Текст книги "Пламя любви"
Автор книги: Барбара Картленд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
«Пусть поломает голову, что это у нас за секреты, которых она не знает! – думала она. – Такие, как она, не успокоятся, пока не разузнают все до последней мелочи! Точь-в-точь Чар Стратуин – та тоже вечно выспрашивала и вынюхивала, боялась что-то упустить».
Она обошла церковь и двинулась к дому напрямик, через поля. Уже подходя к Аббатству, Мона вспомнила, что собиралась зайти к Линн Арчер.
Почти каждый день она заходила к ней справиться о здоровье Джерри. Малыш поправлялся, хотя два дня его лихорадило и до сих пор он был еще слаб от шока и потери крови.
Она постучала в дверь сторожки и услышала голос Линн:
– Входите!
Линн была одна: она сидела у окна за письменным столом, перед стопкой чистых листов.
– Я вам не помешала? – спросила Мона.
– Нет, – отозвалась Линн. – Заходите. Пытаюсь писать, но не могу. Почему я не выбрала какую-нибудь другую профессию? Даже полы мыть легче, чем сидеть с карандашом в руке и тупо таращиться на чистый белый лист!
– А где дети? – спросила Мона.
– Ваша няня – она просто ангел! – увела их гулять, – ответила Линн. – Утром заходила ваша матушка и заметила, что у меня усталый вид; а после обеда пришла няня и увезла младших в коляске, а Джона на трехколесном велосипеде. Хотела бы я, чтобы у нас была такая няня! У меня ребятишки вечно вопят и дерутся, а она в две минуты их успокоила, натянула на них курточки, рейтузы, строго-настрого приказала не снимать перчаток, – и я вздохнуть не успела, как они уже скрылись из виду. Чувствую себя свободной женщиной! Но писать по-прежнему не могу.
– Отчего же? – спросила Мона.
– Все из-за того, что вокруг деревня! – с жестом отчаяния ответила Линн. – Понимаю, звучит глупо, но я всю жизнь прожила в большом городе, привыкла к шуму, движению, веселью, суете… А когда вокруг тихо и ничего не происходит, писать не получается. Мне не раз говорили: «Линн Арчер, вам стоит уехать на полгодика в деревню – там, в тишине и покое, вы напишете великолепную книгу!» Я и сама так думала, пока не переехала сюда. И что же? Оказалось, все мое творчество замешано на вечеринках и коктейлях, а если вокруг ничего интересного нет, я и текст для почтовой открытки составить не в силах!
– Да, не повезло вам, – заметила Мона.
– Не повезло? Да я просто в отчаянии, – ответила Линн. – Хотите сигарету? – Она встала и пересекла комнату – стройная энергичная женщина в синих домашних брюках и вишневом свитере. – Я вас не утомляю своими жалобами?
– Что вы! – ответила Мона. – Как говорится, приятно послушать о чужих несчастьях, чтобы отвлечься от собственных. Пожалуйста, продолжайте.
– В моей собственной истории ничего увлекательного нет, – сказала Линн. – Случись мне написать книгу о себе, читатели умерли бы от скуки, а единственным покупателем нового романа стала бы моя матушка. Весь сюжет состоял бы из одного слова, чертовски распространенного в английской лексике, – самого отвратительного слова на свете!
– Какого же? – спросила Мона.
– «Долги», – ответила Линн. – Долги, долги, долги! Мы с Биллом по уши в долгах. Только нам показалось, что вот-вот расплатимся, как фрицы разбомбили наш лондонский дом и пришлось залезать в новые долги, чтобы как-то наладить жизнь заново. Подозреваю, что в долг нас и похоронят. Впрочем, если Билл получит повышение, можно надеяться, что через пару лет расплатимся, но ведь все это время нам еще нужно что-то есть!
– А чтобы кормить семью, вам надо писать?
– Вот именно. А я не могу! Не могу, и все! Невозможно. Сегодня утром пришло письмо от издателя – просит прислать ему развернутый план романа. Развернутый план! А я еще и сюжета не знаю! И где в этой дыре найти сюжет? О чем писать – о любви двух кабачков на грядке? О том, как огурец отбил у помидора его помидорку? Говорю вам, я погибаю!
– Глупости! – решительно сказала Мона. – Не верю, что мастерство писателя полностью зависит от внешних впечатлений. Ведь ваш талант остался при вас! Все, что вам нужно, – проникнуться здешней атмосферой.
– Как у вас все просто! – саркастически ответила Линн. – Да знаете ли вы, что я тут несколько месяцев души живой не видела, кроме вашей матушки (она у вас ангел, конечно), вас и доктора Хаулетта? Билл ночует дома три-четыре раза в неделю, все остальное время он занят на аэродроме. Сослуживцев своих к нам приглашает очень редко – все они сильно заняты по службе. А когда приглашает, нам практически нечем их угостить. Это, впрочем, не так уж важно – было бы о чем писать! Но проблема в том, что никаких идей они мне не подают. Все молодые ребята, такие простые, смелые, честные, открытые… словом, такие хорошие люди, что и сказать о них нечего!
– Бедная миссис Арчер! – рассмеялась Мона.
– Бога ради, зовите меня Линн! – с внезапным раздражением воскликнула хозяйка. – Вот что еще меня убивает в деревне – эта ужасная чопорность. Наверное, надо здесь лет шесть прожить, чтобы меня начали звать по имени.
– Дорогая моя, я очень вам сочувствую, – проговорила Мона. – Мне это чувство знакомо. Когда-то и я считала, что обречена состариться и умереть в этой тоскливой дыре, где ровно ничего не происходит, в то время как все интересное случается где-то в других местах! Тогда мне было семнадцать лет. И в самом деле, в жизни моей тогда еще не произошло никаких драматических событий. Самое интересное, что у нас случалось, – это, бывало, какой-нибудь мальчик из церковного хора на службе упадет в обморок от духоты или корова сорвется с привязи, забредет в чей-нибудь сад и съест цветы с клумбы.
– Тогда вы меня понимаете, – ответила Линн. – Но что же мне делать? Вернуться в Лондон с детьми я не могу. Видите ли, может, я и сумасшедшая, но не мыслю жизни без своих ребятишек.
– Неудивительно. У вас очаровательные малыши – все трое как будто вышли из сказки.
– Да, вы меня понимаете! Хватит с нас одного прямого попадания. Слава богу, когда нас разбомбили, мы все сидели в убежище, – но где гарантия, что и в следующий раз так повезет? И потом, Билл должен оставаться здесь – а я ни за что его не покину!
Когда Линн заговорила о муже, лицо ее просияло.
«Она его любит!» – подумала Мона.
– Что ж, тогда надо что-то придумать, – проговорила она вслух. – Вопрос – что? Не пробовали ли вы познакомиться с кем-нибудь из местных? В жизни любого человека, даже в деревне, есть свои истории – нужно только уметь их находить.
– Какие еще истории? – с неохотой спросила Линн.
– Например, могу рассказать вам о викарии и его жене.
И Мона коротко, но красочно пересказала Линн историю семейной жизни Стенли и Мейвис Гантеров.
Удивительно, что история эта была на три четверти правдивой: хотя ни муж, ни жена никогда ни с кем не делились интимными подробностями своей биографии, люди все равно как-то обо всем узнали.
Неосторожное словцо здесь, случайно оброненный намек там, болтовня тех, кто знал мужа или жену с детства, – так и сложилась история, в целом недалеко отстоящая от истины.
Линн слушала, забравшись с ногами на диван, не спуская с Моны внимательных темных глаз.
– Интересно! – заметила она. – И что же, она в самом деле тиранит мужа?
– Как сущая ведьма! – отвечала Мона. – Стоит ему чем-то ей не угодить – и она пускается, например, на такой трюк: в церкви, играя на органе, нарочно начинает играть все медленнее и медленнее. Знает, как это его злит! А когда она по-настоящему зла – играет не тот гимн, какой положено, отговариваясь тем, что, мол, захватила из дома не те ноты. Бедный Стенли Гантер объявляет название гимна… и тишина. Пауза затягивается. Наконец жена наклоняется к кому-нибудь из хора и что-то шепчет ему на ухо. Хорист идет через всю церковь к викарию и сообщает ему, что сегодня будет играться другой гимн. Прочие хористы фыркают в кулак – они прекрасно понимают, что происходит, как и все прихожане, как и сам Стенли Гантер. Но бедняга мужественно улыбается и объявляет другой гимн.
– Обязательно схожу в церковь в воскресенье, – сказала Линн. – Я и не представляла, что там могут разыгрываться такие сцены!
– На самом деле это не слишком-то весело. Ведь Стенли был когда-то незаурядным человеком. Когда он только приехал к нам, помню, как его все занимало. Он сколотил в деревне крикетную команду, стал ее капитаном, мы играли с соседними деревнями и выигрывали. Организовал занятия спортом для детей – и там тоже добился успехов. Наша спортивная школа прославилась на мили вокруг, на соревнования зрители приезжали издалека, давали призы… Но постепенно он утратил к этому интерес – и все развалилось.
– Неудивительно. Но расскажите что-нибудь еще! Не могу описать, как мне интересно вас слушать!
– Хорошо, расскажу про няню, – ответила Мона. – С первого взгляда кажется, ну что в ней может быть интересного? Самая обыкновенная старуха, своих детей нет, всю жизнь присматривает за чужими и ничем больше не интересуется. А в действительности жизнь нашей няни похожа на роман. Начнем с того, что родилась она в спасательной шлюпке.
– Правда?
– Чистая правда, – ответила Мона. – Корабль, на котором плыли ее родители, затонул. Войны тогда, конечно, не было – он напоролся на риф или что-то в этом роде. Словом, отец ее утонул, а мать спаслась; но от потрясения у нее начались роды, и няня родилась в шлюпке, за несколько часов до того, как их подобрали и спасли. Ее привезли в Англию, выросла она в деревушке неподалеку отсюда. Когда подросла, родственники решили отдать ее в услужение. Она выбрала ходить за детьми. Устроилась на службу в семью офицера, служившего в Индии, и отправилась в Индию вместе с хозяевами. Они жили на севере Индии как раз в то время, когда там вспыхнул мятеж. Подробностей я уже не помню – спросите няню, она сама вам все расскажет. Но больше недели они сидели в губернаторском доме, осажденные мятежниками, съели все припасы до последней крошки и уже прощались с жизнью, когда подоспела подмога.
Несколько лет спустя она вернулась на родину и поступила к маме, тогда беременной мною. Когда мне было года два, няня влюбилась. Но избранник ее был простой батрак, и ее родня сочла это мезальянсом. Жених решил ехать в Австралию, чтобы там сколотить состояние и вернуться богатым человеком, а она пообещала ждать его возвращения. Он сел на корабль… и больше она ничего о нем не слышала. Что с ним случилось, мы так и не знаем, но, мне кажется, няня до сих пор верит, что когда-нибудь он к ней вернется.
– Хорошо бы и вправду вернулся! – воскликнула Линн.
– Боюсь, на это надежды мало, – ответила Мона. – Скорее всего, его убили или просто сгинул где-то. Но няня и сейчас ходит по гадалкам и прорицательницам, чтобы узнать его судьбу. Стоит в округе появиться цыганам – непременно встретишь цыганку у нас на кухне и увидишь, как она гадает няне на ее жениха.
– Должно быть, вы правы, – задумчиво проговорила Линн. – Повсюду есть свои истории – я просто до сих пор их не искала.
– Разумеется.
– А как насчет вашей истории?
Мона поспешно поднялась с места.
– Ну нет, сегодня я уже достаточно наболтала! И потом, моя история слишком сложна и запутанна – хорошего романа из нее не выйдет.
– И все же мне хотелось бы послушать, – настаивала Линн.
– Тогда вам придется подождать, – ответила Мона. – Может быть, как-нибудь, когда буду в настроении пооткровенничать, но не сейчас. А теперь вам пора за работу. Няня вот-вот вернется, и дома у вас снова начнется ералаш.
– В самом деле, – рассмеялась Линн. – Спасибо вам! Приходите еще! После разговора с вами я чувствую себя другим человеком.
Мона попрощалась и вышла на улицу.
«Интересно, какой роман она написала бы обо мне? – думала она. – Что ж… возможно, когда-нибудь я найду в себе силы рассказать кому-то о Лайонеле. Может быть, расскажу Линн».
Ей казалось, говорить об этом с малознакомым человеком будет легче, чем с кем-то из близких. Но не сейчас… сейчас, чувствовала она, любая попытка поделиться своим горем обернется для нее слезами.
Та оцепенелость чувств, с которой она приехала в Англию, отступила – теперь ее эмоции в любой миг готовы были вырваться наружу.
«Хватит об этом думать! – приказала она себе. – Забудь о прошлом, не тревожься о будущем – учись жить в настоящем!»
Надо постараться развить в себе интерес к окружающим. Она любит Дороти, ей понравилась Линн Арчер; наверняка найдутся здесь и другие симпатичные люди. Ведь сама она только что советовала Линн интересоваться чужими историями!
Увы, давать хорошие советы другим куда легче, чем следовать им самой.
На миг ей показалось, что усаженная деревьями аллея и Аббатство в конце ее – лишь сон или мираж, что сейчас она проснется – проснется в объятиях Лайонела…
Но рассудок холодно и логично вернул ее к действительности. Лайонела больше нет. Он умер и лежит в земле. А ей предстоит доживать жизнь без него – длинную, одинокую, серую жизнь, такую же унылую, как раскисшая дорога под ее ногами.
Глава девятая
«Как все-таки хороша Англия!» – думала Мона.
Она замерла на миг, любуясь открывшимся перед ней пейзажем. Солнце садилось, окрасив западный край неба розовым сиянием.
Над полями сгустился легкий туман, и в нем, словно на старинной гравюре, чернели оголенные ветви деревьев; но над озером воздух был чист и прозрачен.
Озеро раскинулось перед Моной, словно зеркало из расплавленного серебра. По берегам его плескались и ныряли утки, а ближе к середине по озерной глади величественно, почти невесомо скользили белоснежные лебеди.
На противоположном берегу высился особняк Коббл-Парк – громада красного кирпича елизаветинской постройки, с многоступенчатыми лестницами крыш и башенками труб, а вокруг него – старая тисовая изгородь. В лучах закатного солнца особняк выглядел величественным и немного нереальным, словно сложный геометрический чертеж.
И как будто для того, чтобы добавить последний штрих к этому чудесному и истинно английскому виду, стая голубей вспорхнула с конька крыши и закружилась над флагом, лениво колеблющимся в порывах легкого ветерка.
Стоя здесь и любуясь этой красотой, трудно было поверить, что весь мир охвачен войной, свирепой и неумолимой, что в любой миг вся мощь современных орудий смерти может обрушиться и на этот «зеленый мирный край».
«Словно в кошмарном сне, когда никак не можешь проснуться», – подумала Мона.
Ей вспомнилось недавнее путешествие через Атлантику. Днем пассажиры делали вид, что им все нипочем, но вскакивали и испуганно озирались при любом неожиданном звуке. А ночью Мона плохо спала, в любой миг ожидая сигнала тревоги, по которому нужно будет вскакивать и бежать к шлюпкам, спасаясь от грозящей гибели.
Но здесь, в Англии, хоть многие города и села несли на себе уродливые шрамы войны, остались и мирные, не тронутые бедой места – такие как это.
Из размышлений о красоте и покое, царящим в поместье Майкла, Мону вывел автомобильный гудок. Армейский грузовик защитной окраски, набитый солдатами, промчался мимо нее и свернул к дому.
Тут Мона вспомнила, что половину своего особняка Майкл отдал под нужды армии. Лишь теперь она заметила новые, необычные черты знакомого пейзажа: огневую точку на берегу озера, несколько складов боеприпасов между деревьями, окружающими аллею. Да и сама аллея совсем разбита – должно быть, по ней часто ездят тяжелые грузовики.
Даже здесь ни на минуту нельзя забыть о войне.
Мона двинулась дальше. Чем ближе подходила она к Коббл-Парку, тем разительнее действовала на нее красота старинного особняка. Как будто бы этот дом властно требовал от нее: запомни меня – запомни на случай, если больше мы не свидимся.
Дверь открыл старик дворецкий, служивший Меррилам со времен детства Майкла. Сейчас он почти совсем оглох и с трудом ходил из-за ревматизма.
– Бейтс, где майор? – спросила его Мона.
– В библиотеке, миледи. По крайней мере, последний раз я его видел там.
– Я пройду, – сказала Мона. – Объявлять не нужно, майор меня ждет.
Она прошла по широким коридорам, украшенным картинами старых мастеров, через просторную гостиную с высоким потолком: когда-то здесь была роскошная зала, но Майкл предпочел превратить ее в обычную жилую комнату. Наконец Мона добралась до библиотеки – небольшого помещения с рядами книг от пола до потолка. Здесь Майкл обыкновенно работал; здесь было его личное святилище.
Мона открыла дверь и, услышав голоса, с удивлением поняла, что Майкл не один.
Обычно, зная о ее приходе, он выходил ее встретить, но сегодня, как видно, был занят с кем-то другим.
Первое, что увидела Мона, – девушку с толстой белокурой косой, обвитой вокруг изящной головки. Огромные глаза девушки смотрели на нее с удивлением и даже некоторым испугом. Майкл поднялся из-за письменного стола и пошел навстречу гостье.
– Здравствуй, Мона! – поздоровался он. – Извини, я был занят, поэтому тебя не встретил. Со Стеллой Ферлейс ты, наверное, еще не знакома. Мисс Ферлейс – леди Карсдейл. С тех пор как мой Гэллап ушел на фронт, Стелла управляет ближайшей к дому фермой.
«Так она из Земледельческой дружины!» – подумала Мона. Теперь она заметила на зеленом джемпере девушки форменный значок.
– Здравствуйте! – проговорила она, протягивая руку. – Надеюсь, майор Меррил не слишком строго вами командует?
– Что вы, совсем нет! – ответила Стелла Ферлейс.
Мона заметила, что говорит она тихо и робко.
«Какая хорошенькая! – подумала она. – Просто Юнона в форме».
– Нашими дружинницами командовать незачем, – с улыбкой добавил Майкл. – Свое дело они прекрасно знают, и мои указания им не требуются. Откровенно говоря, посмотрев, как они работают, я начинаю подозревать, что Гэллап и многие другие мои работники в последние годы зря ели свой хлеб.
– У меня много дел, я, пожалуй, пойду, – проговорила Стелла Ферлейс. – Спасибо вам, майор Меррил.
– Увидимся утром, Стелла, – ответил Майкл, провожая ее до дверей. – Найдете дорогу обратно?
– Теперь, наверное, найду, – ответила Стелла, – хотя, по совести сказать, никогда еще я не бывала в таком огромном доме. – Она робко улыбнулась Майклу, затем перевела взгляд на Мону. – До свиданья, леди Карсдейл.
– До свиданья, – ответила Мона.
Она подошла к камину и удобно устроилась в кожаном кресле с высокой спинкой. Когда Майкл закрыл дверь, Мона обвиняюще повернулась к нему:
– Так-так, оказывается, у тебя есть свои секреты! И как же тебе удается прятать от всех такую красавицу?
Майкл рассмеялся:
– А ты раньше не видела Стеллу? Хороша, правда? Она живет здесь, у меня.
– Бог ты мой! Что скажет миссис Гантер?!
– Ничего она не скажет. Стелла ночует в одной комнате с экономкой, а строгий нрав моей миссис Микерс всей деревне известен. Мне всегда казалось, что она происходит из семейства Гранди [8]8
Миссис Гранди – воплощение светских условностей. Это имя, которое постоянно упоминается в старинной комедии Томаса Мортона, хотя сама миссис Гранди так и не появляется на сцене, стало в Англии нарицательным.
[Закрыть].
– Так прекрасная Стелла – твоя единственная постоялица? Или у тебя тут целый гарем?
– Еще четыре девушки живут здесь, и еще шестеро расквартированы в деревне.
– Очень, очень любопытно! Ну, расскажи мне о прелестной Стелле. Кто она, откуда?
– Я сам почти ничего о ней не знаю. Она скромница и молчунья, как говорится, все держит при себе. Насколько я понял, она из Девоншира, отец у нее адвокат; жила она тихо и скромно, но, когда началась война, записалась в Земледельческую дружину. К делу она подошла ответственно – для начала окончила курсы в агрономическом институте и сдала экзамены, так что хорошо понимает, что делает. Вообще она хорошо образованна и, что важнее, умна.
– Просто совершенство ходячее, – пробормотала Мона.
Неожиданное раздражение в собственном голосе удивило ее саму. Почему-то ей не понравилось, что Майкл говорит об этой девушке с явным интересом и симпатией.
Бывая рядом с Майклом, она прилагала все силы, чтобы он обращал внимание в первую очередь на нее, и в последние несколько недель ей это, кажется, вполне удавалось.
Однако Майкл не переставал ее удивлять.
Он изменился – в этом сомнений не было; Мона подмечала в нем все новые черточки, которых прежде и заподозрить не могла.
Например, он вдруг оказался внимательным и чутким.
Взять хотя бы тот вечер, когда она попросила его угостить ее и Хаулеттов ужином в Бедфорде. Без лишних слов он прекрасно понял, что от него требуется, и с первой же секунды встречи легко, естественно, без натуги создал нужную атмосферу.
Он заказал отличный ужин и много выпивки – и осыпал комплиментами Дороти Хаулетт, чувствовавшую себя немного неловко в своих заемных нарядах.
Мона одолжила ей платье и шубу – по словам Дороти, такую тяжелую, что в ней и не повернешься. Однако, одевшись по-праздничному и отправившись развлекаться, Дороти как будто лет на десять помолодела. На несколько часов она позволила себе забыть и о детях, и об ОПФ, и о прочих своих заботах.
Новая Дороти – юная, хорошенькая и веселая – сидела рядом с мужем, нежно сжимая его руку, проливала слезы над сентиментальным финалом фильма, а потом без долгих уговоров согласилась отправиться в гостиницу, выпить еще по рюмочке и поболтать, прежде чем разъезжаться по домам.
Мона была благодарна Майклу за этот вечер.
Она опасалась, что он будет обращать внимание только на нее, а с Дороти, которую видел каждый день, станет обращаться с обычной небрежной вежливостью.
Но Майкл прекрасно понял, что от него требуется, – он великолепно сыграл свою роль, и вечер превзошел все ожидания.
Расчувствовался даже доктор. На полпути к Литтл-Кобблу он остановил машину, крепко обнял сонную, но довольную жену и нежно ее поцеловал.
– Я не слишком хороший муж, Дот, – прошептал он, – но ты же помнишь, что я тебя люблю, правда?
Она взглянула в его лицо, слабо освещенное огоньками приборной доски.
– Сам знаешь – зачем же спрашивать?
– Я виноват в том, что слишком редко тебя об этом спрашиваю, – ответил Артур Хаулетт. – Когда вырастет наша дочь, возьму с нее обещание не выходить замуж за врача. Люди нашей профессии так заботятся о чужих семьях, что порой забывают о своей собственной.
– Артур, это неправда! – возразила Дороти, любящая жена. – Ты чудесный муж и отец, просто… просто слишком много работаешь.
– И поэтому то вас не замечаю, то рычу на вас, как медведь. Знаю, знаю. Но, Дот, старушка, потерпи меня еще немного, а?
– Конечно, глупый мой старичок!
И она нежно его обняла.
Он осторожно погладил мех ее шубы, одолженной Моной.
– Видит бог, как хотел бы я что-нибудь такое тебе подарить. Черт, как же ненавижу бедность и все, что с ней связано!
– Артур! – воскликнула Дот, не зная, смеяться или плакать.
Никогда еще она не слышала, чтобы муж жаловался на бедность. И однако сразу поняла: в такой неуклюжей манере он пытается сказать, что сам хотел бы дарить ей дорогие подарки и страдает оттого, что не может себе этого позволить. Но Артур уже заводил мотор.
– Ну что, домой и в постель? – спросил он.
– Да, – ответила его жена. – Чудесный был вечер, правда? Надеюсь, с детьми все в порядке.
До дома они доехали в молчании; только уже выходя из машины, Дороти проговорила сонно:
– Хотела бы я, чтобы Мона вышла за Майкла! Прекрасная пара, правда?
И, погрузившись в свои мысли, едва расслышала ответ мужа:
– Господи боже! Ох уж эти женщины – все бы им всех сватать и женить!
Да, думала Мона, Майкл тем вечером был просто великолепен.
Глядя на него, она гадала, как относится он в глубине души к ее желанию принести в дом Хаулеттов радость, вернуть им то, что сама она мысленно называла солнечным светом.
Быть может, он считает, что напрасно она лезет в чужую жизнь? Кажется, его это забавляет; и все же она инстинктивно чувствовала, что многое из того, что она говорит и делает, Майклу представляется сомнительным.
Он никогда с ней не спорил, выполнял все ее желания; однако всякий раз, как они оказывались вместе, Мона ощущала, что он держится чуть отстраненно, словно глядит на ее действия со стороны, оценивает их и – чувствовала она с неудовольствием – мысленно критикует.
– О чем думаешь? – спросила Мона.
Она заметила, что Майкл хмурится, закуривая сигарету.
– О том, что в Бланхеме, говорят, обнаружился случай ящура, – ответил он. – Не слишком-то весело, если по соседству с нами начнется эпидемия.
Мона промолчала, и Майкл улыбнулся ей.
– Прости, что надоедаю тебе разговорами о сельском хозяйстве.
– Вовсе ты мне не надоедаешь, – ответила Мона. – Пожалуйста, Майкл, не говори так! Если бы ты знал, как это раздражает!
– Почему же? – спросил он.
– А ты не понимаешь, что это оскорбительно? – продолжала Мона. – С девушкой вроде Стеллы Ферлейс, очень хорошенькой, но не накрашенной и плохо одетой – или, если хочешь, скромно одетой, – люди вроде тебя с удовольствием говорят и о коровах, и о картошке, и бог знает о чем еще – и не сомневаются, что ей интересно! Так вот, мне тоже интересно. Но я выгляжу как светская дама, и все считают, что со мной надо говорить о ночных клубах и о черной икре. Не могу тебе передать, как это нудно – особенно в исполнении людей, ничего не знающих ни о том, ни о другом!
Майкл расхохотался.
– Смейся на здоровье, – горячо продолжала Мона, – но меня это просто бесит! Каждый из нас склонен говорить о том, чем занимается, чем хорошо владеет, – иначе и быть не может. И когда люди пытаются рассуждать о том, чего не знают… Если бы ты знал, как это нудно и противно!
– Если, боже сохрани, у нас начнется ящур, – пообещал ей Майкл, – ты об этом узнаешь во всех подробностях!
Мона поняла, что он над ней подшучивает.
– Будешь надо мной смеяться – уйду! – пригрозила она.
– Что ты, я никогда над тобой не смеюсь!
Он встал и, подойдя к огню, остановился у нее за спиной. А потом удивил ее – взял ее руку и принялся задумчиво ее рассматривать.
В его жесте не было нежности или ласки – он просто рассеянно смотрел на тонкие пальчики с ухоженными розовыми ногтями, затем перевернул ее руку ладонью вверх и всмотрелся в линии на ладони.
– Интересно бы знать, что здесь написано? – проговорил он. – Тебе никогда не гадали по руке?
– Много раз, – ответила Мона. – Все предсказания противоречили друг другу, и ни одно не имело отношения к реальности – может быть, кроме одного.
– И что же сказала тебе эта гадалка?
– Гадальщик. Это был египтянин, он сидел на ступенях «Винтер-Палас-отеля» в Луксоре. Вот что он сказал: «Сейчас над тобой светит солнце – но ты во тьме. Настанет день, когда тебя окружит тьма, когда над головой твоей нависнет черная туча, – и тогда ты обретешь солнце».
Наступило короткое молчание.
– Все эти предсказатели любят наводить тень на плетень, – шутливо сказал наконец Майкл и отпустил ее руку.
Моне показалось, что он хотел о чем-то еще спросить, но решил промолчать.
Быть может, не понимал, почему, живя на яркой стороне, она в то же время пребывала во тьме уныния? Что ж, она могла бы ответить, что по крайней мере здесь гадальщик не ошибся.
В то время она была глубоко несчастна.
Как она ненавидела Египет! И однако в памяти ее он остался яркой, красочной страной: золотые, пропитанные солнцем пустыни, голубое сверкание Нила, легкая дымка жары в воздухе и далекое мерцание миражей, поднимающихся от горячих песков.
Ей вспомнились пронзительные крики туземцев на верблюдах, вопли арабских мальчишек, дерущихся в пыли, вечерние призывы муэдзинов, созывающих народ на молитву с вершин стройных минаретов, и еще – неразлучная со всем этим тоска, бесконечная досада, желание бежать…
Тряхнув головой, Мона повернулась к окну.
– Ладно, хватит о прошлом, – проговорила она. – Эта тема на меня тоску наводит. А о будущем гадать – еще тоскливее. Может быть, пойдем прогуляемся?
– Уже поздно, – ответил Майкл. – А кроме того, в зале нас ждет чай, и я хочу тебя кое с кем познакомить.
– С кем? – с любопытством спросила Мона.
– С моей тетей, – ответил Майкл. – Она приехала ко мне погостить. Закрыла свой лондонский дом и теперь объезжает всех племянников и племянниц.
– Звучит внушительно. И какая она?
– Я бы сказал, типичная тетушка.
– Правда? Может, мне лучше сбегать домой, переодеться во что-нибудь кружевное и сиреневое?
– Ты и так хороша, – успокоил ее Майкл, пристально взглянув на ее юбку из клетчатой шотландки и короткую бобровую шубу.
– Что ж, любопытно будет с ней познакомиться, – заметила Мона. – Странно, почему-то мне не приходило в голову, что у тебя много родни.
– Звучит довольно обидно, тебе не кажется? – проворчал Майкл.
– Ох, какие мы чувствительные! А по-моему, это комплимент. Я своих родственников всегда терпеть не могла.
«Кроме одного, – шепнуло ей сердце. – Кроме одного».
Майкл открыл дверь, и они вышли в просторную гостиную. На столике перед большим открытым камином, рядом с которым на стальной подставке для дров лежала целая поленница, был накрыт чай.
За столиком сидела женщина – небольшого роста, с тщательно уложенными седыми волосами. Руки ее, порхающие над чайными чашками, блистали кольцами.
С первого взгляда она казалась старушкой; со второго взгляда Моне пришли на ум слова: «Женщина без возраста».
Она держалась с безупречным достоинством; однако, уже здороваясь с ней, Мона обратила внимание на огонек любопытства в ее выразительных глазах и на вдумчивый проницательный взгляд.
– Тетя Ада, – проговорил Майкл, – это леди Карсдейл, о которой я тебе столько рассказывал. Мона – миссис Уиндлшем, моя тетушка.
– Добрый день! – проговорила тетушка Майкла. – Много о вас наслышана… и не надо так на меня смотреть, уверяю вас, я слышала только хорошее! Терпеть не могу людей, которые сразу этого не уточняют! «Я о вас много наслышан», – говорят они, и собеседник вынужден гадать, что они такое слышали и не следует ли ему позаботиться о том, чтобы опровергнуть эти толки.
Мона рассмеялась.
– В наших краях обо мне немало сплетничают, – ответила она, – и я вовсе не уверена, что говорят только хорошее. Майкл вам не рассказывал, что в Литтл-Коббле меня считают чем-то вроде заблудшей овцы?
– Ничего подобного, – ответила миссис Уиндлшем. – Он мне говорил, что вы замечательная красавица, и, должна вам сразу сказать, я с этим совершенно согласна.
– Благодарю вас, – ответила Мона. – Вы очень добры ко мне. Майкл, можно мне вон тот пончик?
– Пожалуйста. Только, может быть, после таких комплиментов тебе лучше не есть сладкого? – улыбнулся он. Затем, передав блюдо с пончиками тетушке, добавил: – Услышав, что ко мне приехала погостить тетя, Мона собралась бежать домой и переодеться в сиреневое и кружевное.
Миссис Уиндлшем от души рассмеялась.
– При словах «тетя Майкла Меррила» люди вечно воображают себе какую-то суровую старуху в корсете и с турнюром, – ответила она. – Должно быть, что-то в нашем Майкле вызывает у них такие ассоциации!
Мона рассмеялась, а Майкл проворчал:
– Ну вот, началось! Теперь вы обе объединитесь против меня. Так нечестно! Тетя Ада, я-то ждал, что хотя бы вы будете ко мне добры.
– Добра? – переспросила тетя Ада. – Давненько никто не просил меня быть доброй! В наше время это не принято. Все ждут друг от друга высказываний смелых, неординарных, остроумных, но никак не добрых. Не правда ли, леди Карсдейл?
