Текст книги "Очарованная вальсом"
Автор книги: Барбара Картленд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Терпение, которое на протяжении многих лет вырабатывала в себе Элеонора, позволяло ей говорить с мужем естественно, спокойно, держаться так, словно ничего не случилось. Подойдя к супругу, она протянула к камину руки, все в кольцах. Руки у нее были на диво прекрасные, они были, пожалуй, самым красивым в ее внешности, и как же она сокрушалась, что судьба не одарила ее таким же красивым лицом. И не случайно она протянула руки к камину, а в бессознательном, инстинктивном порыве понравиться мужу, делая так, чтобы ему на глаза попалась крупица ее красоты, зная, что он обычно не прочь с удовольствием поразглядывать ее руки, и особенно пальцы, которыми она любила теребить его знаменитые кудри.
– Я ездила к жене Каслри, – бархатным тоном проговорила Элеонора, изящно поворачивая запястья и поигрывая длинными тонкими пальцами с прекрасной формы отполированными ногтями. – Она, как обычно, с головы до ног усыпана бриллиантами… – Он молчал, не поворачивая к ней лица. – А собак у нее в доме стало еще больше, чем прежде… – Она кашлянула. – Затем я посетила прием, который устраивала княгиня Паула Эстергази. – Князь все молчал, не обращая внимания ни на слова жены, ни тем более на ее простодушные манипуляции. А она продолжала недрогнувшим голосом, пытаясь придать ему нотки веселости: – Знаешь, там была баронесса Валузен… С какой-то юной девушкой… Девушка, представь, только-только приехала в Вену. Очаровательная малышка! В восторге от всего и от всех. Произвела на меня хорошее впечатление. Она мне кого-то напоминает, вот только не могу распознать кого…
Князь с трудом заставил себя прислушаться. О ком это щебечет Элеонора?
– Ты говоришь… девочка наслаждается жизнью? – с запинкой переспросил он.
– О да, во всех отношениях! Милое, восторженное дитя! Она находит восхитительными даже самые обычные вещи, каких никогда прежде не видела. И она очень, очень мила, Клеменс! Тебе стоит ее увидеть. Девушку зовут Ванда Шонборн.
– О, Ванда Шонборн… Я видел ее, – с равнодушием, ранящим Элеонору, отвечал князь.
– Тогда ты должен согласиться – она прелестна! – Элеонора не оставляла попыток разговорить мужа.
– Да-да, очень мила, – рассеянно отозвался тот, и Элеонора подумала, что он не вполне себе представляет, о ком идет речь.
– Огромные голубые глаза, рыжие волосы – такое красивое сочетание, – продолжала Элеонора все тем же свежим голосом, хотя сердце ее сжимала тоска. – И глаза у нее почти как у тебя, такие же голубые…
Она ждала, что муж что-нибудь ей ответит, но он не сказал ничего. Он снова перевел взгляд на огонь в камине, на секунду отвлекшись было от наблюдения за языками пламени. Элеонору тянуло спросить, о ком это он сейчас думает, но она подавила в себе это желание. Сейчас это было бы провокацией, которая вызвала бы ответное раздражение и ничего больше. В свое время он обо всем ей расскажет, она это знала. Элеонора на секунду прикрыла глаза. Комната вокруг нее плавно кружилась… Надо сделать себе что-то приятное, доставить себе какое-то удовольствие, отвлечься… Сейчас она попросит приготовить ей ванну, примет ее и успокоится… Совсем ни к чему добиваться того, чтобы услышать еще об одной женщине, а потом завидовать ей. Ах, как она завидовала тем женщинам, которых любил ее муж!
Интересно все же, какая она – высокая или нет, темноволосая или блондинка, умная или глупышка? Предугадать это было невозможно. Ее Клеменса привлекали любые женщины, и во всех было нечто такое, чего, увы, не хватало ей. Она понимала это, и это было больнее всего…
Она еще все услышит об этой женщине – о ее достоинствах, о том, как она привлекательна, очаровательна. Но не теперь. Сейчас мужу хочется остаться наедине со своими мыслями о новой звезде, которая зажглась на его горизонте. Думать о ней тайно и в тишине. Значит, пусть он получит такую возможность. Она ему дарит эту возможность, знает он о том или нет…
Подобрав свои меха, брошенные на подлокотник кресла, Элеонора неслышно прошла по комнате и, дойдя до двери, оглянулась. Муж никак не среагировал на ее уход.
– Не опоздай переодеться к обеду! – напомнила ему Элеонора. И вынуждена была констатировать, что Клеменс ее не слышит.
Глава седьмая
Ричард покидал дворец Хофбург в десять часов вечера. Александр позаботился о том, чтобы его исчезновение осталось незамеченным – над задней дверью, которую Мелтон осторожно закрыл за собой, уходя, не было света. А выйдя из царских апартаментов, он низко надвинул на лоб широкополую шляпу, приложил к глазам маску на длинной ручке и поплотнее запахнул черный плащ Александра – царь надевал его сам, когда желал остаться инкогнито.
Стоявшие возле двери охранники встали по стойке «смирно» при его появлении. Ричард поспешил мимо них вниз по узенькой лестнице. Лестница вела к потайной дверце, выходившей в пустынный внутренний дворик. Здесь его уже ожидала карета. Других экипажей поблизости не было, но это ничего не значило – завтра утром барон Хагер доложит австрийскому императору Францу обо всех передвижениях русского императора Александра.
Возница дал ход карете, но, видимо, поторопился – Ричарда резко откинуло на подушки. Дурное предзнаменование!
С того момента, как прозвучали слова о вероломстве Ванды, в его душе поселился мрак. А он-то думал о ней весь день, она всю ночь ему снилась, но теперь оказалось, что ее юность и свежесть не более чем отрава, яд для чистого сердца, с каким он воспринял их встречу. И он еще называл эту шельму жемчужиной! Мелтона захлестнула холодная ярость. Обманут! Обманут! Что может быть унизительнее и позорнее для мужчины? И кем обманут? Крошкой, птенцом, неоперившейся пташкой! Однако, видимо, ее внешний облик – лишь для отвода глаз…
Разумеется, он не настолько глуп, чтобы думать, будто интриги европейской дипломатии могут плестись без участия тайной полиции или нанятых ею агентов, но он всегда полагал, что такую работу должны выполнять только те, кто нуждается в деньгах или имеет врожденную склонность лгать и лицемерить, для кого это жизненная потребность.
И вряд ли тайная слежка – подходящее для джентльмена времяпрепровождение. Пачкать руки таким гнусным занятием никак ему не пристало, если он уважает себя и не хочет ронять своего достоинства. И, уж конечно, это занятие совершенно неприемлемо для дамы – любой. Мелтону была ненавистна мысль, что Екатерина во всем этом замешана, да еще получает от своего лицедейства нескрываемое удовольствие – вон как она радостно ткнула ему в физиономию улику: веер!
Но Екатерина – русская, с примесью, правда, дальних восточных кровей, а капелька русской крови в его собственных жилах давно привела Ричарда к пониманию, что этот народ мыслит совсем не так, как европейцы, а особенно британцы.
Ванда… Она показалась ему неземной, слетевшей с небес, почти ангелом. Что с ним случилось, если ей хватило пары мгновений, чтобы все мысли его стали о ней, только о ней одной! Ни намека на обольщение, ни даже слабой попытки понравиться… Но то, что он принял за светлую искренность, на самом деле оказалось темной личиной. Как же искусны бывают женщины по части того, чтобы сбить с толку мужчину, выбить из-под его ног почву, растоптать его! И все это делается не моргнув глазом, с видом самым невинным: сама добродетель по сравнению с ними не столь добродетельна! Не всякий мужчина может стать вровень…
Ричард сжал губы, стиснул кулаки. А ведь он готов был дать голову на отсечение, если бы вопрос встал именно так, что Ванда чиста, безыскусна, безгрешна и праведна. Хитрость. Коварство. Хладнокровная ложь. Двоедушие. Вот что теперь разрывало его, заливало его душу горечью и тоской, когда он думал о Ванде, а он о ней думал, не мог не думать после всего, что случилось между ними минувшей ночью.
Он мог честно признаться себе, что скромность и в некоторой степени застенчивость всегда привлекали его в женщинах. Рядом с хрупкой и слабой женщиной, полагал он, любой мужчина становится сильнее и мужественнее. Потому-то его с первого взгляда так покорила Екатерина, так привязала к себе. Это потом он понял, что длинными густыми ресницами она прикрывает глаза, дабы спрятать свою слишком уж легко воспламеняющуюся страсть, бросающую ее из постели в постель, – но отнюдь не из скромности или застенчивости.
Итак, Ванда оказалась мошенницей, обманщицей, лгуньей. Как же ему хотелось бросить все это в лицо бессердечной и злой маленькой интриганке – так поступать с людьми можно только со злом в душе! Интересно – опустит ли она глаза, покраснеют ли от стыда ее щеки, если он вынудит ее сказать правду?
Жаль, мешают полученные им наставления. Хорошо, если все должно свестись к поединку умов между ними, своего рода тайной дуэли. Тут он может сыграть свою роль не хуже любого другого. За свои деньги он сумеет дать Меттерниху хорошую оплеуху. Это будет потрясающе, когда один из самых блестящих и проницательных в Европе дипломатов окажется одураченным, а его планы разлетятся в пыль…
Карета ехала ко дворцу Разумовского. Ричард уже бывал там и понимал, что это не просто дворец, а одна из главных достопримечательностей Вены. На постройку сего прекрасного здания ушло два десятка лет. Граф Разумовский украсил свой дом лучшими художественными творениями – в залах дворца были представлены лучшие живописцы, скульпторы и ювелиры, чьи произведения можно приобрести с помощью денег, связей и силы влияния.
Таких роскошных приемных залов не было во всей стране, а в библиотеке дворца были собранные со всего света редчайшие книги и манускрипты. Граф Разумовский потратил на свой дворец столько денег, что, как судачили досужие языки, почти до донышка исчерпал свое состояние. Но это было не так. Наследство, которое он получил от отца, прославленного фельдмаршала русской армии, было бездонным.
Несколько раз с момента открытия конгресса царь «заимствовал» у своего посла этот дворец, устраивая в нем невиданные по размаху приемы, роскошью превосходящие приемы австрийского императора.
Но сегодня Ричард не въехал в огромный внутренний двор сквозь высокие позолоченные ворота с мраморными колоннами. Он, как приказал ему Александр, остановился у боковой калитки, ведущей в узкий темный проход, поворачивавший к железной винтовой лестнице, поднявшись по которой можно было через потайную дверь попасть в малый салон.
Эта комната была пуста. Дежуривший здесь облеченный особыми полномочиями слуга указал Ричарду путь вверх по ступеням и сразу же закрыл за ним раздвижные панели.
Наметанным взглядом Ричард отметил, что этот секретный салон был убран с тою же роскошью, что и остальные дворцовые помещения. Но убранство имело здесь некое свойство, одну особенность, не укрывшуюся от внимания Ричарда, несмотря на то, что весь его разум и все чувства были исполнены гнетущего неудовольствия. В салоне царила – если не сказать кричала о себе – любовная атрибутика.
Канделябры саксонского фарфора с мерцающими в них зажженными свечками украшали купидоны и целующиеся голубки. Узор на кораллово-красных шелковых занавесях изображал сердца, пронзенные стрелами. На развешанных по стенам картинах белели телами обнаженные Венеры и нимфы в соблазнительных позах. Многие из картин Ричард узнал – это были полотна итальянских художников. Их картины, написанные под лучами горячего солнца, на фоне пронзительно синего неба, он видел и раньше, и каждая сама по себе не производила впечатления непристойности, как это было здесь. И причиной было намеренное обращение к плотскому человеческому началу. Так случается и в обычной спальне, где предназначенность комнаты к интимному в ней пребыванию захватывает в это поле любую мелочь, самый незначительный в любовном смысле предмет – та же свеча в канделябре может светить утилитарно, лишь освещая, а может – таинственно и многообещающе пробуждать чувственность…
Угол комнаты занимала огромная кушетка с горой подушек. Вазы с экзотическими цветами наполняли салон будоражащим пряным запахом. Откуда-то поблизости слышалась сладкая тягучая музыка.
Ричард усмехнулся. Русский царь определенно знает, как следует обставлять сцену любовных утех. Так вот он каков, император Александр!.. В потайном ящике письменного стола он держит портрет мадам Нарышкиной в виде обнаженной, выходящей из пены морской Афродиты, Ричард видел это своими глазами, а тут у него свой любовный салон… Царский трон не застит ему любовного ложа!..
Эту новую сторону натуры русского императора, взявшего его под свое покровительство, так глубоко Ричард осознал для себя только сейчас. При всех он читает Библию, а сам…
С некоторым усилием Ричард вспомнил о той роли, какую отвел ему монарх и какую он должен сыграть сейчас без ошибок. Извольте. Он снял шляпу, скинул с плеч плащ, отбросил маску, которую держал в руке, и вынул из кармана другую – маленькую, из черного бархата.
Эта была та самая маска, в которой он был вчера на балу. Надев ее и бросив на себя взгляд в зеркало, Ричард убедился, что вновь стал неотличимо похож на русского императора.
Бутинский старательно уложил ему волосы, но для большей уверенности Ричард задул часть свечей. Салон погрузился в таинственный полумрак. Тени по углам сгустились, атмосфера сразу стала загадочной.
На угловом столике Ричард заметил несколько прикрытых серебряными крышками блюд и в ведерке со льдом несколько бутылок редкостного вина. Взяв первую попавшуюся, Ричард придвинул к себе бокал. Вино оказалось в меру прохладным, с тончайшим букетом. Выпив залпом половину бокала, Ричард медленными глотками просмаковал вторую, отдавая дань уважения редкостному напитку. Вино, очевидно, выбирал сам граф Разумовский, и оно тоже должно быть поставлено в ряд шедевров. Ричард мысленно похвалил его вкус – отменный.
Поставив пустой бокал на стол, Ричард услышал приближающиеся шаги, и вскоре дверь салона отворилась. Слуга не объявил имени прибывшей – просто закрыл за нею дверь, как только она вошла.
Она выглядела испуганной и очень маленькой – он и забыл, какая она хрупкая. На ней было платье из какой-то зеленой ткани, перехваченное на плечах и под маленькими грудками серебряными лентами. Она походила на случайно попавшую сюда из окрестных лесов нимфу – юное олицетворение Весны, именно такой она ему и запомнилась…
Как хитро со стороны Меттерниха иметь шпионку с подобной внешностью!
– Итак, вы пришли. Я уже начинал опасаться, что вы не оправдаете моих надежд.
Голос Ричарда звучал ровно, спокойно. Он пересек комнату, взял руку Ванды и поднес к своим губам. Ее пальцы дрожали.
– Я была… так напугана, – прерывисто пустилась она в объяснения, – когда увидела, куда меня привезли. Я думала… мы снова пойдем в тот ресторанчик…
– Вчера был бал-маскарад, – назидательно напомнил Ричард. – Все в Вене меняли внешность. Сегодня все по-другому. Вы должны понимать, что в настоящем обличье меня не должны видеть.
– Значит, вы действительно… – упавшим голосом начала она фразу, но не закончила, замолчала на полуслове.
– Что – действительно?
Этот короткий вопрос сорвался с его губ неожиданно для него самого и прозвучал слишком уж резко.
– Я… вы… вы были так не похожи на человека, каким, по моим представлениям, должен быть… император, – все тем же упавшим голосом отвечала она.
– И каким же вы ожидали его увидеть?
– О, это… трудно сказать словами. Я… вчера я просто забыла, кто вы.
Ричард поймал себя на том, что ловит каждое ее слово, вслушивается в каждую запинку. Но быстро одернул себя: все эти ее слова и запинки – тоже часть роли, какую она перед ним разыгрывает! Не покупайся, приказал он себе.
– И теперь вы разочарованы! – вызывающе бросил он.
– Нет, конечно, нет! – детски трогательно и запальчиво всполошилась она. – Просто это кажется мне таким странным… Знаете, я никогда не встречала никого… кто бы… не встречала такого, как вы!
– А не будет ли лучше, если мы забудем о том, кто я, и поговорим просто как два обычных человека, которые нравятся друг другу и хотят быть вместе? – великодушно предложил Ричард.
– А разве… не именно так все между нами? – робко отвечала она. – И ночью тоже…
– Полагаю, что да.
– Прежде всего я хочу поблагодарить вас за ваш подарок – это чудесный веер, он намного лучше того, который сломался.
– Ваш веер тоже починят.
– Благодарю. Это, наверное, жадность, но мне хочется иметь оба. Тот, что вы подарили мне, я буду беречь как сокровище, а другой мне дорог как память, я держала его в руках в нашу первую встречу, и я не хотела бы с ним расстаться.
– Веер починит человек, о котором я уже говорил вам, и возвратит его, как только все будет сделано.
– Благодарю вас. Вы так добры!
– Интересно, всегда ли вы будете так обо мне думать?.. – загадочно произнес Ричард. – Бокал вина?
– Совсем немного, если можно.
Она наблюдала за тем, как он идет к накрытому столику, затем огляделась вокруг широко раскрытыми от удивления глазами.
– Какая роскошная комната! А вход во дворец… Никогда не видела ничего величественнее. И лестницы, и коридоры!.. Чей это дворец?
– Графа Разумовского, русского посла, – ответил Ричард, прищуривая глаза. Это ей должно быть известно и без него, Меттерних не мог не сказать ей об этом!
– Постараюсь запомнить это имя, – продолжала Ванда. – Хотя у меня голова идет кругом. Весь день меня представляли разным важным людям, и теперь, боюсь, все их имена перепутались у меня в голове, и я уже не припоминаю, кто из них кто.
– Вы должны рассказать мне, чем вы занимались, – с нажимом проговорил Ричард. – Присядем?
Он указал на кушетку с подушками. Ванда с опаской сначала покосилась на нее, затем присела на самый краешек, подальше от Ричарда.
– Вы боитесь меня? – с неопределенной улыбкой спросил он.
– Нет, конечно, нет! – поспешно и нервно отвечала она.
– Тогда почему сели так далеко?
Ванда покраснела. «Она умнее, чем можно предположить», – заключил Ричард. Или это блистательная игра очень опытной женщины, или здесь какая-то невероятная, непростительная ошибка! Однако, хотя в мысли его и закралось сомнение, Ричард уверил себя, что никакой ошибки нет и быть не может. Пришла бы невинная девушка сюда одна, без сопровождения старших, покорно, не задавая вопросов, по первому требованию, изложенному в короткой записке? Нет. Не пришла бы. У Ванды Шонборн имелись основания быть сейчас здесь, и, несомненно, ее проинструктировали… И он знает кто.
– Ночью мне показалось, что вы меня не боитесь, – продолжал Ричард как ни в чем не бывало.
– Ночью все было иначе, – тихо ответила Ванда. – Сегодня в этой… роскошной комнате я действительно чувствую себя… напряженно. Возможно, мне не нужно было сюда приходить…
– Но вы пришли, – полувопросительно отозвался Ричард.
– Я… мне хотелось увидеть вас!
– И эта причина – единственная?
Он увидел, как в очередной раз покрылись краской ее нежные щеки, как опустились ресницы… Неведомая прежде Ричарду жестокость проснулась в нем и заставила продолжить этот мучительный для Ванды разговор. Он наклонился и взял ее за руку.
– Могу ли я верить, – вкрадчиво проговорил он тоном, каким, вероятно, Змей соблазнял Еву отведать плод с древа познания, – что я вам понравился просто как мужчина, как самый обычный мужчина? О, если бы я мог убедиться в этом!
Она не ответила, и, глядя на потупленные глаза Ванды Шонборн, Ричард Мелтон добавил:
– Вы дадите мне надежду на то, что это так?
– Это так.
Она неожиданно вскинула на него свои голубые глаза.
– Как мужчина, не как император? – настойчиво продолжал Ричард. – Это делает меня счастливым. – Здесь он не лгал. – А теперь расскажите мне, где вы были сегодня, с кем встречались?
– Слишком много рассказывать, боюсь утомить вас.
– Меня интересует все. Кроме лжи.
От него не укрылось, что Ванда сделала судорожное глотательное движение.
– Утром мы с баронессой поехали кататься по Пратеру, – поспешно начала она свой рассказ. – Там было так много народу, и я подумала… что смогу увидеть вас… хотя бы издалека.
– Мне тоже хотелось увидеть вас, – отвечал Ричард. – Да, я проезжал по Пратеру с княгиней Екатериной Багратион.
– И я ее видела. Она красива, намного красивее всех, кого я когда-либо встречала из женщин, – простодушно добавила Ванда.
– Очень многие считают ее красивой, – согласился с ней Ричард. – Как вам известно, я полагаю, у нее много лет был роман с князем Меттернихом.
– С князем Меттернихом! – дрогнувшим голосом повторила Ванда.
– Да, он пользуется у дам огромным успехом. Впрочем, вы об этом уже наверняка слышали.
– Я… этого не слышала.
– В самом деле? Впрочем, откуда вы могли это слышать? Вы только вчера приехали в Вену – или я ошибаюсь?
– Нет, не ошибаетесь, я действительно только вчера приехала в Вену.
– Значит, судьбой было предначертано, чтобы вашим первым поклонником стал император…
– Не говорите так! – с горячностью воскликнула Ванда, но остановила себя. – Простите, сир, – ведь так я должна к вам обращаться? Я забылась.
– Нам нет нужды соблюдать формальности, – искренне отвечал Ричард. – Когда мы познакомились, я был инкогнито. И разве не вы сказали, что я нравлюсь вам просто как обычный мужчина?
Он вновь потянулся, чтобы взять Ванду за руку, но она вскочила с кушетки.
– Мне… я должна идти, – пролепетала она.
– Почему же? – остановил ее Ричард. – Вы только что пришли, и нам о многом нужно поговорить. Мы должны обсудить вещи, которые вас действительно интересуют, например, дела относительно Польши. Я уверен, вам хочется услышать мое мнение по всей этой сложной проблеме…
– Разумеется, если вы захотите рассказать мне об этом, – храбро ответила Ванда.
– И что же хотелось бы вам узнать? – Ричард замер, ожидая ответа.
– Я… я даже не знаю, – снова пролепетала Ванда. – Простите, я выгляжу такой глупой… Но когда я слышу, как все говорят о Польше, я толком не понимаю, что это все значит.
Ричард почесал переносицу. А она умнее, чем можно было предполагать! Определенно умнее! Прикинуться непонимающей – прекрасная уловка, чтобы разговорить собеседника. Втянуть его в объяснения, из которых можно выудить все – все!..
– Это самый важный вопрос, можно сказать, камень преткновения для конгресса и является слишком сложным для всех, кто менее искушен в политике, чем князь Меттерних.
– Князь должен рассматривать все с точки зрения Австрии, – тихо заметила Ванда.
– А я с точки зрения Польши, – так же тихо ответил ей Ричард. – В том и различие между мною и князем. Он думает только о своей стране, ее нуждах, амбициях, выгодах. Я же бескорыстен, поскольку думаю не о России, но о Польше.
Он улыбнулся. Именно так мог бы сказать Александр. Когда эти слова передадут Меттерниху, он сразу узнает стиль своего соперника.
– Хотелось бы мне быть достаточно умной, чтобы разбираться в таких тонкостях, – вздохнула Ванда. – Мой отец ненавидел политику и никогда не говорил о ней дома. Но моя мать всегда говорила, что Меттерних – самый блестящий дипломат во всей Европе, кого она когда-либо знала. Хочу, ради блага моей страны, думать, что она была права.
– А если я скажу, что она заблуждалась?
Немного подумав, Ванда ответила:
– Мне кажется, скорее это вы ошибаетесь.
Ричард неожиданно рассмеялся. Наконец-то девочка осмелела. Он хорошо знал, сколько храбрости требуется, чтобы сказать такое русскому императору – да и не только русскому, а любому!
– Меттерних… допускает ужасную ошибку, – проговорил он. – И очень скоро в том убедится.
«И пусть сам со всем разбирается», – мысленно закончил Ричард свою фразу. А вслух предложил:
– Давайте поговорим о чем-нибудь другом. О вас, например. Чему еще вы посвятили свой день?
В голосе Ванды послышалось облегчение, когда она принялась рассказывать о визитах, которые они с баронессой нанесли за день. Ричард некоторое время слушал ее, но довольно быстро прервал:
– А баронесса не находит несколько странным, что вы отправились сюда ночью одна?..
Вспыхнувшее на маленьком личике Ванды смущение было столь сильным, что Ричард на миг возненавидел себя за то, что своими словами согнал с него прежнее выражение восторга и счастья, заставил бедное дитя ответить дрожащими губами:
– Баронесса… она ничего не знает.
Это была ложь, причем неловкая, неумелая!
– Но вам, полагаю, было сложно уйти из дома без объяснений, не оставив даже записки, – настойчиво продолжал он. – А слуги не скажут баронессе о том, что вы уходили?
– Я… думаю, нет.
– А я не уверен. Венские слуги имеют неприятную привычку рассказывать обо всем, что они видели или слышали, своим хозяевам. Или тем, кто им больше заплатит.
– Вы хотите сказать, они… шпионят?
– Разумеется. Каждый следит за всеми, а больше всего известно барону Хагеру – еще не слышали о таком? Глава венской тайной полиции, правая рука императора Франца и самый необходимый человек на конгрессе.
– Но о чем таком очень уж важном могут узнавать слуги? – невинно спросила Ванда.
– Я не думаю, что вы настолько наивны, – холодно отвечал Ричард. – Подумайте, сколько неприятностей может доставить платный агент барона Хагера, если ему предоставить возможность под видом слуги заходить в мои апартаменты в Хофбурге, подслушивая приватные беседы между мною и моими министрами или друзьями. В этих разговорах могут прозвучать вещи, которые смертельно опасны для меня самого и моей страны, если только они достигнут ушей моих противников.
Он заметил, что при этих словах Ванда сцепила пальцы и отвернула лицо в сторону.
– Но не волнуйтесь, – с наигранной бодростью продолжил Ричард. – Я предпринял все необходимые меры, чтобы обезопасить себя от барона Хагера. Меня окружают только те, кому я доверяю. Я уверен в их лояльности и потому за себя спокоен.
Ванда приглушенно вздохнула. Затем импульсивно повернулась к Ричарду, взглянула ему в глаза – так, словно что-то припомнила, и вновь отвернула голову.
– Вы что-то хотели сказать? – поспешил спросить Ричард.
– Нет… ничего…
– Вы уверены? У меня такое ощущение, что вы собирались мне кое о чем поведать.
– Нет-нет, вы ошибаетесь!
– Как глупо с моей стороны. Обычно я не бываю таким бестолковым. Еще бокал вина?
– Нет, благодарю. Мне действительно нужно идти.
Ее лицо было бледным как мел, вся кровь отлила от него.
– У меня такое ощущение, что вам сегодня слегка не по себе, – негромко заметил Ричард.
– Я была очень рада снова увидеть вас.
– Я думал, наше свидание окажется более… приятным. Вы слышите музыку? Мне кажется, играют вальс. Тот самый…
– Нет, это другой вальс, – убежденно ответила Ванда.
– Мелодия другая – или вальс перестал быть… чарующим?
– Не знаю. Знаю только, что я должна идти. Благодарю вас за веер и за приглашение посетить вас, но буду рада, если вы позволите мне удалиться.
– Предположим, я откажу?
Она быстро обернулась, глаза ее слегка расширились. Как бы Ричарду ни хотелось помучить ее еще, что-то требовало от него прекратить эту жестокую игру.
– Я просто имел в виду, что сейчас нам не удалось поговорить так же искренне, как ночью.
– Это потому, что сейчас все по-другому, иначе, вы сами сказали так, когда я только пришла, – негромко напомнила Ванда.
– И мы другие? – с интересом уточнил Ричард.
– Не знаю, – грустно отвечала она. И это было пронзительно и достоверно. – Возможно, дело в этой комнате, возможно, в нас самих.
«Нет, мы не должны расставаться на такой безнадежной ноте», – внезапно подумалось Ричарду. Но разум твердил ему, что он должен думать только об Александре и его наставлениях, хотя сердцем он чувствовал, что не в силах слышать печаль в голосе Ванды, видеть смятение в ее глазах. Если Ванда и сейчас играет, то она гениальная актриса и могла бы сделать себе мировую карьеру на сцене.
– Задержитесь еще на пять минут, – от души попросил он. – Доставьте мне удовольствие. Кроме того, ваша карета еще не готова.
Он почувствовал – Ванда ему поверила, хотя любой более искушенный человек на ее месте должен был бы распознать эту явную ложь. Она села на прежнее место, Ричард вновь наклонился поближе к ней и уже совершенно другим тоном сказал:
– Я сегодня весь день не нахожу себе места. Дело в том, что я узнал нечто глубоко меня огорчившее. Один человек, которому я верил, предал меня. Простите, если из-за этого я заставил страдать и вас.
– Мне очень жаль, – ответила Ванда, тронутая. – Быть обманутым тем, в кого веришь, – что на свете может быть хуже?
– Откуда вам это известно? – живо спросил Ричард.
– Такое однажды случилось и со мной, – горестно отвечала она. – И я никогда этого не забуду.
– Вы правы, – не мог он не согласиться. – Разочаровываться ужасно. Но не будем больше о грустном.
– О чем же тогда? – растерянно уронила Ванда.
– Почему бы не о вас?
– Но мы и так все время говорим обо мне, – по-детски вспыхнула Ванда. – Это очень мелкая тема. Лучше расскажите мне о России.
– Что вас интересует? Российские намерения в отношении Польши?
В голосе Ричарда звучало явное издевательство.
Ванда тихонько вздохнула.
– О боже, отпустите меня… У меня такое ощущение, что мы ходим и ходим по кругу. Как вы думаете, моя карета готова? Может быть, позвонить и спросить?
– Да, минуту! – кивнул Ричард. – Скажите только, смогу я снова увидеть вас?
– А вы захотите видеть меня после сегодняшнего свидания?
– А что было сегодня не так?
– Не могу точно сформулировать… Все… Просто все сразу пошло не так, вкривь и вкось. Вы это почувствовали? Сегодня мы с вами словно на горячих углях. Ночью все было иначе. Я… я думала, что мы друзья. Полагаю, это было слишком самонадеянно. Особенно… с учетом того… кто вы.
– Верно, ночью вы были мне другом, – с готовностью согласился Ричард.
– А сейчас?
– Сейчас… тоже, – не слишком-то убедительно попытался заверить он Ванду.
Та всплеснула руками.
– Вы чем-то расстроены, – пробормотала она. – Но я не знаю чем. Так что, к сожалению, никак не могу вам помочь. Может быть, ко времени нашей следующей встречи все переменится…
– И когда мы увидимся? – спросил Ричард, выдержав паузу.
– Когда вы этого захотите…
– Вы соглашаетесь, потому что сами хотите того же – или же считаете нашу новую встречу нужной для вас?
Он задал этот вопрос, не имея его заранее в мыслях.
– Потому что хочу! – быстро ответила Ванда и подняла на Ричарда честные голубые глаза. – Прошу вас верить мне. Вы должны этому верить!
На мгновение они стали близки, как недавно.
– А вы захотели бы нашей встречи, если бы я оказался не тем человеком, за которого вы меня принимаете? – с надеждой спросил он.
– С еще бо́льшим удовольствием, – все еще глядя ему в глаза, ответила Ванда. Ричард едва расслышал эти слова, так тихо она их произнесла. И стремительно повернулась к нему: – Ночью мне показалось, что мы встретились не случайно, что это важно для нас обоих, очень важно… А потом я вспомнила, кто вы, и мне до смерти захотелось, чтобы вы оказались таким же обычным человеком, как я, просто мужчиной, с которым я могу свободно говорить, с которым мы можем быть друзьями.
