были добрые и милые женщины, а звали их, как было написано на их почтовом ящике, Эдна Мак и Вирджи Мэй Валентина Парсонс. Так, по крайней мере, было написано на их почтовом ящике. Мы с ними еще не были знакомы, но, когда я въезжала, Лу Энн сообщила мне, что они много раз сидели с Дуйаном Реем, как, например, в тот раз, когда ей нужно было срочно отвезти к ветеринару Снежка, который наелся нафталина.

Наконец, Лу Энн прекратила бранить свои волосы и установила на кухне гладильную доску. Я готовила. Мы определились так: я готовила в выходные, а также в те вечера, когда Черепашка оставалась с Лу Энн. Это было чем-то вроде компенсации за труд няни. Лу Энн пылесосила дом, потому что ей это нравилось, а я мыла посуду, потому что мне было нетрудно.

– А в день седьмой мы будем распугивать сорок, – провозгласила я.

Раньше мне казалось мелочным распределять домашние обязанности. Теперь я начала видеть в этом смысл.

Плату за аренду и коммуналку мы разбили пополам. У Лу Энн были сбережения, оставшиеся от пособия по временной нетрудоспособности, которое получал когда-то Анхель (по какой-то причине он не тронул эти деньги). Кроме того, время от времени, когда взбредет в голову, он присылал ей чек. Я не представляла, что она будет делать, когда этот источник иссякнет, но решила не задавать Лу Энн вопросов – это ее жизнь, и она с ней сама управится.

На званый ужин я готовила цыплят в кисло-сладком соусе с помощью одного из многочисленных журналов, которыми снабдила меня Лу Энн. Можно сказать, она взяла меня на «слабо». Видели бы это ребята из «Бургер-Дерби», думала я. Сначала я собиралась приготовить суп с фасолью по-флотски, чтобы отметить Черепашкино первое слово, но к концу недели она произнесла уже такое количество разных слов, что все они не поместились бы и в венгерский гуляш. Словарь Черепашки состоял из слов, принадлежащих одной только сфере жизни – как у страдавшей ипохондрией свекрови Лу Энн. С одной только разницей: у той это были названия болезней, у Черепашки – овощей. Я представила, какой бы разговор вела между собой эта парочка! Миссис Руис, по-английски, но с акцентом: «ишиас, крапивница, розеола, менингомаляция…». А Черепашка ей в ответ: «Куруза, тошка, фасой…»…

– О чем смеешься? – спросила меня Лу Энн. – Надеюсь, я как-нибудь влезу в это платье. Нужно было примерить заранее. Но я не надевала его с тех пор, как родился Дуайн Рей.

Я заметила, что Лу Энн во многих отношениях делила свою жизнь на две части – до рождества Дуайна Рея и после.

– Да влезешь, – убеждала я ее. – Ты давно взвешивалась?

– Давно. Не хочу знать, сколько я вешу. Там и делений таких высоких, наверное, нет.

– Я напрочь отказываюсь верить, что у тебя есть лишний вес. И, если ты хоть еще одно слово скажешь про то, что ты толстая, я заткну уши и начну петь про «Голубые острова», пока ты не умолкнешь.

На несколько минут она успокоилась. Шипение утюга и запах теплого влажного хлопка напомнил мне воскресные дни, проведенные с мамой.

– А что Мэтти собирается делать на телевидении? – спросила Лу Энн.

– Толком не знаю. Что-то рассказывать про людей, которые с ней живут.

– О, я бы с ума сошла от страха, если бы меня туда позвали, – сказала она. – Вдруг бы я раскрыла рот и ляпнула что-нибудь типа: «подштанники!» В детстве я очень боялась ходить в церковь, потому что, когда все молились, стояла тишина, и на меня вдруг накатывал ужас, что я сейчас встану и заору: «Божья пиписька!»

Я рассмеялась.

– Понимаю, это нелепо звучит, – покачала головой Лу Энн. – Я даже не знала, есть ли она у Господа. На картинах он всегда замотан во всякие одежды. Но мне казалось, что это смертный грех – думать о таком. А раз я осмеливалась думать, то разве не могла вскочить и закричать?

– Я тебя отлично понимаю, – сказала я. – К Мэтти тут постоянно приезжает один католический священник, отец Уильям, очень красивый. Мне кажется, он в твоем вкусе. А может, и нет. Но иногда я ловлю себя на мысли – а что, если подойти к нему и сказать: «А приходи ко мне на ночь! Будем семечки толочь!»

– Точно! – отозвалась Лу Энн. – Это как… Не знаю, было ли у тебя такое: ты стоишь на обрыве или около открытого окна где-нибудь на верхнем этаже и представляешь, что прыгаешь и летишь вниз? Самый жуткий случай у меня был в старших классах. Нас повезли смотреть Капитолий штата, он во Франкфорте. Да что я говорю, ты же знаешь. Так вот. Там купол, и можно подняться на самый верх, и только одни перила, и ты смотришь вниз, а люди – как крохотные муравьи. И я вдруг увидела: вот я переношу ногу через перила, а потом… Я прямо застыла, потому что подумала – если я могу это представить, то могу и сделать. Мой тогдашний парень Эдди Таббз (это было задолго до того, как я встретила Анхеля), решил, что я испугалась высоты, и сказал всем в автобусе, когда мы ехали домой, что у меня акрофобия. Но все гораздо сложнее, чем он думал. Акрофобия ведь не имеет никакого отношения к тому, что ты боишься закричать в церкви что-нибудь непотребное, верно?

– Нет, – сказала я. – Это совершенно другая фобия. Ты боишься, что воображаемое может стать реальностью.

Лу Энн уставилась на меня, словно зачарованная.

– Ты знаешь, – сказала она, – кажется, ты первый человек, который понял, что я имею в виду.

Я пожала плечами.

– Ничего странного, – отозвалась я. – Я как-то видела эпизод из «Звездного пути», в котором было примерно про это. Там целая планета женщин ходила нагишом, а капитан Кирк, если я правильно помню, превратился в разводной ключ.

Прошла уже половина шестичасовых новостей, когда мы, наконец, включили телевизор. Вышло недопонимание с женщинами, которые его нам пообещали – они сидели дома и ждали, когда кто-нибудь за ним придет. Они не поняли, что их пригласили на ужин.

Тем временем приехали Эстеван и Эсперанса. Эстеван играл роль галантного джентльмена, сразу заявив, что я отлично выгляжу, и спросил, нет ли у меня близняшки-сорвиголовы, которая работает в мастерской, где продают подержанные шины. На самом деле он употребил слово «восхитительно», а из «сорви головы» сделал два слова. Я похлопала ресницами и ответила, мол, да, есть, и ей достались при рождении все семейные мозги.

Пожалуй, я и вправду выглядела относительно элегантно. Лу Энн сделала мне косой пробор и, посмотрев на результаты своей работы, произнесла:

– Тебе бы еще большой лохматый цветок за одно ухо!

И еще:

– Господи, да я бы убила за такие черные волосы, как у тебя.

– Кого убила? – спросила я. – Скунса?

После этого Лу Энн почти силой заставила меня надеть платье, которое она купила на барахолке «до рождества Дуайна Рея». Это было одно из тех китайских черных атласных платьев, которые обычно надевают при помощи подружки – она застегивает на нем молнию в то время, как ты затаиваешь дыхание. Я согласилась натянуть его исключительно для того, чтобы она прекратила свои разговоры про танк «шерман». Кроме того, платье пришлось мне как раз по размеру.

Но Эсперанса была единственной из нас, кто выглядел по-настоящему восхитительно. На ней было длинное прямое платье, сшитое из какой-то совершенно умопомрачительной ткани, напомнившей мне своим цветом двойную радугу, которую мы с Черепашкой видели в день нашего приезда в Тусон. Цветов в ней было вдвое больше, чем можно себе представить.

– Это из Гватемалы? – спросила я.

Эсперанса кивнула. Выглядела она почти счастливой.

– Иногда я скучаю по Питтмэну, хотя это – довольно убогое местечко – сказала я. – Представляю, как сильно вы должны тосковать по местам, где делают такие чудесные вещи.

Лу Энн в четвертый раз за последние десять минут разговаривала по телефону с миссис Парсонс, но, видимо, так и не смогла договориться, поскольку миссис Парсонс и Эдна объявились у нас на пороге с телевизором в руках в ту самую секунду, как Лу Энн выбежала за ним в заднюю дверь.

Та, что помоложе, вела ту, что постарше, которая, в свою очередь, несла за ручку портативный телевизор, немного покачиваясь, словно в руке у нее была перегруженная сумка. Я бросилась навстречу, чтобы помочь, и пожилая дама вздрогнула, когда почувствовала, как тяжесть ушла у нее из руки.

– Боже мой, – охнула она. – Мне уж показалось, что у него выросли крылья.

Она сказала, что ее зовут Эдна Мак.

С виду она мне понравилась. У нее были коротко стриженые седые волосы и крепкие жилистые руки, а одета она была полностью в красное – включая яркие лакированные туфли.

– Очень приятно, – отозвалась я. – Как мне нравится ваш стиль. Красный – мой любимый цвет.

– Мой тоже, – отозвалась Эдна.

На миссис Парсонс было платье, в котором прилично было бы пойти и в церковь, и плоская белая шляпка с пыльным бантом из вельветина. Она показалась мне не слишком дружелюбной, впрочем, мы пока просто суетились, стараясь как можно быстрее включить телевизор. Я даже не знала, какой канал мы ищем, пока на экране не появилось лицо Мэтти – в черно-белом цвете оно выглядело непривычно.

Она говорила о чем-то, что касалось ООН и прав человека, и о том, что у нас есть законные обязательства принимать людей, чья жизнь находится в опасности.

Человек с микрофоном, пришпиленным к галстуку, спросил, есть ли у нас для этого законные средства, и еще что-то про убежище. Они стояли возле кирпичного здания, перед которым рос ряд короткоствольных пальм. Мэтти сообщила, что из тысячи с чем-то подавших заявления гватемальцев и сальвадорцев только половине процента был разрешен законный въезд, причем эти люди оказались родственниками диктаторов, а не теми, кому действительно было нужно спасать свою жизнь.

Затем камера показывала, как Мэтти разговаривает с корреспондентом, но уже без звука, а мужской голос за кадром сообщил, что Служба по иммиграции и натурализации на прошлой неделе депортировала двоих нелегальных иммигрантов, женщину и ее сына, обратно в Сальвадор и что, по «заявлению» Мэтти, их забрали в тюрьму сразу же с трапа самолета, а позже нашли мертвыми в сточной канаве. Мне не понравился тон этого дядьки. Я не знала, откуда у Мэтти эти сведения, но, если она об этом говорила, то, значит, все обстояло именно так.